28 июня 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 121-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Екатерина Калугина и Фёдор Вяткин. Разбирали Павел Автоменко-Прайс, Ирина Кадочникова, Андрей Сергеев, Ирина Чуднова (очно), Ольга Аникина, Григорий Батрынча, Алексей Колесниченко, Леонид Костюков (заочно), а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем подборку стихотворений Фёдора Вяткина и рецензии Ирины Кадочниковой, Павла Автоменко-Прайса, Андрея Сергеева, Леонида Костюкова, Алексея Колесниченко, Ольги Аникиной и Бориса Кутенкова о ней.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Екатерины Калугиной читайте в этом же номере «Формаслова».
Рецензия 1. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
Если бы мне нужно было придумать название рецензии на подборку Федора Вяткина, я бы назвала её «всепьянительность свободы». Следуя традиции обэриутов, идя по пути абсурда, языковой игры, автор совмещает далёкие понятия («дрожжи и дружба»), нарушает причинно-следственные связи («в тыквенном соке — крах человечества / и победа кондуктора»), расшатывает идиомы («пришёл увидел не помог», «так закалялась ночь»), встраивает расхожие цитаты в неожиданный контекст («хлеб замотан этиленом / словно венчиком из роз»), работает с разными видами остранения, совмещает высокий, книжный регистр («скрижали») с бытовым («кабачки»), использует канцелярские обороты («какова стоимость слуги»), разговорные междометия («хех»), мифологические («Хронос», «Левиафан», «Фемида») и фольклорные образы («кот-баюн»), создаёт самобытные метафоры («вот голубь-фонарик слабеет / пещера темнит»). Автор словно наслаждается этой своей способностью миксовать всё со всем. Для него не существует ограничений, правил: «мы не знали прежних правил / и в черёмуховом рае / неучтённый китикет / не купили — своровали». В рамках такой поэтики даже неточные рифмы, которые могли бы выглядеть как небрежность («сна — уста», «хлеба — этиленом»), выглядят уместно, они не слышатся как неточные.
Строки склеиваются по принципу монтажа: «дрожжи и дружба / другие монеты / царская водка в разбитый стакан / сонный доводчик и новое лето / мой самый любимый / Левиафан». Возникает одновременно и эффект фрагментарности, и эффект удивительного единства. Эту поэтику можно сопоставить с поэтикой Виктора Iванiва, Николая Кононова. Поэтика Фёдора — герметичная, сюрреальная, и поэзия здесь возникает в языковых и семантических сдвигах, в разрывах причинно-следственных связей, в калейдоскопичности образов: «кораблик не будет сегодня распятым / и рыба пугливость забыв окрыляет / себя и шкап макияжный и тушь / и маленький гений пришельцев нашёл». При этом у автора есть образное ядро — свой бестиарий («лошадь», «бельчонок», «пёс», «лисица», «медведь», «коровы», «барсуки») и своя флористическая символика («шиповник», «сакура», «монарда», «крапива», «роза», «мятлик», «пион, «мак» и т.д.). Сквозной сюжет — сюжет сада как рая, поиск этого рая («ты мне сразу расскажи / где лежат ключи от сада? / связь там будет? (хоть 2G)») и даже его изображение (стихотворение «в раю будет много одуванчиков…»). Интересно переосмысление лексемы «райотдел», которая подаётся как производное от «рая», а не от «района». И на фоне этого изображения рая — тревожные ноты, намекающие на опасность, трагическое будущее: «будет скоро много слёз». В этих стихах есть социальный подтекст, диалог с реальностью, закамуфлированный плотной метафоричной образностью, даже вкраплениями эзопова языка: «к разрухе приходили с сыром», «конец приговора / последней молитвы / храбрится бельчонок / но медленный крик», «мы ушли — как из подвала / воздух стиснул крик истошный — / неопознанный объект!», «он входит в сад там полиуретан / там нефть и кровь и плюшевые мишки».
Текст про бездну — ключевой. «Рай — бездна» — важная дихотомия в этой подборке.
Вспомнилась метафора Александра Переверзина — «ежедневная пропасть». Вот и в этих стихах тоже чувствуется дыхание пропасти, разлом, это делает высказывание драматичным, подлинным, а не исключительно игровым. Автор нашёл свой путь, интересно, как эта поэтика будет развиваться.
Рецензия 2. Павел Автоменко-Прайс о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
На первый взгляд, стихотворения в этой подборке кажутся нарочито неправильными, имитирующими непрофессиональную или скорее детскую речь, но мне кажется, таким образом Фёдор пытается обнажать более глубокие экзистенциальные пласты в своих текстах. Её основные опоры — наивная оптика, синтаксический разрыв, оксюморонная метафорика и ресакрализация обыденного.
Выглядит так, что эта нарочитая неправильность синтаксиса и кажущаяся алогичность или же уменьшительно-ласкательные суффиксы и наивность помещаются местами в противоположный контекст.
а лошадь кушала овёс
о мире ничего не зная
Или:
простой кораблик на заборе
нарисован рукою небесной
и девушка с помпоном пушистым
винтовкой опустила взгляд
Интонация детского стишка, считалки или колыбельной сталкивается с образами, которые этой интонации не соответствуют: «скотина тоже человек», «вскрыли наш уютный склеп», «спасение рода / садов пирамид». Разрыв между тоном и содержанием создаёт некий эффект остранения: привычные формы речи применяются к опыту, но этот опыт отказывается в них помещаться, даёт трещину. Животные и растения обладают памятью и аффектом, а люди, напротив, по большей части овеществлены.
При этом лирический субъект Вяткина избегает прямого говорения, чаще маскируясь либо за коллективным «мы» («мы ушли — как из подвала»), либо за безличными конструкциями («пришёл увидел не помог»), либо вовсе передоверяет речь зверям, растениям и вещам. Когда появляется «я», оно почти всегда редуцировано или раздвоено:
ты пристанище молчаний
я соратник пустоты
Вяткин в этой подборке создает сложную полифоническую конструкцию под маской «простого стихотворчества». Она одновременно апеллирует к архаическому, фольклорному слою сознания и к постмодернистской фрагментарности, не сливаясь ни с тем, ни с другим. Центральный жест подборки, как мне кажется, — реабилитация уязвимого, невзрослого, изгнанного. Автор собирает осколки разрушенного гуманизма (Библия, Данте, Левиафан, Фемида, Сартр, Лютер) и пытается приставить их к сегодняшнему «пейзажу после битвы». Его лирический герой — «бельчонок» или «маленький медведь», который, не создав условного протестантства (т. е. не сумев реформировать мир), уходит в себя, чтобы сажать кабачки и смотреть в говорящую бездну.
И когда бездна ничего не отвечает, тишина заполняется цветами и звериным теплом, которые и становятся единственным противоядием от «тыквенного сока».
Рецензия 3. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
Поэтика Фёдора Вяткина зиждется на абсурде обэриутского толка, густо смешанном порой с городским фольклором, порой и вовсе с дадаистскими экспериментами случайного столкновения слов, что в какой-то степени подчёркивается иллюстрированием стихотворений в его телеграм-канале коллажами, в общем-то и популяризированными теми самыми дадаистами. Можно искать природу его поэтики в продолжении традиций Олега Григорьева, можно проигнорировать это напрашивающееся сравнение — оно всё равно мало что даёт пониманию текстов, кроме очевидного и без оного обращения к теме инфантильного и детства, столь частых у современных молодых авторов. Недаром Лев Оборин упоминал Вяткина в контексте поколения Дарии Солдо, Софьи Дубровской, Стаса Мокина, Ариши Мистриди и Софьи Туман, хотя, очевидно, он и близко не схож ни с кем их них в своей манере письма.
Столкновения образов в его стихотворениях кажутся почти случайными, часто работают в калейдоскопическом порядке («места листая как картинки / Иду»), а потому приходится продираться через эти напластования, чтобы прийти к связующим смыслам. Первый текст представляется онирическим видением о рае лирического субъекта, которому предстоит вспомнить это, — он ищет ключи от сада, на это работает и самая очевидная отсылка в этой подборке — к блоковскому финалу «Двенадцати». Впрочем, не стоит обольщаться, поскольку образная система Вяткина принципиально не точная, работающая скорее по принципу смежности образов, — скажем, хлеб замотан не в полиэтилен, а в этилен, т. е. в горючий газ, что лишний раз подчёркивает образную систему постоянных переходов твёрдых, жидких и газообразных тел в этом стихотворении и переходов состояний и действий в подборке в целом.
Поиски и невозможность обретения утраченного рая, псевдодетский взгляд, сближающий и соединяющий вещи, казалось бы, несовместимые («в загоне дышится свежее / к разрухе приходили с сыром»), — то, что проходит красной нитью через эту подборку. Взгляд идёт как бы из бездны (в первую очередь, в тексте «имеющий талант к жизни»), и так и хочется прийти к выводу, что это возможный образ тех, кто мог по каким-то причинам так и не повзрослеть, исчезнуть внезапно, раствориться в снах. Но такая догадка мало чем будет обоснована, кроме отдельных строк: «был сон в котором живы мы», «мальчик — это сон печальный / подаяние зимы» или «нас нашли чужие лица / вскрыли наш уютный склеп». Мне лично сложно отделаться от ещё одного сравнения — с образом детей из Многогранника в компьютерной игре «Мор. Утопия», которые принципиально решили не взрослеть и заперлись в этом волшебном пространстве посреди бушующей эпидемии болезни неизвестного происхождения. И хотя это сравнение едва ли могло хоть где-то подразумеваться (я не знаю, знаком ли Вяткин с данной игрой), не могу не отметить случайные переклички. Впрочем, как и в Многограннике дети были не совсем детьми, а отказавшимися взрослеть людьми, так и здесь сведение разговора к детскому будет ошибочным:
от газели убежали
и увидели рассветы
в лужу посмотрели — дети
удивлялись нам в ответ
Тогда от лица кого пишет Вяткин? Вопрос без ответа.
Из более очевидного — преемственность к остранённому миру обэриутов, особенно в тексте «а лошадь кушала овёс…», который интонационно похож на Александра Введенского, причём переклички рождаются не только с хрестоматийным «Кругом возможно Бог», но и с детским «Мой конь стальной», где также возникает образ коня и паровоза (а ещё, заметим, велосипеда, который встречается в других стихотворениях). Противопоставления вообще характерны для стиля Вяткина, в том числе через категории «растения/животные-материальное» и «детское-взрослое», а через него к «свободное-обусловленное», которые могут оказаться тождественными:
эта золочёная трава
сохранит деревню вдруг
<…>
черной булавой горел
в крошку разбивал бетон
Или:
вот сакура вот вещие снежинки
и фрагментарные мещане
ночлег весеннего тепла
поёт
монарда листья окрыляет
огромным домом заставляет
песок напыщенный сидеть
Или в следующем тексте:
комета блестела и листья крапивы
уже не горели как раньше могли бы
обжечь на запястье рисунок свободы
Однако эти поиски свободы не приводят к желанному результату:
бельчонок храбрится
но медленный крик
Стихотворение обрывается.
Следующий за ним «в раю будет много одуванчиков…» представляется самым очевидным для трактовок в этой подборке, своего рода стихотворением-комментарием к авторским интенциям: он подчёркивает невозможность обретения рая, но при этом и земное, которое здесь так и называется, не является тем, от чего лирический субъект готов отказаться. Притом от этого инфантильного дискурса автор порой отходит, переходя к выводам:
ты просто очень маленький медведь
ты Лютер не создавший протестантства
Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад, постоянно мерцающий в пространстве стихотворений Вяткина:
кондуктор желает им это рассказать
но каждый раз нечаянно продаёт всех в рабство
теперь все городские числятся в разделе проданных
городские забыли как пахнет трава
Таким образом, пространство снов о рае (недаром в одном из текстов возникает Данте) оказывается невозможным. Или возможным только в поэтическом тексте, во снах:
Помнишь, мы мечтали?
Помнишь, мы искали? —
Так и не нашли.
Поэтика Фёдора Вяткина не всегда мне близка — многие тексты в силу авторского подхода представляются незаконченными, своего рода бесконечно множащимися эскизами, хоть и с несомненными поэтическими удачами. Безусловно, стихотворения получаются — и получаются хорошими, однако видится риск увязнуть в этой теме и так и не подойти к чему-то более оформленному, потому что сама по себе идея проекта этого корпуса исключает оформленность. Впрочем, не факт, что это когда-либо будет нужно автору.
Рецензия 4. Леонид Костюков о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
Чтобы определить генеральную поэтическую стратегию Федора Вяткина, по-моему, не надо долго морщить лоб. Это издавна называлось «идти за рифмой» и, с одной стороны, было явно предпочтительней, чем идти за смыслом. С другой же — ничего не мешает поэту (тому же Незнайке или Цветику) блюсти смысл и рифму одновременно. С третьей — уныло гнать смысловой ряд, и если брать его вне поэзии, что получится — нарратив? Назидание?
Вяткин выбирает такой путь — во главу угла ставится рифма, а смысл возникает сам собой, частично удивляя и автора. Не будем делать вид, что Вяткин это всё лично открыл или даже переоткрыл. Пока что мы в магазине готовых методов, и речь идёт о том, насколько органика автора отвечает такому строю письма.
Отвечает прекрасно. В стихах чувствуется игровой момент, такое буриме на одного. Этот веселый азарт передаётся через текст читателю, а 5 минут смеха = стакану сметаны. Впрочем, здесь не смех, а скорее улыбка. Но, уверен, и улыбку можно конвертировать во что-то вкусное и полезное.
Теперь, наверное, самое главное: как именно автор выбирает рифму (или строку) из 3-4 вариантов. Мне кажется, идёт второй выбор. То есть первый (или 2-3 первых) — слишком близко, ничего не произошло. Третий и далее — автор закопался, потеряны темп и лёгкость.
На фоне того, что всё замечательно, чего лично мне не хватило?
А) неудач;
Б) других стихов.
Фёдор Вяткин не вышел из зоны комфорта. Почему бы нет?
Рецензия 5. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
У Фёдора Вяткина есть сильные стихи, но сила их ощущается несколько заёмной. Открывающее подборку стихотворение ошеломляет первыми двумя строками:
у бездомных слух прибоя
шесть бесплатных порций сна
Но закрепить эффект не удаётся: «снег» и «уста», которые «порастрескались», уже ощущаются не как находка, а как поделка — пусть и крайне качественная. Автор находится в активном поиске собственного голоса, о чём свидетельствует то, что подборка расслаивается надвое: половина тяготеет к строгим двудольникам, половина — к гетероморфности, и половины эти друг на друга очень непохожи, ничто не выдаёт в них одного и того же нарратора, кроме, пожалуй, растительного орнамента по каёмке: тут кабачки, там тыквы, на фоне величаво плывёт Сырдарья.
Здесь хочется поговорить о том, что, вероятно, главная препона в поиске голоса, — необязательность. Чем больше в стихотворении необязательных слов — тем меньше в нём автора. При этом необязательное слово может быть результатом сложнейших поисков, тяжелейшей редактуры, осознанного выбора — в общем, чего угодно со знаком «плюс». Но необязательность от этого не исчезает — она никак не соотносится с трудом, она самостоятельное явление, как плесень в ванной или прецедент в судебной системе: появляется легко — вытравливать очень долго.
возьми брелок протри свои очки
в спиральный томос обрати скрижали
начни исход в себя, сажая кабачки
не бойся если здесь не понимали
Здесь, например, необязательность выдают не кабачки, хотя к чему бы, а деепричастие: оно в самый не подходящий момент ломает повелительную интонацию, сводя на нет весь пафос строфы, и следующая строка уже не может его вернуть. И из-за этого кажется, что «всепьянительность» в следующей строке тоже существует в ней исключительно для соблюдения метра — хотя зачем, если и до, и после он прекрасно себя чувствует в динамике.
При этом стихи — жутко талантливые.
говорят, где много хлеба
будет скоро много слёз
хлеб замотан этиленом
словно венчиком из роз
Это великолепная строфа — и ритмически, и акустически, и культурно-исторически. И далее «сонный доводчик», «бычки и бичёвка», «”хех” планетарного масштаба», «винтовкой опустила взгляд» — здесь столько поэтических удач, что, если их сконцентрировать, получившимся стихотворением можно не то что разбить окно — снести весь дом вместе с забором с простым корабликом, нарисованным рукою небесной. Только бы подчистить необязательное — и эти стихи засияют.
Вдогонку ещё одно субъективное замечание: краткострочный верлибр требует некоторой парадоксальности, стремление же Федора Вяткина к широким нарративам не даёт ей проявиться. Если сравнить в подборке два стоящих рядом стихотворения «имеющий талант к жизни…» и «кондуктор запрещает выходить на конечной…» — второму его «верлибрическая» сущность подходит значительно больше, чем первому, — именно потому, что они слишком похожи. Возможно, не нужно пытаться сделать их разными. Тогда, возможно, и голос станет похож на себя.
Рецензия 6. Ольга Аникина о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
Волею судеб и редакторов «Полёта разборов», сегодня в нём участвуют два поэта, умеющие хорошо обманывать читательское ожидание и использующие эффект неожиданной метафоры — некоего нового словооборота, который, безусловно, остаётся в памяти у читателя.
«у бездомных слух прибоя
шесть бесплатных порций сна»
«пришел увидел не помог»
«запивать сиренью воздух»
«у тебя так много рыбы
у меня так мало слов»
Характерно, что большая часть подобных находок обнаруживается в самом начале текстов, в их зачинах; создаётся впечатление, что эти строки в стихотворении работают как «стволовые клетки», из которых (и вокруг которых) нарастает остальное стихотворное «мясо». Может быть, на первые строки текстов тратится львиная доля авторской поэтической энергии (не люблю это слово в литературном контексте, но здесь оно подходит). В отдельных (как правило, коротких) текстах дыхание сохранить получается. В других, где автор отпускает себя и свою фантазию на волю, получается разноцветное тутти-фрутти, непрочное, но безусловно яркое, кишащее разнообразными химерами, как в следующем примере:
мальчик — это сон печальный
подаяние зимы
он уходит на охоту
он рыбачит он маяк
бесприданник телескопа
все синявки он синяк
Чувствуется влияние обэриутов, особенно А. Введенского, но беда, на мой взгляд, в том, что а) Введенского не переплюнуть, а приём, использованный только для игры в приём, низменно выхолащивается и б) страшная метафизика Введенского в случае Вяткина, на мой взгляд, замещается ироническим конструированием, и текст «проваливается».
Стихотворение, в котором я обнаружила больше находок, чем провалов, — первое стихотворение подборки; каждая его строфа имеет потенциально хороший зачин в первых двух строчках. И тем досаднее встретить в финале текста строку «хлеб замотан этиленом», которая выглядит здесь не как находка (этилен можно было бы обыграть как отсылку к этиловому спирту, было бы желание автора), а как небрежность: мы начинаем подозревать, что слово «полиэтилен», более логичное здесь, в строку просто не влезло.
Возможно, две финальные неудачные строки автор искусственным образом приклеивает к первым двум удачным строкам. Образы, помещённые в пресловутые финалы строф, значительно перегружают итоговый смысл текста разнообразными подсмыслами. Чем стихотворение длиннее, тем у читателя меньше охоты искать и разгадывать подсмыслы, а мелькание образов утомляет уже на третьей строфе. В теории «проективного письма», постулаты которого изложены в эссе Чарлза Олсона, есть понятие «Push», обозначающее «процессуальную внутреннюю логику формы, которая одновременно является и содержанием произведения, ждёт активизации, «открытия», при этом «одно восприятие должно немедленно и непосредственно вести к другому восприятию» (Разгулина Л. Поэты Блэк-Маунтин. От «Черной горы» до «Языкового письма» // Антология новейшей поэзии США / под ред. В.В. Фещенко. — М.: НЛО, 2022. — С. 19–35). Эту теорию можно применить к любому тексту, не только к американским поэтам. «Push» Фёдора Вяткина рассыпается на множество мелких ярких частиц, стыкующихся друг с другом, но не сращённых воедино. При этом из-за нагромождения образов восприятие их читателем затрудняется, так как их видимая связь, обусловленная логикой формы, размывается, и у читателя не хватает времени прожить каждый образ так глубоко, как это предполагает поэтическое высказывание.
Верлибры Фёдора выявляют другую проблему: когда форма не требует поэта к «свящённой жертве», возникают тексты на основании некой чужой мысли — как, например, текст «имеющий талант к жизни…» продолжает мысль Ницше, а «в раю будет много одуванчиков…» восходит к аронзоновским «Холмам», приращивая к изначальной идее очень мало глобальных смыслов. В стихотворении про бездну автор, кажется, пишет верлибр, чтобы поиграть графическими символами так же, как в силлабо-тонике он играл образами.
При этом чувствуется, что автор безусловно слышит и чувствует гораздо больше, чем пока говорит с помощью стихов. Смелость образных рядов, неизменные попытки начать говорить снова и снова, даже когда предыдущая строка «провалилась», очень талантливые зачины стихотворений — уже сами по себе мощные заявки на сильное высказывание, демонстрирующие поэтический потенциал автора.
Рецензия 7. Борис Кутенков о подборке стихотворений Фёдора Вяткина
На первый взгляд, о подборке Фёдора Вяткина хочется сказать его же словами: «всепьянительность свободы» — подчинённость ассоциативной логике, мандельштамовская игра пропущенных звеньев. Впрочем, уже при втором чтении слово «всепьянительность» оставляешь за скобками, здесь она сочетается с чёткой дисциплиной и неслучайностью. Так, открывающее подборку стихотворение предостерегает: «водным транспортом не надо», что заставляет вспомнить принцип свободного «перепрыгивания» с джонки на джонку из статьи Мандельштама «Разговор о Данте», его свободный метод сочетания разноречивых подобий. Логику здесь приходится восстанавливать именно «тенями слов» (выражение Набокова); при этом «слух прибоя» как слышимое героем (тут можно провести параллель с подборкой Екатерины Калугиной, её констатациями зримого в незримом и слышимого в неслышимом) у Фёдора тесно сопрягается с «бесплатными порциями сна» бездомных, образом эмпирически точным, найденным и наглядным.
На мой взгляд, такая игра с соответствиями, подобиями, тенями далековатых понятий и одновременно умение не заигрываться в символизм, оттенять метафоры соседством наглядной эмпирики, — свидетельство поэтической подлинности. Праздничность слова — вспоминается меткая фраза Ольги Седаковой о Губанове — то, что привлекает к этим стихам: они пестрят, иногда намеренно забалтываются, будто в приступе исступлённого самоубеждения рассказывая пришедшую на ум сказку, про которую сам нарратор понимает, что это временный метод спасения от реальности, — и не встречает собеседников. За этим всем «шифруется» невесёлое содержание — которое прорывается то в виде сентенций, то просто грустными констатациями о существовании. «От тоски до пальмы» — отличная строка, выражающая в подборке этот контраст.
В дальнейшем фонетический принцип в подборке развивается: «дрожжи и дружба» — автор идёт от звука, пытаясь «подружить» распавшееся существование. Эти слова реализуются в коротком стихотворении про шиповник, начинающемся со слова «движен». В этом тексте на уровне наглядной антитезы возникает противопоставление человеческих взаимоотношений с присущими им обидами и «предъявами» — и статичной природы, которая «не обижена, но молчит». Левиафан как метафора в другом стихотворении — в равной мере и библейский образ, и наполненный чернотой фильм «Левиафан», в каком-то смысле представляющий антитезу раю из одуванчиков и отвечающий художественному миру подборки. На этом параллелизме строится универсум Фёдора Вяткина, довольно безрадостный, наполненный и бездомьем, и реакцией людей друг на друга, которую можно свести к остроумному и меткому наблюдению: «”хех” планетарного масштаба». Мир здесь говорит в худшем случае словарём безразличия, в лучшем — на языке рыночных отношений. Даже злоба поддаётся категориям моды, обида — категориям цены. В той точке, в которой находится лирический герой, всё, что остаётся, — беспристрастная фиксация вещей и событий, порой с усиленной попыткой найти соответствия:
и девушка с помпоном пушистым
винтовкой опустила взгляд
<…>
и рыба пугливость забыв окрыляет
себя и шкап макияжный и тушь
Интонация этих стихов — смех сквозь слёзы: за их игровой природой — весть о несовершенстве мира, где «к разрухе приходят с сыром» (очевидно, намёк на лесть, на крыловскую «Ворону и лисицу», — но одновременно и свидетельство о недостижимости метода, вряд ли разруху можно заговорить таким образом. Впрочем, возможно, тут подразумевается скорее мышеловка). Правда, есть и хорошая новость — что «злоба выходит из моды» (разделить это представление я, к сожалению, не могу). Как антитеза выступает аронзоновский — с эксплицитной аллюзией, естественно, на Брэдбери, — рай в стихотворении про одуванчики, где в повторах возникает всё та же интонация (само)убеждения:
в раю будет много цветов
много обязательно
обязательно много
очень
Финал этого текста воспринимается как трогательный — и, к сожалению, банальный упрёк существованию. Задача его ясна — он контрастно нарушает восторженность стихотворения, которое с трудом ищет финал, переходя на самоповторы и чувствуя невозможность двигаться по кругу. Но концовка здесь кажется несколько вынужденной, сентенция — доходящей до самоочевидности. И всё-таки в этом риторическом вопросе-восклицании звучит чистота андерсеновского мальчика, бьющегося за справедливость, выкликающего свою правду «всем» и «никому».
Порой же художественный эффект создаётся благодаря противопоставлению намеренно обезличенной интонации — и страшного содержания, что заставляет вспомнить Георгия Иванова:
ровно на исходе дня
вышел из земли палач
он слегка задел тебя
ты его убил. Привет!
орды из орлов и вот
больше ничего и нет
мак рассыпал всё что мог
палача убил рассвет
«Палач», «мак», «убил», «рассыпал» — все слова тут лишены субъективного отношения, это речь из дешёвого фэнтези, которая, очевидно, нужна автору для контраста с одуванчиковым раем, с волшебством всего, что за пределами «говорящей бездны». Последняя плоха уж своим равнодушием: лучше бы по Ницше, но в этом мире вглядывается только лирический субъект, пытаясь с интонацией Маленького принца Экзюпери донести до скучных взрослых новость о чудесах «чая с молоком». Пожалуй, это самые обаятельные моменты подборки, отличающиеся от упрёков и сентенций, но существующие в романтической взаимосвязи с ними. Мотив ребёнка, желающего поведать о рае, проваливается, так как этот кондуктор и сам заложник собственного существования:
кондуктор желает им это рассказать
но каждый раз нечаянно продаёт всех в рабство
Просветлённая человечность и тоска о мире идиллии — за этой игровой затейливостью встаёт повествование о мире, «простом, как овёс, и, как овёс, таком же сильном». Пожалуй, речь в этом стихотворении из восьми строк — лучшее, что есть в подборке. Зарисовка отсылает к хрестоматийной фразе из Чехова и становится вестью о прошлом, в котором Волга впадает в Каспийское море, а лошади кушают овёс. Интонация в ней меняется: в апологии банальности — незатейливая мечта об универсуме, где никаких самоубеждённых сказок рассказывать не надо. О той свободе, где забываешь отчество у тирана.
Подборка Фёдора Вяткина, представленная на обсуждение
Фёдор Вяткин родился в 2003 году в Кирове. С 2022 проживает в Санкт-Петербурге, обучается на студента радиотехнического толка.
***
у бездомных слух прибоя
шесть бесплатных порций сна
то ли снег растаял то ли
порастрескались уста
водным транспортом не надо
ты мне сразу расскажи
где лежат ключи от сада?
связь там будет? (хоть 2G)
говорят, где много хлеба
будет скоро много слёз
хлеб замотан этиленом
словно венчиком из роз
***
дрожжи и дружба
другие монеты
царская водка в разбитый стакан
сонный доводчик и новое лето
мой самый любимый
Левиафан
под окнами крики
там люди — спиртовка
может быть, чей-то последний замес
двери открыты
бычки и бичевка
вдруг голос из
детства:
куда ты залез?
***
Шиповник в поле ветром движен,
он не обижен, но молчит
А ты?
А я тебя видел, а я тебя знаю!
Ты украл мой велосипед!
***
пришел увидел не помог
ну и ладно ну и мало ли
пень это тоже дерево
скотина тоже человек
щёлочь выжгла траву и в пустыне
внезапно оказался песок
какова стоимость услуги?
«хех» планетарного масштаба
а он
вот тут у скотомогильника
расцвел
вон там у ботанического сада
заснул
в загоне дышится свежее
к разрухе приходили с сыром
в сыпучих пасмурных квартирах
тоска становится нежней
***
а лошадь кушала овёс
о мире ничего не зная
чадил у речки паровоз
весна крутилась возле мая
и мир простой был как овёс
и как овёс — простой и сильный
вертелись калачи колёс
о мире круглом говорили
***
простой кораблик на заборе
нарисован рукою небесной
и девушка с помпоном пушистым
винтовкой опустила взгляд
кораблик не будет сегодня распятым
и рыба пугливость забыв окрыляет
себя и шкап макияжный и тушь
и маленький гений пришельцев нашёл
вот сакура вот вещие снежинки
и фрагментарные мещане
ночлег весеннего тепла
поёт
монарда листья окрыляет
огромным домом заставляет
песок напыщенный сидеть
вот голубь-фонарик слабеет
пещера темнит
***
где слёзные дети пришли и кричащий
бельчонок увидел напрасные силы
шагая без тела он вышел из чащи
комета блестела и листья крапивы
уже не горели как раньше могли бы
обжечь на запястье рисунок свободы
шипами без розы окутать пустырь
спасибо что злоба выходит из моды
цена высока но иначе не сможет
обида осесться в дорожную пыль
тональность минора
в услугу Фемиды
спасение рода
садов пирамид
конец приговора
последней молитвы
храбрится бельчонок
но медленный крик
***
в раю будет много одуванчиков
на холмистом лугу
а потом а там ромашки июльские
надутые подсолнухи и факелы маков и
вообще-вообще будет много-много цветов
представляете
и даже цикорий и даже и даже
пионы! люпин! черемша!
на земле столько не бывает
сколько будет там
в раю будет много цветов
много обязательно
обязательно много
очень
и всё-таки
почему же
не всем нам хватает
Земных?
***
запивать сиренью воздух
и кошачьим беспризорным
тяжелеющим котёнком
можно с жизнью совладать
этот пёс похож на Хронос
лапой топчет мятлик сорный
вспомнил пол-зимы под ёлкой
словно приходила мать
в небе звёздочка лисицей
промелькнула, не осталась
нас нашли чужие лица
вскрыли наш уютный склеп
звездопад посыпал крошкой
мы ушли — как из подвала
воздух стиснул крик истошный —
неопознанный объект!
от газели убежали
и увидели рассветы
в лужу посмотрели — дети
удивлялись нам в ответ
мы не знали прежних правил
и в черёмуховом рае
неучтенный китикет
не купили — своровали:
райотдел не взял монеты
и послал земле привет
***
а зайчики мост построили
и верба уже расцвела
цветы — поминальные столики
и мать-и-мачеха — права
кусочки рыжего асфальта
свернули небо в узелок
ах Павел где же твоя Мальта
ах Павел знаю ты утёк
весна открыла трансформатор
стеклянных спутников зимы
был сон похожий на экватор
был сон в котором живы мы
песок забрёл в мои ботинки
и я в ботинках по нему
места листая как картинки
Иду
***
из-за дыма свежих деревень
вышел Элефант в штанах
лампочку закручивал апрель
бегали суглинисто впотьмах
орды из орлов и мак
красной головой кивал
черной головой кивал
плакал семенами он
будешь кушать гром с утра?
будешь ли ходить за луг?
эта золочёная трава
сохранит деревню вдруг
путником ходил на юг
рысью избегал восход
тёплый старый кот-баюн
свернулся от иных забот
орды из орлов и свет
белой булавой горел
черной булавой горел
в крошку разбивал бетон
ровно на исходе дня
вышел из земли палач
он слегка задел тебя
ты его убил. Привет!
орды из орлов и вот
больше ничего и нет
мак рассыпал всё что мог
палача убил рассвет
***
зачем тебе в сознании сидеть
и разговаривать с людьми общаться
ты просто очень маленький медведь
ты Лютер не создавший протестантства
возьми брелок протри свои очки
в спиральный томос обрати скрижали
начни исход в себя, сажая кабачки
не бойся если здесь не понимали
то там наверно тоже не поймут
и в этом всепьянительность свободы
до полночи два слова пять минут
у Данте износились скороходы
и Сартр ему на ухо прошептал
какие-то сомнительные вирши
«он входит в сад там полиуретан
там нефть и кровь и плюшевые мишки»
смешался плач детей и крики горько
безумие и боль венчались и пришли
небрежные ребята лишь бы только
тебя с капустой на затылке не нашли
***
имеющий талант к жизни
посмотрел в говорящую бездну
она ему ничего не
между прочим там на её берегах
анютины глазки цветут
дети играют
ничего, никто не
падает
среди детей
бездна сама назначает тебе возраст
довольствие
свободу
и головной убор
посмотри на не
ё
↑але → оп
так закалялась ночь
так происходит мудрость
так созревала бездна
***
кондуктор запрещает выходить на конечной
кондуктор забирает с собой забытых людей
а люди не знают, что чай можно разбавлять молоком
кондуктор желает им это рассказать
но каждый раз нечаянно продаёт всех в рабство
теперь все городские числятся в разделе проданных
городские забыли как пахнет трава
а тыква и вовсе забеременела тыквенным соком
он вкуснее и удобнее
в тыквенном соке — кровь человечества
натужные жилы
младенческий плач
в тыквенном соке — крах человечества
и победа кондуктора
***
у тебя так много рыбы
у меня так мало слов
в небе сшитые картины
убаюкали коров
странный путник нам маячил
с обгоревшей бородой
подошли — а это мальчик
это мальчик, значит — свой
ты пристанище молчаний
я соратник пустоты
мальчик — это сон печальный
подаяние зимы
он уходит на охоту
он рыбачит он маяк
бесприданник телескопа
все синявки он синяк
он ушёл а дальше сами
дальше сами барсуки
ты сказала: он не каин
значит надо отпустить
накирпичили поместье
ты да я да наш барсук
неужели снова вместе
где-то рядом но не тут
где-то рядом ходит наше
но пока лишь ты да я
так смеялась над балхашем
королева сырдарья
***
Мы с тобою пилим лунный камень,
Кубок получился — вот и пьём луну.
От тоски до пальмы
Ходят дирижабли,
Ходят дирижабли,
Словно мотыльки.
Только утром ранним,
Помнишь, мы мечтали?
Помнишь, мы искали? —
Так и не нашли.
