21 декабря 2025 года в формате Zoom-конференции состоялась 115-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Павел Автоменко-Прайс и Сергей Трафедлюк, разбирали Ирина Кадочникова, Андрей Сергеев, Елена Наливаева, Валерий Шубинский (очно), Григорий Батрынча и Алексей Колесниченко (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем стихи Павла Автоменко-Прайса и рецензии Алексея Колесниченко, Ирины Кадочниковой, Валерия Горюнова, Андрея Сергеева, Елены Наливаевой и Григория Батрынчи о них.
Обсуждение Сергея Трафедлюка читайте в этом же выпуске «Формаслова».
Видео мероприятия смотрите на Rutube-канале проекта.
.
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Павла Автоменко-Прайса
Поэзия Павла Автоменко-Прайса лишена суггестивности в привычном понимании этого слова. Эти стихи не «цепляют» мастерством, и не оно является их «клеем». Слову не ищется четко предназначенное ему место: движущая сила этой поэтики — лексическая и тематическая энтропия, и часто упоминаемый «Господь», вероятно, предполагается средством спасения, однако не спасает от неминуемого распада логоса.
Стержень этой поэзии — сложновыразимая боль от необходимости, нет — от потребности жить, нет — воспринимать жизнь в её протяженности и детализированности:
учился не видеть не слышать не чувствовать
вижу чувствую слышу дышу этим воздухом
учился не знать больше не запоминать улицы имена
помню каждую точку в пространстве идущую
Боль зачастую ведет автора к предательскому многословию: Автоменко-Прайс входит в стихотворение в известной точке, но не ищет выхода, а пытается объять все возможные линии движения сразу, вобрать все доступное ассоциативное и диссоциативное пространство. Успех этого предприятия под вопросом, но сама попытка выглядит красиво (хотя к красоте эти стихи будто бы и не стремятся):
все пули стали
коридорами моего дома
в который зайдёшь ночью
не увидишь кроме костра
из дремоты мотыльков мха
толком ничего не увидишь
Лекарством от этой боли становится пристальный анализ ускользающего предмета, что само по себе непростая задача — ускользает он чрезвычайно настойчиво и от прямого взгляда, и от каверзного вопроса:
это не всегда наша память мигалка на карете скорой помощи
это не всегда любовь звук дырявого аккордеона в подземном переходе
это не всегда я первый поцелуй пьяных подростков на заброшенном пляже
Высшей точкой этого поиска становится усталость: осознание, что финальный уровень мыслимой в конкретной парадигме сложности уже достигнут, но не принёс искомого. И автор разбивает микроскоп, и неуловимое становится неважным:
Господи я
такой же
человек
делающий глупости
с надеждой что во мне
вновь зародится Твой свет
И если боль становится причиной сжать зубы и тратить невозможное интеллектуальное усилие на поиск её причины, то момент избавления становится причиной для крика — так осознание неизбежности заставляет смеяться того, кто дрожал от страха:
я желаю
благополучия
любви вам счастья
сочных тортов из стекла
вкусных супов из салфеток
экстраординарного света ДУШИ
Идеальной формой существования поэзии Автоменко-Прайса, на мой взгляд, является бумажная книга: в ней можно читать по одному стихотворению, надолго откладывая и периодически возвращаясь за новой порцией необходимой, к сожалению, иногда человеку тяжести. Читательская жадность неприменима к этим стихам: при попытке прочесть слишком много за раз можно ощутить приступ идиосинкразии, если не попросту надорваться. Но в этом и содержится их сила: чтобы преодолеть центробежность, нужно стать неподъемным.
Рецензия 2. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Павла Автоменко-Прайса
Оба героя сегодняшнего «Полёта» работают с верлибром, но делают это по-разному: такой контраст позволяет более чётко увидеть особенности поэтики каждого из авторов.
Стихотворение Сергея Трафедлюка, как правило, строится вокруг одного центрального образа (часто это персонаж, имеющий имя собственное), а если не вокруг героя, то вокруг ситуации, мотива. Я бы назвала такой принцип развёртывания текста концентрическим: легко вычленяется и центральный образ/мотив, и композиционный центр.
Стихотворение Павла Автоменко-Прайса строится по другому принципу, его бы я назвала нелинейным, или потоковым: одно перетекает в другое, и эффект такого перетекания создается в том числе и за счёт анжамбеманов («местного супермаркета и слезах / старого кондуктора в сгоревшем», «мины из консервных банок и мелками / нарисованное кем-то солнце на застенках траншеи»). Подборка читается как одно большое высказывание: все тексты выдержаны примерно в одном ключе, в одной интонации, чувствуется индивидуальный стиль.
Текст про «батрынчу» выделяется тем, что в нём есть конкретика, прямая отсылка к реальной судьбе, к реальной личности. Интересно, что слово «батрынча» написано со строчной буквы, в то время как слова «Незнакомец», «Друг» и «Родина» — с прописных: в этом уже считывается установка на невыделенность человека, даже обезличенность. Этот ход ещё и связан с характером самой ситуации, которую можно обозначить как «маленький человек в страшных обстоятельствах» (в целом подборка так или иначе обращена к этой ситуации). Вот за счёт такой нарицательности и достигается эффект умаления человека.
Автор не расстаётся с надеждой («стены тюрьм… начнут рассыпаться на части»), и герой с этой надеждой вроде бы тоже не расстаётся («Он не переставал мечтать / даже в лагерях для военнопленных»), но всё равно от подборки Павла Автоменко-Прайса остаётся ощущение отчаяния — автор показывает безумие распадающегося мира, при этом делает это с такой убаюкивающей, даже успокаивающей интонацией: конфликт формы и содержания тоже работает на нужный эффект — эффект тихого ужаса. Обыденность страшного, ненастоящесть настоящего («нарисованный Бог», «нарисованный я») — вот что выражает эта поэтика.
Убаюкивающая интонация окончательно утверждается на стихотворении «midsummer station lullaby 3»: здесь мы видим имитацию речи бабушки, находящейся на грани жизни и смерти, но последующие стихотворения подборки тоже эксплицируют такое подавленное, даже сомнамбулическое сознание, его поток. Отсюда — частые повторы, длинная строка: герой словно заговаривается, он говорит изнутри сна, и вся реальность приобретает онейрические, очень размытые контуры.
Мотив сна в этой подборке — центральный («спи крепче туман», «что-то приснится тебе может», «мертвецы спят себе / мертвецам снимся мы / мертвецы спят для тебя»). Автор показывает мир, который утратил конкретные очертания, он теперь «где-то на границе с нереальностью».
Подборка читается как попытка (на мой взгляд, успешная) сказать про настоящее, про распад мира, про утрату связей, про расколотость, сломанность, разбитость, призрачность, сюрреальность, затуманенность, абсурдность:
полицейская машина вдребезги разбитая
преткновения камень расколотый
внутри золотая брошь в ней клочок овечьей шерсти
осколки окна твоего пещерная соль
(интересно, как автор работает с фразеологизмом, возвращая ему прямое значение).
_____
ты вырываешь мои
ресницы пока я сплю
и вместе с петуниями
садишь их в землю на
балконе который остался
где-то на границе нереального
Визуальная природа образов (сюрреалистичных, вязких) позволяет провести параллель с онейрическим кинематографом — не напрямую, а только на уровне принципов, и не в варианте Дэвида Линча, а в варианте Луиса Бунюэля — в частности, в связи с финалом стихотворения «пустыней памяти…» вспомнился «Андалузский пёс»:
если у Него есть лицо
помнишь во сне ты сказала
что видела только гигантский
глаз и моргая радужка трескалась
раскрывая как пасть адскую бездну
В стихотворениях Павла как будто бы нет главного — всё уравнивается: все образы, все метафоры — всё однородное. Но главное на самом деле есть: это сам речевой поток, сама возможность выговориться, поэтому тексты достаточно объёмные. Но объём здесь не выглядит искусственно раздутым: понятно, для чего это сделано. Самое объёмное стихотворение — «не сорванная роза причастия к чему-то большему…», и на уровне содержания (через метафору «чёрного молока»), и на уровне формы (через педалирование приёма повтора) отсылающее к «Фуге смерти» Пауля Целана. Но надо сказать, что «чёрное молоко» Целана разлито и в других текстах подборки: и дело не только в интонации обречённости, а в сюрреалистичности и одновременно невероятной реалистичности поэтики Павла — в удачном совмещении этих двух планов.
Автор нашёл свой способ говорения, язык, адекватный его художественной задаче. Представленная подборка выглядит как целостное законченное высказывание. Несмотря на трагизм и упаднические настроения («мне просто больше не хочется быть» — всё же сказано слишком прямо, хотелось бы другого выхода), человек в этой поэтике не отменяется. Подборка заканчивается на светлой ноте, и это удачный ход, позволивший избежать полного проваливания в безысходность:
Господи я
такой же
человек
делающий глупости
с надеждой что во мне
вновь зародится Твой свет
Не до конца остался понятным переход на английский язык — возможно, он нужен был, чтобы показать мультикультурализм современного сознания.
Интересно, в каком направлении автор пойдёт дальше.
Рецензия 3. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Павла Автоменко-Прайса
На мой взгляд, чтобы найти опоры для чтения стихов Павла, нужно для начала понять, какой мир окружает героя. Это энтропийное мироздание, где Бог «не слышит и не слушает» и его отстранение переполняет всё вокруг ночными кошмарами, паническими атаками, перманентным концом света. Такие впечатления остаются после первого прочтения, и это напоминает мысль о «слове после Освенцима» Адорно, а заодно и реализацию этой идеи в поэзии Целана (кроме этого, длина верлибра, наслоение образов и перескок от настоящего времени в прошлое похожи на произведения Дэвида Бермана, которого Павел переводит). Прямая отсылка на стихотворение Целана есть в образе «чёрного молока», другие цитаты рассеяны по стихотворению «не сорванная роза причастия…» (хочется даже уточнить, что ритмически и образно цитируется в основном «Фуга смерти» в переводе О. Седаковой). Но в отличие от целановской темноты, Павел пишет из я-позиции, и мир вокруг вливается в его внутренний мир: «главный грех ты подслушиваешь как мама папа на кухне кричат», «просто хочу сказать что-то честное». Из мира выкристаллизовывается герой, который свидетельствует о «подпространстве упадка» вокруг («ребёнок поэзии мира»). Оно находится и внутри героя («внутри они зреют»). Так в стихотворении-колыбельной на равных присутствуют образы памяти, кошмаров, паники, сказок (концовка стихотворения и говорит о смерти, и намекает на волка из «Красной шапочки»).
При этом подборка пронизана мотивом борьбы и отсутствия себя (в первом стихотворении — «ты кто», дальше «борьба с собой», «не в состоянии принять себя», «срок моего пропуска в человеческое сообщество давно истёк», «вся индивидуальность словно потерянная пьеса», лицо — «невыразительное»), и это, по-моему, организующий мотив подборки, а может, и поэтики: если видеть мир на грани слома, то это будет честный мир (здесь можно вспомнить про молоток Хайдеггера). Герой находится в экзистенциальном напряжении и, ломаясь, стремится выкристаллизовать честное высказывание о себе. Разложение мира становится фоном для самооткрытия и автофикшена.
На глубинном слое эта поэзия стремится к вниманию и к диалогу. И потому герой в ней чаще всего обращается к кому-то: «спи крепче туман», «батрынча». Или говорит: с Богом, с утопленниками и с самим собой. Говорить о перспективе по этой подборке стихов уже поздно, потому что перспектива уже реализовалась: следующий шаг — это полноценное автофикшн-высказывание, собирание себя по крупицам взаимодействий с другими людьми, уже реализуемая в цикле «имена». За этим циклом, возможно, последует примирение с миром или ещё более интенсивная энтропия.
Рецензия 4. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Павла Автоменко-Прайса
Подборка Павла Автоменко-Прайса сосредотачивается на метафизической попытке осмысления реальности России здесь и сейчас в узком смысле и в целом осмыслении себя в жизни, в истории, в вере, во взаимодействии с миром. Я бы настоял именно на формулировке «попытка», потому что сквозящее настроение этих текстов эскапистское, растерянное и, кажется, ещё не оформившееся в законченное высказывание. Что, хочу подчеркнуть, не является автоматически их недостатком, более того, делает их живыми, на что упирал в ходе разборов сам Павел. В конце концов, у австрийских и немецких экспрессионистов, к традиции которых частично отсылают его стихотворения, тоже не было чётко артикулируемых высказываний, да и у нас, в конце концов, не кружок политологов.
Однако первое стихотворение, посвящённое Григорию Батрынче, как будто настраивает на отчётливо проговоренную реплику в поддержку осуждённых авторов. Мне этот текст показался неудачным, начиная от предельной и, как окажется в дальнейшем, не всегда свойственной Павлу простоты отделки, заканчивая неверно взятой, по мысли автора уважительной, но на деле всё же панибратской интонацией к незнакомому человеку. Конечно, здесь был ресурс для того, чтобы обыграть это как отсылку к фамильярности Маяковского или раннесоветской агитпоэзии 20-х годов, а может быть, и вообще превратить в пародию на «сочувствующих», но дальнейшая подборка не подтверждает такие догадки. Я понимаю, что Батрынчу это не смутило, и, собственно, это главное, поскольку моё рассуждение об этичности подобного тона становится после этого не важным, но… Обратился бы я сам со стихотворением к реальному человеку из плоти и крови, которому, что особенно здесь интересно, и сказать-то нечего, как признаётся сам автор в тексте? Нет. И здесь я приведу как раз слова Григория: «Мне трудно его оценить, потому что оно мне посвящено; я какой-то симулякр, меня не существует и вообще Бежецка не существует, все просто знают, что я какой-то батрынча, который где-то сидит». Иными словами, здесь важен не реальный человек, а та функция, которую он выполняет для литературного сообщества. Мне с этической точки зрения подобные ходы всегда кажутся сомнительными, потому что мы становимся свидетелями присвоения человека как символического ресурса. Это, конечно, не столь болезненно, как лишение человека свободы, но факта объективации не отменяет.
К счастью, она испаряется начиная со второго текста, который смешивает характерную для этих стихотворений смесь экспрессионизма с сюрреализмом, подчёркивающую бредовость, но крайнюю болезненность происходящего, в котором ответы так и не готовы созреть. Собственно, формулировка «беременная реальность что никак / не родит объяснения» мне представляется наиболее удачной и уместной в этом тексте, потому что звучит шероховато и грубо, под стать природе того, чего она касается. А вот традиционное для творчества автора вкрапление английского («вроде как answer with no answer») в данном случае лично мне не кажется оправданным. Разве хуже бы звучала строка, если бы мы сказали «ответ без ответа»? Так ли уж важно, что ответа нет на русском, если весь текст про это?
Затем подборка меняет направление, и мы переносимся в псевдобиографические стихи о детстве. «Псевдо» не потому, что этого не было, а потому что важна прорывающаяся сквозь колыбельную, пропетую бабушкой (?), со странным дыханием, гудящая тревога. Приём на грани, но работающий. Другое дело, что пока он, раздробленный на множество ярких образов, сменяющих друг друга, длится, складывается впечатление, что иногда автору стоило бы не применять всё приходящее в голову внутри одного текста, а разбить его на цикл из нескольких стихотворений. Туда по мере необходимости, можно было бы порционно свои задумки вставлять и развивать, поскольку образы-то сами по себе интересные и перспективные в своём развитии. Но лучшее — враг хорошего, и потому теряется темп и складывается ощущение, что читатель скорее должен всенепременно ужаснуться. А надо ли?
кардиограмма страны на которой
выпавший за пределы значения пульс
она пульсирует в моём рту в твоём
она пульсирует когда касаемся дома чекистов
пульсирует в нас чистотой младенческих криков
не буди лихо молчи не мечтай поспи
о маленький похоронный паромчик
На этих строчках хочется повторить за Львом Николаевичем классическое «он пугает, а мне не страшно». Не потому что не страшно. Страшно. Просто когда проговариваются такие вещи в лоб, это удивляет. Мне кажется, здесь можно и тоньше выразиться, иначе всё превратится в такие же прозрачные метафоры, как, скажем, в фильме «Зона интересов» Джонатана Глейзера, когда крики узников Освенцима постоянно прорывались сквозь сцены уютной семейной жизни. Гораздо страшнее звучит намеренное затушёвывание подобных эффектов, и здесь мне сложно абстрагироваться от случайной аналогии с одним текстом Алексея Каца, в котором «пароходик идет всё мертвей и мертвей». В случае с демонстративной аполитичностью Алексея такие сцены смерти воспринимаются страшнее именно из-за ощущения обыденности проговариваемого. Здесь же мне не проговаривают, здесь кричат.
Следующий текст интересен работой с синтаксисом, рефренами и необычными образами — едва ли кто-то ещё когда-либо сравнивал любовь со звуком дырявого аккордеона в подземном переходе. Это не очевидно, это странно, но это в хорошем смысле оригинально и немного затушёвывает эффект от более очевидных сравнений. Кроме того, здесь происходит, на мой взгляд, весьма достойная игра с противоположностями: образы летучи, даже молниеносны, но всё это выглядит как своеобразное выуживание их из бесконечно длящегося дневника памяти. Что, кстати, показывает, что Павел может компактно работать с текстом, не перегружая его. Наконец, мне нравится очень траклевская строка «это не всегда здесь чёрное солнце мучается отхаркивается розовыми лучами». Кстати, следующий текст мне тоже видится вступающим в диалог с немецкоязычной традицией, поскольку апеллирует к Целану, — здесь слишком явными кажутся переклички с самым его известным текстом. Понимаю, что искать «Фугу смерти» так же банально, как говорить о «зазорах» и о том, что личное — это политическое, но никуда от этой аналогии деться не могу. Тут есть и отдельные образы-отсылки (например, «чёрное молоко»), и сложносочинённая композиционная структура. Именно это сложное решение делает использование таких совершенно прямолинейных конструкций, как «главный грех не бессилие / главный грех равнодушие», не осечкой, а своего рода возможностью как передышки, так и акцента, эдаким «бриджем» внутри текста, который в итоге приходит к проговариванию наболевшего, той самой новой искренностью, несмотря на опошленность этой формулировки. Чего здесь больше — поэтического или терапевтического — сказать сложно, и едва ли такая постановка вопроса сама по себе может быть комплиментарной для автора. Но мне хотелось бы, чтобы это прозвучало всё же как комплимент, потому что, несмотря на всю растерянность поэта на протяжении этого и других текстов, чувствуется стремление найти свет. Недаром единственные слова, написанные с большой буквы здесь, — это «Бог» и «Господь». Другое дело, что мир, созданный им, и люди, созданные им, вызывают ощущение, что речь идёт скорее о карающем Боге, хотя понятно, что вопрос конфессии здесь не прописан:
Господь послал нас нах..
за то что мы мастурбировали
думая о Нём и о том как же Он
прекрасен как прекрасно Его лицо
если у Него есть лицо
помнишь во сне ты сказала
что видела только гигантский
глаз и моргая радужка трескалась
раскрывая как пасть адскую бездну
Мотив разговора с Богом всё более усиливается с каждым новым текстом, и совсем не удивительно, что последние два уже практически целиком посвящены диалогу с ним. Они менее отделанные, весь сюрреалистический флёр пропадает, и, пожалуй, именно своей нарочитой безыскусностью они и способны подкупить. Потому что какой иной вариант беседы с Богом возможен?
Рецензия 5. Елена Наливаева о подборке стихотворений Павла Автоменко-Прайса
Подборка Павла Авто́менко-Прайса вызвала спектр самых разных эмоций. Но первой из них было, пожалуй, сложно вербализуемое тягостное, болезненное раздражение, которое приходилось в процессе знакомства с текстами преодолевать. Подборка пугала своими масштабами: при чтении возникало мучительное чувство, что до финального стихотворения не удастся добраться никогда, почти каждый текст пугал своими объёмами — в жанре потока сознания трудно писать сжато, а именно этот жанр в поэтике Павла, пожалуй, основополагающий.
Борьба с подборкой увенчалась соответствующим результатом: стихи Павла погрузили в тяжёлый морок, затягивающий и оплетающий, выход из которого давался нелегко и больно, будто пришлось принять на себя часть тяжести и неизбывности авторских мыслей.
Подборка дала возможность услышать, что Павел связан с музыкой и языками: свободно владеет английским, мыслит как билингв (это хорошо чувствуется сквозь прорывы английского в русскоязычном теле текста). Музыкальность схватывается в формах, схожих с рэп-монологами (на сленге — «телегами»). В основном текстам Павла свойственно свободное, неритмованное и нерифмованное течение, но временами прорывается внутренняя рифмовка или анафоричность, как в рэп-композициях или сетевой поэзии.
Особенно отчётливо это сказалось в тексте «не сорванная роза причастия к чему-то большему»: герой говорит о чём-то честном, о любви, о невозможности завершить важное — множится повторность, нечто заклинается, отторгается… Герою мучительно больно среди войны, он страдает, и читатель, напоённый мыслями героя, тоже страдает.
главный грех не бессилие
главный грех равнодушие
не храни в себе нет главный грех
главный грех ты подслушиваешь
как мама папа на кухне кричат
как на улице им в ответ чей-то смех
Думается, большая часть стихов рождена травмой последних лет, потому неслучаен образ вывернутого мира:
Господня длань выворачивает
землю под нами бездонную;
если у Него есть лицо
помнишь во сне ты сказала
что видела только гигантский
глаз и моргая радужка трескалась
раскрывая как пасть адскую бездну
Лирический герой потерян перед неизбежностью непонятного будущего. Неслучайно в стихах Павла огромное количество смертей, которые ходят рядом, здесь и сейчас, множатся и двоятся. Образы мертвецов — спящих, утопленных, заземлённых — рассыпаны по подборке. Мертвецы пробираются не только во взрослые мысли, но и в детские кошмары, и с ними — смерть как есть, ощутимая и близкая:
утро теперь пахнет смертью
мама говорит про земную твердь
Господня длань выворачивает
землю под нами бездонную;
где-то кошки лесные снова
тихо на части рвут соловья.
Мертвецы заполоняют настоящее лирического героя:
мертвецы спят себе
мертвецам снимся мы
мертвецы спят для тебя
неподвижные улыбаются тебе
и толком ничего не увидишь;
и я разговариваю
с утопленниками
обещают всегда быть рядом булькают на ухо что-то ещё;
о не мечтай больше даже нет
смерть не придет полумерой;
о маленький похоронный паромчик
Из этой подборки смотрит око Апокалипсиса, надвигающейся беды в атмосфере беды имманентной. Самое страшное стихотворение — «не сорванная роза причастия к чему-то большему». Оно вызвало сложносочинённое чувство: желание одновременно крушить всё на пути и орать от нестерпимой боли, а ещё отвергать, бранить последними словами, проклинать… Читать подобные тексты — всё равно что сознательно идти сквозь терновую стену, ранясь и уничтожаясь.
От экзистенциальной беды хочется укрыться. Лучшее укрытие — сон. Потому уход в сон — одна из магистралей подборки.
спи крепче туман
спи крепче;
диаграммы сна
круговертью рассвет
разносит опять;
мы отдадим снам наши глазные яблоки
мы отдадим снам наше время всю правду
которую спрятали в выжженных на руках числах
которую вечность полощет смертью;
ляг в постель посчитай до ста
не смотри в потолок главное
чтобы черт не уволок
Поэтическое существо в подборке — проводник боли. За жизнь, родину и людей. Он видит многое — и не знает, как выразить, не знает, что может изменить, что вообще способен сделать. Неудивительно, что в такой ситуации хочется говорить, и говорить долго, потому что слов не хватает. Поток сознания может принимать вид пьяного бреда, горькой исповеди, полузабвения. Иногда такие тексты проходят по кромке прямого высказывания. Но порой страдания лирического героя пробирают до костей и по-настоящему поэтичны, как в тексте «слова слова», обращении к Богу:
полынь горькую
одуванчики ветки
крыжовника крылья птиц
пришить
прошу к лицу моему
невыразительному
Любопытно, что последнее стихотворение какой-то дадаистической наивностью дарит ошеломляющий катарсис и эмоциональное отдохновение:
Господи я
путаю числа
и даты в уме
Господи я
засовываю
гирлянды
себе в рот
глотаю
из банок
с вареньем
маленьких
светлячков
Господи я
такой же
человек
делающий глупости
с надеждой что во мне
вновь зародится Твой свет
Это так обескураживающе хорошо и провидчески, что до слёз. И слов больше никаких не надо.
Рецензия 6. Григорий Батрынча о подборке стихотворений Павла Автоменко-Прайса
Звук этой подборки — искажённый крик «мама» из сломанного динамика, находящегося в чреве старого игрушечного пупса. Вкус этой подборки — смесь палёной водки, гранатового сока и лимонада «Колокольчик». Каким мне умозрительно представляется автор этой подборки? Нервным, тревожным, при этом очень болезненно и чутко реагирующим на окружающий мир. Человек с «обострённым чувствованием», как будто бы перенёсший недавно серьёзный психологический перелом (либо этот перелом был настолько сильным, что отголоски чувствуются до сих пор). «Не стоит думать так много».
Бог Павла Автоменко — ненастоящий бог ненастоящего мира, вера — околомифическая, ритуальная, как вопль в небо посреди чистого поля. «Лирического героя» подборки ставит в тупик бессмысленность и безответственность этого крика, притом что он ощущает глубокую и непонятную для самого себя потребность в нём, ибо «главный грех не бессилие // главный грех равнодушие». Вера тематически сращена с непрекращающейся борьбой с самим собой. «Мне просто больше не хочется быть», «ты кто // и почему ты молчишь», «не в состоянии принять себя», но тем не менее «мы продолжим бороться сами с собой», потому что «тебя ждёт тебя держит что-то ещё». Мир этой подборки страшен, кровав, сломан, агрессивен. «Ясная степень безумия мира» — «мир пережёванный Богом». Красота прорывается сквозь ужас, как тот самый крик в пустоту: «из дремоты мотыльков мха», «ангелов мысли локоны чистые». У скандинавов — мёд поэзии, у Павла Автоменко «чёрное молоко», в котором, конечно же, есть ложка чистейшего поэтического мёда. Хорошим названием для этой подборки могла бы быть строка «молитва на губах чёрным молоком».
А в целом — Павел Автоменко просто хочет сказать что-то честное, и поэтому он молодец. А я просто есть и жив, и у меня всё нормально, ведь я тоже знаю, что «любовь больше чем все мы вставшие в ряд».
Подборка стихотворений Павла Автоменко-Прайса, представленная на обсуждение
Павел Автоменко-Прайс — поэт, переводчик, редактор и искусствовед. Родился в 2001 году в Перми, проживает там же. Редактор отдела переводов в альманахе «ХИЖА». Ведёт канал с зарубежной поэзией «дети переводной поэзии» и канал с молодой поэзией «сегодня я читаю стихи». Стихотворения публиковались в журналах и зинах: «журнал на коленке», «полутона», «Вещь», «Русский Пионер». Переводы в альманахе «ХИЖА», журнале «Легенда». Стихотворения переводились на английский и французский языки.
***
батрынча
ну как ты там
Незнакомец
и тем не менее
Друг всех поэтов
брат нашей Родины
я стесняюсь
написать тебе
большое письмо
ты не поймёшь кто я
и я не пойму скажу сам
себе в зеркало — ты кто
и почему ты молчишь
надеюсь что
всё хорошо ну
насколько это
возможно конечно
меня успокаивает
мысль что всё это
не вечность замкнутая
в себе — лишь последний
вздох перед тем как глаза
остекленеют и стены тюрьм
(мысленных политических
метафорических и не очень)
начнут рассыпаться на части
***
Он не переставал мечтать
даже в лагерях для военнопленных
фланелевые рубашки без воротника
мины из консервных банок и мелками
нарисованное кем-то солнце на застенках траншеи
синий дождевик из океанической корки
беременная реальность что никак
не родит объяснения не отдаст его
за просто так по курсу небесных тел
это вроде бы тридцать перерождений за штуку
вроде как answer with no answer
вроде как pleasures unknown
гудроновый рай амфетаминовые сновидения
когда ночью пускали газ а он не мог
найти свою маску
прятал в ней хлеб и куски сахара
Ты не наградил его и Ты не решался сказать ему
почему как это кончится поле подсолнухов
морковные цветы сгнивающие останки кораблей
истории не успевшие рассказаться
крестики из гвоздей распятия из гильз
он не переставал мечтать даже тогда
***
спи крепче туман
спи крепче. обманом
теневые стороны зданий
ищут себе ночью на хлеб
утро теперь пахнет смертью
мама говорит про земную твердь
Господня длань выворачивает
землю под нами бездонную
диаграммы сна
круговертью рассвет
разносит опять
спи крепче не бойся оного
дома нет места чужакам
мы все такие молодые
ещё зелёные смотрим
как висячие сады горят
как ядовитые цветы
старым рабочим пчёлам
мешают мёд собирать
как что-то странное
ощущение что ли или
возраст — залезают
и прячутся
под детскую
под кровать
midsummer station lullaby 3
не стоит думать о Боге
Он не вернётся и не придёт
не стоит думать так много
деточка сядем в саду и пройдёт
опомнимся не запомнимся
не сбудемся ты ботинки сними
пока на столе остывает кофе
и держи меня за руку в морщинках
по лестнице в будущее со мною
будем на звёзды мы
смотреть на крыше
ты потом и не вспомнишь
как это было однажды
когда станешь старше
сейчас мимо нас
летят беспилотники знаешь
сейчас малыш всё иначе
перекрестишься тогда
они никогда не поймают
прости я не помню как бабушка
ничего приезжай приготовлю
любимую манную кашу
прибери за собой только
вымой тарелки мой мужчина
мой мальчик паша
прикури сквозь окно от вывесок
где ты был пропадал ничего ничего
всё нормально так нужно видимо
расскажешь потом что-то ещё
принеси дрова дедушке лучше
ляг в постель посчитай до ста
не смотри в потолок главное
чтобы черт не уволок
чтобы соседская дрель
не мешала тебе никогда
не мешало тебе ничего на свете
твоя бабушка ты мой внучек
между трещинок там ты да я
где-то кошки лесные снова
тихо на части рвут соловья
где-то пьяница падает в пруд
там снова горит рыбацкий причал механические теперь там птицы
чего не спишь уже поздно устал
дорогой отдыхай обязательно
что-то приснится тебе может
посмотри на часы с рыбками эти
посмотри на картину с грушей
на маленького хомяка гошу
посмотри что осталось в тебе
от итераций себя позапрошлого
твое тело всё больше мужественнее
а мир всё меньше солнышко
в нём будто меньше хорошего
давай снова туда ещё раз
где та речка журчит или на крышу
смотрим на небо звёзды пышные
ангелов мысли локоны чистые
бабушка но почему
ты так странно дышишь
***
о маленький похоронный паромчик
двери затмения солнечного и кулеры
с родниковой водой понимания
близость не близость с тобой
осознаёшь себя в желудке горных массивов
о ясная степень безумия мира
блеклые стены давят сомнением
ровного дыхания блеск тихий
очертания берега на котором не был
больше никто не спит на пляже плакал старик
больше никто не любит даже плакал я
о не мечтай больше даже нет
смерть не придет полумерой
нарисованный Бог курит трубку
нарисованный я кричу тебе в трубку
полицейская машина вдребезги разбитая
преткновения камень расколотый
внутри золотая брошь в ней клочок овечьей шерсти
осколки окна твоего пещерная соль
кардиограмма страны на которой
выпавший за пределы значения пульс
она пульсирует в моём рту в твоём
она пульсирует когда касаемся дома чекистов
пульсирует в нас чистотой младенческих криков
не буди лихо молчи не мечтай поспи
о маленький похоронный паромчик
***
это не всегда происходит с тобой
это не всегда здесь чёрное солнце мучается отхаркивается розовыми лучами
это не всегда в речной пене скисшее материнское молоко нефтяных разводов
это не всегда рыбы так задыхаются в полиэтиленовых пакетах на берегу с бомбой замедленного действия в виде червей паразитов
это не всегда наша память мигалка на карете скорой помощи
это не всегда любовь звук дырявого аккордеона в подземном переходе
это не всегда я первый поцелуй пьяных подростков на заброшенном пляже
это не всегда происходит со мной
это не обязательно происходит только потому что мне просто больше не хочется быть
***
не сорванная роза причастия к чему-то большему
не набожность в затопленном баре где мы пьём
чёрное молоко топливо для бомб с часовым механизмом
внутри они зреют
маленький маятник
ребёнок поэзии мира
сердце из костной ткани
граница где нет выстрелов
больше не стреляют они
все пули стали
коридорами моего дома
в который зайдёшь ночью
не увидишь кроме костра
из дремоты мотыльков мха
толком ничего не увидишь
мертвецы спят себе
мертвецам снимся мы
мертвецы спят для тебя
неподвижные улыбаются тебе
и толком ничего не увидишь
Господь в камере смертников
когда коснулся едва руку обожгло
когда едва выпил из грязного ручья
(что во мне оставил поздней ночью)
потерял покой сразу человек обесточен тогда и
в нём не осталось сил продолжать
главный грех не бессилие
главный грех равнодушие
не храни в себе нет главный грех
главный грех ты подслушиваешь
как мама папа на кухне кричат
как на улице им в ответ чей-то смех
под общим покрывалом растопленного в кружке снега
с ними говорят со мной говорят звёзды
полуметровые горные склоны со мной говорим
ничего не осуществляется больше
этот мир подпространство упадка
ничего не останется страны роща у родительского дома
недостроенные здания бескорыстные предприятия снам
мы отдадим снам наши глазные яблоки
мы отдадим снам наше время всю правду
которую спрятали в выжженных на руках числах
которую вечность полощет смертью
не понимание жизни время повёрнутое вспять
(любить проще чем побеждать)
не струи воздуха кровавый след на гиацинтах
(у любви нет имени у любви нет)
не стоянка с оторванной ветром крышей убей ветер
(у любви больше всех любви кто отдаёт больше всех любви)
не движение не место в котором нет места
просто хочу сказать что-то честное
прежде чем распечатать небо на старой газете
просто хочу сказать что-то честное
прежде чем нерождением будущего дети мои
обнаружат убогий вечер пропажу желания
я не знаю как
выстраивать дальше
(стоит ли) что-либо зная
как мир пережёванный Богом
плюёт тебя на очертания гор
я не знаю как
закончить начатое
(стою ли) вернуть долг
жизни стоя на перроне
на коленях в три часа ночи
молитва на губах чёрным молоком
я не знаю как
отсрочить неизбежное
(стоя там) немой и глухой
стук колёс во вселенную выслан
кого любил кого не любил там нет
какого-то смысла больше нет какого-то
внутри они зреют
любовь которая не может говорить
солнце бросающее в глаза мои пыль
жестокость рвущаяся пополам как долька шоколада
которую спрячешь в кармане от друга
внутри они зреют
я не с ними говори я не с ними
они не со мной говори они не со мной
учился не видеть не слышать не чувствовать
вижу чувствую слышу дышу этим воздухом
учился не знать больше не запоминать улицы имена
помню каждую точку в пространстве идущую
кончилось кончится жизнь
настал конец света иного не будет
на перепутье сам с собой думал Ты
иного не будет иного не будет но Ты
всё ещё здесь вместе с нами
может это загробная жизнь
всё ещё здесь вместе со мной
вкладывая в сердце моё
бомбу с часовым механизмом шепчешь мне
тебя ждёт ещё что-то держит ещё
вкладывая в руки мои
колючую проволоку шепчешь мне
обними хоть кого-то мой сын обними
вкладывая мне в уста слова свои
любовь больше чем мир в котором
любовь больше чем я в котором ты
любовь больше чем мы все вставшие в ряд
любовь не может сказать тебе имя своё
не скажет кто виноват кто прав
но скажет зачем
честными пронзительными словами
доверься этим рукам когда касаются те
твоего обнажённого тела несут его на пепелище
Ты шепчешь безжизненной бледностью
шепчешь молча печалью могил
шепчешь стенами съёмных квартир
тебя ждёт тебя держит что-то ещё
***
пустыней памяти
вымощена дорога в рай
плохими намерениями
банальной речью на открытии
местного супермаркета и слезах
старого кондуктора в сгоревшем
семь лет назад трамвайном депо
растирая глаза
после долгого сна
ты вырываешь мои
ресницы пока я сплю
и вместе с петуниями
садишь их в землю на
балконе который остался
где-то на границе нереального
долгие прощания в тени зданий
под контролем задумчивых звёзд
мы в автобусе
около церкви
местный нотр-дам
сжимаем руки от злости
можно ли гордиться
принятыми решениями
свернуть назад двинуть вперёд
натыкаясь на идентичный исход
срок моего пропуска в человеческое
сообщество давно истёк — сама идея
быть среди людей изжила себя
не в состоянии принять себя
не в состоянии принять поражение
отключение от всемирных сетей
разрывая связи — рвёшь плоть
кусочки скармливая нашей кошке
не зная куда по итогу придёшь
и зачем куда-то придёшь к кому
Господь послал нас нах..
за то что мы мастурбировали
думая о Нём и о том как же Он
прекрасен как прекрасно Его лицо
если у Него есть лицо
помнишь во сне ты сказала
что видела только гигантский
глаз и моргая радужка трескалась
раскрывая как пасть адскую бездну
***
и я разговариваю
с утопленниками
обещают всегда быть рядом булькают на ухо что-то ещё
на моих коленях
на моих РУКАХ
в чашках чая
чужих действиях
разбитые стеклопакеты
под сенью молочного
монреальского леса
вся индивидуальность
словно потерянная пьеса
жёлтого короля артура
которую сочинили за меня
мои крики взяв партитурой
доктор говорил мне
не оставлять следов
для исследований на моём мозге
и держать на уровне младенца
рост активности нервных клеток
когда на улице
на меня смотрят ЛЮДИ
(ПОЧЕМУ СМОТРИТЕ)
и вылизывают автобусные остановки выше пробуждения силы вселяющий ужас своим далёким плачем из машины пережившей автокатастрофу в которой была высохшая плоть евы и адама на библейской картине мирового соглашения между снегом и водой и мной и тобой и конец вечной борьбе
нет конечно же мы продолжим бороться сами с собой
я желаю
благополучия
любви вам счастья
сочных тортов из стекла
вкусных супов из салфеток
экстраординарного света ДУШИ
***
слова слова
простые слова
млечный путь
на предплечьях
любимой
опавшими листьями
береза медленно пишет
небесным огнём обессилена
«скоро тоже умру
всё никак не пойму
почему лето меня
оставляет одну»
уверенно дождь
со мной идёт по утру
туда где все мы погибнем
там где всех нас добьют
междуречье моё
гордость мнимая
за то кем бы ни был
просто есть и живу
Господь я люблю эту страну
больше чем кто-либо Господь
я храню в своём сердце карты
местности Господь это нечестно
почему ты больше не дышишь
не слушаешь не слышишь
this is how
we walk on the moon
с каждым днём
все ближе и ближе
полынь горькую
одуванчики ветки
крыжовника крылья птиц
пришить
прошу к лицу моему
невыразительному
***
Господи я
путаю числа
и даты в уме
Господи я
засовываю
гирлянды
себе в рот
глотаю
из банок
с вареньем
маленьких
светлячков
Господи я
такой же
человек
делающий глупости
с надеждой что во мне
вновь зародится Твой свет
