28 июня 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 121-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Екатерина Калугина и Фёдор Вяткин. Разбирали Павел Автоменко-Прайс, Ирина Кадочникова, Андрей Сергеев, Ирина Чуднова (очно), Ольга Аникина, Григорий Батрынча, Алексей Колесниченко, Леонид Костюков (заочно), а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем подборку стихотворений Екатерины Калугиной и рецензии Алексея Колесниченко, Ольги Аникиной, Андрея Сергеева, Леонида Костюкова, Ирины Кадочниковой, Павла Автоменко-Прайса и Бориса Кутенкова о ней.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Фёдора Вяткина читайте в этом же номере «Формаслова».
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
Беря на себя роль критиков, мы обязаны предполагать, что стихи так или иначе поддаются анализу, а если для этого нет соответствующего инструментария, его необходимо создать. Также в ряде парадигм мы обязаны помещать анализируемые стихи в актуальный литературный контекст, проводить параллели и перпендикуляры, находить пересечения, отсылки, цитаты и — самое страшное — моменты влияния.
К счастью, всё ещё существуют стихи, которые ставят под сомнение саму необходимость этих действий. Не потому что они так уж хороши — в мире много хороших стихов. Не потому, что они абсолютно уникальны, — в мире действительно слишком много хороших поэтов, чтобы не попасть ни под чьё влияние. А потому, что они самодостаточны и сами себе всё уже доказали.
Поэзия Екатерины Калугиной — отличный повод поговорить об этом эффекте. В них можно услышать Айзенберга («Столько собирал-хранил / Мелочь всякую в секретик, / А остался тёплый спил — / Кольца выдоха и петли» автоматически ассоциируется с «И деревья надо мной — / прямоствольны, недвижимы — / сквозь труху и перегной / земляные тянут жилы»). В них можно услышать Рыжего («И в зарослях — ни взгляда — быстро так / Его поцеловала так неловко» — «и двор был пуст, вдвоём на целом свете / мы были с ней, и я поцеловал / её тогда…»). И вправду, мы не знаем, «как долго почерк её улыбался / над моим собранием сочинений». Но они в этих стихах не живут, даже если заходят в гости. Собственный голос Калугиной — мягкий и нежный; большая литературная скорбь, поселившаяся в значительной части русской поэзии на правах уже даже не тропа, а поджанра, не может в нём дышать. И уже одно это выделяет её стихи из общего неотрадиционалистского ряда, несмотря на то, что все остальные признаки налицо: почвенность, биографичность, некоторая восторженность в разговоре о детстве, некоторая задумчивость в разговоре о будущем (читай, психологичность в школьном изводе).
Назвать эти стихи легковесными, однако, язык не повернётся. Поэтика эта, конечно, не тёмная, не герметичная. Но вуалей здесь достаточно — сделанных в основном из сложносочинённых, но слегка надломанных метафор, из которых по капле просачивается простота:
уральской хворью гарью солью
стояли хвойные метели
или
Храню в потайном кармане имени лепестки
Подношу к лицу
Запоминаю медленные ростки
или
Где чашка на столе
Сама глотает скол
Средним арифметическим этих стихов видится неустойчивая содержательность покоя: описанный в них мир, несмотря на всю свою конкретность («Дедушка курит, а крылышко покосилось», «И длинный нос его торчал, ужасно длинный нос»), как будто существует только на периферии зрения, а стоит в него всмотреться — начинает мерцать: «чертополох репейник можжевельник», «так будь ты пластик поролон железо». И автор сама даёт пояснение этой оптической иллюзии:
Так сверкают эти бусины, ключи памяти,
Накрытые мутным оргстеклом.
Секретик растёт под землёй.
Может быть, в этом и есть секрет поэзии — заставить неодушевлённое расти, как соляной кристалл или сталактит, — так же бессмысленно, хрупко и неотвратимо.
«Секретик» — заглавное слово этой подборки. Он возникает в двух стихотворениях: сперва — в самом пронзительном по содержанию и самом лёгком по форме (чеканный четырёхстопник), затем — в самом жизнеутверждающем верлибре. И в обоих случаях оно, как молния, вырывается из общего лексического облака, чтобы никуда не ударить, но сбросить напряжение. И в целом почти в каждом стихотворении можно найти хотя бы одно такое слово: «печенька», «пульнув», «буковки» и т.д. Хочется назвать их словами-предохранителями, напоминающими читателю (возможно, и автору), что слишком серьёзно относиться нельзя ни к тексту, ни к факту, которым он порождён. Это напоминание дорогого стоит, особенно «пока они летят, клин клином вылетают», а «чемоданы и сумки пакеты спиной к стене».
Рецензия 2. Ольга Аникина о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
Стихи Кати Калугиной за два последних года стали ярче, гибче, сложнее; тоньше стал слух. Критику сложнее стало находить в таких текстах «блох», потому что даже «блохи» в Катиных стихах становятся весьма любопытными элементами звуковой и смысловой оркестровки. Предполагаю, что работа с грамматическими вольностями у Кати происходит осознанно и последовательно, она ломает слова и смыслы в точках, интуитивно ощущаемых читателем как ключевые. Простроить схему, в которой эта ключевая точка просчитывается, чрезвычайно сложно; ощущение этих точек может быть найдено только в процессе эмоционального проживания текста. Создаётся впечатление, что «неправильность» в Катиных стихах появляется для того, чтобы предотвратить ложный рост стихотворения в сторону банальности по принципу: ломается ветка в зоне роста, и дерево в этом направлении уже не растёт, а растёт куда-то вбок, и это интересно.
Ассоциация с растущим деревом появилась в моём отзыве, пожалуй, не случайно: тема дерева и его производного — дров — в подборке является сквозной: «Циркулярный распил обрисованный дым», «А остался тёплый спил — / Кольца выдоха и петли», «натасканные впрок добротные дрова / горят, но до конца не прогорают».
Другая особенность Катиного подхода — замечательное чувство меры, благодаря которому автор не допускает ни перегрузки текста смыслами, ни перебора с приёмами.
Находки, щедро рассыпанные в этой подборке, по большей части, — неожиданные обороты и словосочетания, появившиеся в речи, скорее всего, чтобы зафиксировать некое новое состояние, и такое состояние становится подарком автора читателю: «спи от земли», «в вёдрах взошла дождевая вода», «мгла глаза съедает солью».
Более всего для меня ценно умение Кати делать из речи податливый материал для лепки форм, которые я бы назвала свободно-интуитивными: в текстах нет жёсткого метрического рисунка, нет старательно соблюдаемых схем рифмовки. В лучших Катиных текстах рифма в строке появляется тогда, когда того требует внутренняя музыка, — и при этом рифмой иногда становится слово, ею не рождённое быть, — но, поставленное в данную точку стихотворения, оно принимает на себя такую роль. «Вздрогнешь» играет в аккорде с «солью» только за счёт взаимного расположения звука «о»; автор назначил слово работать в конкретную точку пространства, но каким-то тонким образом эти два слова друг с другом не диссонируют.
уральской хворью гарью солью
стояли хвойные метели
лицом ли побелеешь вздрогнешь
и оторвешься в самом деле
Или:
Я помню свой коварный план, когда
Мы с Ромой звонко скатывались с горки,
И в зарослях — ни взгляда — быстро так
Его поцеловала так неловко.
В последнем примере у меня есть объяснение, почему все нерифмы в финалах строк работают как рифмы. Потому что автор показывает нам, что это — серьёзная игра в детское стихотворение, игра в само детство как язык. За счёт созвучий/несозвучий у читателя, если он в глубоком детстве пытался писать стихи, сами собой начинают работать внутренние механизмы воссоздания среды, в которой вообще все слова рифмуются со всеми, и возникает вседозволенность в рамках заданного условного мира. В стихотворении про детский поцелуй, на мой взгляд, этот приём работает лучше всего.
Воспроизведение детской речи у Калугиной происходит, возможно, как результат «повторного освобождения», когда поэт имеет за спиной определённый опыт изучения науки под названием «филология» и поэтому точно знает «как надо говорить», а также мощную школу поэтических семинаров, где ему многажды показали, «как нужно писать». Уральская поэтическая школа с её путём следования фонетической выверенности текста, безусловно, также сказалась в Катиной поэтике — и, вероятнее всего, она и является источником, воспитавшим в Кате как в поэте чувство меры и вкуса. Также я, безусловно, слышу в Катином языке влияние таких авторов, как Виктор Соснора, Мария Степанова, Михаил Гронас. Зная Катин круг общения, я вижу отдельные послания, спрятанные в её текстах и адресованные товарищам по литературным семинарам, активным участником которых Катя является: Марии Александровой, Максиму Глазуну, Елене Перминовой, Максиму Сергееву, а также, вероятно, и мастерам, которые эти семинары вели. Серьёзное удивление я пережила, когда почувствовала собственное влияние в весьма ярком Катином тексте «Увидеть сквозь стекло…»; и пока я не готова сказать наверняка, к добру ли это влияние, — но текст, безусловно, получился. (Позже выяснилось, что этот текст у Кати существует в виде варианта с посвящением. На момент составления рецензии мне это не было известно).
Мне кажется, такими неоднозначными и живыми и должны быть пути роста молодого (да и любого) поэта, чей слух оттачивается в процессе работы и вообще в процессе существования. В этих текстах слух тоже — оттачивается; иногда автор не замечает повторы слов или корневые повторы («задиристые подростки дерутся»), иногда — лёгкость становится легковесностью, как в стихотворении про зарплату (на мой взгляд, самый слабый текст в подборке).
Рецензия 3. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
Поэтика Екатерины Калугиной тонкая, ажурная, сцепляющая бусины памяти в единое, что можно хранить, что заключает и интимное, и сразу всё, что вспомнилось, что не сгорает, как не горят и рукописи. Для неё достаточно иногда не только стихотворения, но и отдельной строки из него, порой самой первой. Мне очень приятно было читать эту подборку, потому что авторское дыхание лёгкое, передаётся столь же легко, порой обманчиво легко и читателю, несмотря на то, что многие тексты посвящены утрате. Пространство её стихотворений — это исчезающий мир, разворачивающийся, подобно рассказу Пруста, порой через одну деталь.
Очень закономерно начало подборки, с посвящением Николаю Коляде — важнейшей фигуре екатеринбургской культуры, родной во всех смыслах слова для Екатерины, с узнаваемыми приметами («на темени ли тюбетейке»). А дальше дедушка. Казалось бы, стихотворение очень простое, почти буквальное, но заканчивается прекрасным «Белая кепочка свалится в воду к небу, / Станет тонуть».
Начиная с третьего текста образная система Калугиной усложняется, тема воспоминаний реализуется через определённый образ или деталь — будь то ножик, полозья от санок или, как здесь, — через стол, который становится результатом распила дерева («Это дерево умерло это дрова»). Здесь, конечно, и семейное древо, и интересный образ стола не как собирающего всех воедино (воспоминаются прежде всего строки Тарковского «а стол один и прадеду, и внуку»), а, напротив, что-то скорее искусственное, деланное, разобщающее: «Кольцевые мембраны чешуйки ствола / Разлетаются вдребезги ради стола». Да и «отомри» не просто так созвучно «умри».
С другой стороны, Екатерина сама постоянно противопоставляет и сталкивает образы живого и неживого, благодаря чему и неживое оживает:
Мысль моя карандаш
Открытка мой алфавит
Свит в большое гнездо вещей
Вот он живёт и здравствует собранный Франкенштейн
Потому и стихотворения эти не только и не столько про смерть, сколько про жизнь, в том числе через письмо:
А там, глядишь, опять катушку крутанут,
и выдадут вай-фай, и буковки вернут.
Пока они летят, клин клином вылетают,
в гнезде тетради спят случайные слова —
натасканные впрок добротные дрова
горят, но до конца не прогорают.
Примечательно, что передающийся из текста в текст мотив спиленного дерева и дров всё равно при всей минорности образа всегда несёт оттенок тепла, рифмующийся с мерцающими воспоминаниями, которые вплетаются и врастают в эти вещи. Надо заметить, что и сами вещи в стихотворениях Калугиной нередко не имеют границ:
Есть тень на потолке
Где тянется рукав
Став кожей на руке
<…>
Где чашка на столе
Сама глотает скол
Где остаётся след
Стирается глагол
Мне также импонирует, что, при всей гладкости и легкости письма, Екатерина не ударяется в инерцию ритма, порой его сбивая и перестраивая. Нельзя сказать, что её формальные эксперименты неожиданны и часты, однако всегда удачны:
Но помню — влажная щека — горячая,
Комочки снега с шапки падали и таяли,
И длинный нос его торчал, ужасно длинный нос.
Или:
Я дышу через раз,
Потому что сердце перескакивает с ноты на ноту.
Слепая заячья аритмия.
Впрочем, не обошлось и без ложки дёгтя: при всей удачности «Причитаний о зарплате», этот текст мне видится выбивающимся из подборки. Это удачное, шуточное стихотворение, которое по образной системе (вещи и дети) перекликается с другими текстами, но сама по себе несерьёзная интонация перебивает успевшее к этому моменту оформиться элегическое настроение. Впрочем, повторюсь, это замечание скорее о странности включения этого текста, нежели о самом тексте, который удался. Что же касается остальной части стихотворений Калугиной, то, мне кажется, это очень интересная и вполне оформившаяся поэтика, которая может быть любопытна широкому, в том числе далёкому от современной поэзии, кругу читателей. Однако на протяжении чтения меня не отпускало ощущение, что авторский ресурс в этом направлении может быть довольно скоро исчерпан, поскольку автор достигает, возможно, максимума.
Рецензия 4. Леонид Костюков о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
Екатерина Калугина пишет, на первый взгляд, просто и прямо. На второй — прямо (тезис насчёт кратчайшего пути никто не отменял), но совсем не просто. Стихи Екатерины устроены сложно — именно ради лёгкости восприятия. Постепенно прорисовывается важнейшая грань дарования Калугиной — это музыкальность. Музыкальность уха и гортани.
Читатель данной рецензии имеет право хмыкнуть: ну да, поэт музыкален, художник глазаст, парад банальностей. А теперь для начала признаем, что с художником всё не так очевидно. И поэт в состоянии поставить пару слов в сильную или слабую позицию. А Екатерина вдобавок и в сверхсильную. Как это? Показываю.
Вот сильное внутри стихотворения высказывание:
Это же я
Теперь организуем строку:
…………..это же я………………
За счёт пауз, пустот у нас возникает сильная позиция. 3 пассажира на вагон — конечно, каждый услышан. За окном купе они местоимения, служебный мусор, а здесь сильные слова в сильной позиции. Внимательный читатель ждёт сверхсильную позицию — а вот и она.
Давайте сделаем паузу перед «это же я» (или перед «а вот и она») и продлим её насколько возможно.
Текст текст текст текст……………………….
………………………………………………………………
………………………………………………………………….
…………….это же я………………………………….
Пока длится пауза, набухает ценность узнавания. Или, скажем, цитата в сокращении: «Неужели смерть придёт». Не каждый читатель узнает здесь Мандельштама.
Можно было бы написать про эту подборку еще 2-3 мини-эссе, но наша цель на данном этапе — скорее, определиться: состоялось или не состоялось, да или нет.
100% да.
Рецензия 5. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
Черты поэтики Екатерины Калугиной — интимность и камерность. Дистанция между субъектом речи и его адресатом намеренно сокращается. Пример — стихотворение, посвящённое памяти Николая Коляды. Коляда важен для автора в том числе и как художник, связанный с Уралом: их объединяет одна земля, «уральская хворь гарь соль». Эффект интимности возникает даже не за счёт обращения на «ты» («спи от земли»), а за счёт перечисления личных вещей адресата — «накидка расписная жилетка», «тюбетейка». Во втором стихотворении такая же функция у «белой кепочки», в стихотворении «Я помню свой коварный план, когда….» — у «шапки» («Комочки снега с шапки падали и таяли…»). Как будто героиня (или говорящий, если формально героиня в тексте не присутствует) очень близко подходит к другому: деталь, указывающая на личную вещь, — маркер причастности к чужой судьбе или просто указание на близость (по крайней мере, это одна из функций предметной детали у Калугиной). Работая с предметной деталью, Калугина продолжает акмеистическую линию: её образность конкретна, мир веществен, детализирован, подробен. Вещь — заместитель человека, его знак: вещь у Калугиной часто метонимична. Она остаётся от человека и присваивается героиней, чтобы пережить утрату.
Даже если предмет не называется, то всё равно в текстах есть сюжеты, указывающие на сокращение дистанции между героями: например, мотив касания, связанный с модусом телесности, и в этом смысле Екатерину Калугину можно сопоставить с Надей Делаланд, для которой важна телесность («Если её и коснуться, / То лишь затем, чтобы сказать, / Как долго почерк её улыбался / Над моим собранием сочинений»; «Вот ты со мной говоришь / Меня обнимаешь рукой»). Сознание героини часто направлено на другого, за текстом просматривается желание поделиться с другим человеком своим внутренним теплом.
Стихотворение, посвящённое Николаю Коляде, строится на зимней, холодной образности: этому холоду противопоставляется «тепло» героя, но это тепло прошло мимо холодного мира («его тепла не доглядели»), и текст Калугиной словно исходит из такой интенции — откликнуться теплом на тепло. То есть мир, который изображает автор, — холодный, а сам текст — тёплый, даже душевный, и эта теплота в принципе свойственна поэтике Калугиной. В стихотворении про деда чувствуется даже сентиментальность. Истоки этой сентиментальности понятны — текст держится на глубоко личном отношении к адресату: автор говорит из чувства любви и горечи утраты. Вообще в этих стихах много чувств, даже детской непосредственности: из эстетических ориентиров — парадигма новой искренности, травмоговорение, наив.
В ряде текстов героиня Калугиной — ребёнок либо взрослый человек, вспоминающий себя-ребёнка (тема памяти здесь важна). В любом случае, детскость героине свойственна часто: она как будто бы уходит в детскую позицию — это может быть знаком ранимости, травмированности.
Стихотворение про деда строится на имитации детской речи: используются диминутивы («дедушка», «крылышко», «печенька», «кепочка»), детское слово «деда». Дед здесь — значимый взрослый, у которого ребёнок ищет защиты от холода мира («Мне лет пять, я бегу и мёрзну, / Чтобы прижаться к деде и так застыть»). Удача этого стихотворения — его финал, в котором деталь (тонущая «белая кепочка») работает как намёк на смерть «деда». Другая деталь с такой же функцией — «покосившееся крылышко», которое соотносится и с крыльцом, и с крылом мошки («белой прилипчивой мошкарой»): образы у Калугиной перетекают друг в друга, наплывают друг на друга. Наконец, «крылышко» указывает на какую-то нечеловеческую, даже ангельскую сущность деда. «Крылышко соловьиное» становится атрибутом героя в стихотворении «Нежный мальчик…»: истоки мотива нежности у Калугиной восходят в том числе и к поэзии М. Цветаевой.
Калугиной удаётся совместить детское и тревожное, даже трагическое: ребёнок теряет деда, теряет защиту — и остаётся один на один с миром. Это стихотворение — одно из самых важных в подборке, потому что в нём содержится сюжет утраты, намёк на смерть и мотив одиночества, важный для Калугиной: её героиня потому и стремится сократить дистанцию с другими, потому что чувствует одиночество. Детское здесь — способ говорить о серьёзном, сложном, даже страшном, как и в стихотворении «Неужели смерть придёт…»: автор снова переходит на детский язык («Ёжик-ёжик, унеси»), строит текст на образах, связанных с детским миром («секретик», «Письма, фантики, открытки»). В этом тексте мне показался не очень логичным финал: «По шипам, иже си, / Тише едет ножик липкий». Не очень понятен смысл слова «си». Может — «еси», то есть здесь опечатка? Тогда понятно, что «иже еси», восходящее к молитве, связано с темой смерти. Неточная рифма «секретик — петли» выглядит как недоработка. Но в этом стихотворении есть важная строка — «остаётся теплый спил». Ключевое слово — тёплый: всё человеческое у Калугиной — тёплое, человек — источник тепла (всё живое в этом мире тянется к теплу: «Как гусеница боится света, но / Тянется к согревающему — / Трещит по швам её неуверенность»).
О смерти автор говорит через метафорику распила: у Калугиной есть свой язык: «Циркулярный распил обрисованный дым». В этом стихотворении тоже хотелось бы отметить удачный финал: «Это дерево умерло это дрова / Кольцевые мембраны чешуйки ствола / Разлетаются вдребезги ради стола» (мотив дров встречается и в других текстах: «в гнезде тетради спят случайные слова — / натасканные впрок добротные дрова / горят, но до конца не прогорают»: считывается отсылка к формуле «Рукописи не горят»).
Вообще Екатерине Калугиной удаются финалы. В стихотворении про Рому финальная строка «И длинный нос его торчал, ужасно длинный нос» делает текст очень правдивым, точным. Без этой строки стихотворение бы читалось просто как милое воспоминание о детской влюблённости, хотя и ироничное, — очень интимный, даже дневниковый текст. В стихотворении «Нежный мальчик…» финал работает так же сильно, выводя на экзистенциальный смысл: «И качаешь словно младенца / Бутылку пустую / Разбитую чашу свою». «Чаша» — отсылка к библейской образности: чаша страдания — разбитая жизнь. Калугина точечно и точно работает с интертекстом, цитатами (кроме формулы «Рукописи не горят», есть ещё расхожая цитата из Мандельштама: «Неужели смерть придёт»). Тот же «длинный нос» ассоциируется с Буратино и вообще задаёт финалу эротический подтекст, который в целом просматривается в подборке, но об этом говорится не прямо, не в лоб.
Стихотворение «Чемоданы и сумки пакеты спиной к стене…» интересно своей причудливой образностью, и эта причудливость в целом свойственна поэтике Калугиной: её детский, удивленный взгляд способен в «гнезде вещей» увидеть живое: «Голова ноутбук / Сердце рожица детской рукой / Лёгкие книжка с подписью голубой / Это портрет который ношу с собой». В этом тоже проявляется интимность и теплота, свойственные поэтическому письму Екатерины: она возвращает миру тепло — это и есть её этический жест. Главное — чтобы эта теплота не переходила в излишнюю сентиментальность, в рамках такой тёплой поэтики этот риск есть.
В стихотворении «Чемоданы и сумки…» чувствуется и горечь: удивлённая детская оптика — защита от одиночества («Вместе со мной задумались о тебе / Застыли плечом к плечу»).
В стихотворении «Увидеть сквозь стекло…» взгляд более отстранённый, более холодный: автор выходит из пространства интимности, близости, участия в пространство чистой фиксации — меняется даже интонация:
Где чёрное пальто
Оборвана петля
Где вычеркнет листом
Скелет календаря
Где чашка на столе
Сама глотает скол
Где остаётся след
Стирается глагол
Стихотворение про зарплату — задорное, актуальное, имитирующее причитание и заговор, но, на мой взгляд, необязательное. Однако оно полностью вписывается в поэтику Калугиной, у которой личное, частное становится предметом поэтической рефлексии. Этот текст может быть интересен тем, что он показывает, как современная поэзия обновляет фольклорный жанр. Кстати, первое стихотворение отсылает к колыбельной («спи»), стихотворения «Неужели смерть придёт…» и «Циркулярный распил…» — к заговору («Ёжик-ёжик, унеси…», «Отомри говорят прямо щас отомри…»). Приём персонификации у Калугиной связан не только с отражением детской оптики — он тоже укладывается в фольклорную традицию: мир видится живым, населённым, одухотворённым: «В вёдрах взошла дождевая вода, / Умылась / Беглой прилипчивой мошкарой». Но тут интересен перенос: формально субъект — вода, но её действие («умылась») — это как бы перенос действия человека («деда»): образы у Калугиной нанизываются по принципу ассоциации («цвела зима в кошачьем теле»). Конкретная лексика совмещается с абстрактной («Храню в потайном кармане имени лепестки»), используется метонимия («…почерк её улыбался / Над моим собранием сочинений»), оксюмороны («…свалится в воду к небу»): автор идёт по пути языковых сдвигов, и квинтэссенцией всех этих остранений является финальное стихотворение подборки, в котором торжествует стихия языка. Финал — чистый освобождённый язык: тёмный, герметичный, метареалистичный текст, сводящийся к метавысказыванию: «оставь открытым что всё это значит / а только то что хочешь значит всё». Стихотворение содержит посвящение: вероятно, переход на тёмный язык связан с невозможностью прямого высказывания, в принципе с непроговариваемостью личного.
Работа с языком, которая проделывается автором в каждом тексте, и позволяет ему сохранить баланс между стихией жизни и стихией языка, не уйти в дневниковость, а удержаться в пространстве поэзии.
Рецензия 6. Павел Автоменко-Прайс о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
Калугина для меня поэт предельной тактильности. Её мир нужно трогать, к нему нужно прислушиваться, даже если это причиняет боль. Прикосновение при этом почти запретное, потому что сразу вызывает боль («сердце перескакивает с ноты на ноту / Слепая заячья аритмия»).
Во всей этой подборке, как и в одном из стихотворений холод и тепло, оцепенение и объятие нередко слиты в одно движение, здесь постоянно что-то дрожит, бьётся неровно, прижимается, мёрзнет. При этом подборка обладает строгой внутренней архитектурой, несмотря на разнообразие форм — от рифмованного стиха до свободного верлибра.
Я бегу и мёрзну,
Чтобы прижаться к деде и так застыть
Особую роль также играет работа со звукописью. Первое стихотворение, например, почти целиком построено на аллитерациях и ассонансах, передающих морозный уральский воздух: «уральской хворью гарью солью / стояли хвойные метели».
Телесность (которую я постарался отметить в начале) играет не меньшую роль. Тело часто распадается и собирается заново — как «Франкенштейн» из вещей, как «скелет календаря», как «чашка, сама глотающая скол». Тело человека рассеяно по предметам: «лёгкие — книжка с подписью голубой», «сердце — рожица детской рукой». Одна из лирических субъекток дышит «словно гончая после пробежки», тело всегда на пределе, всегда чуть больше, чем может выдержать.
Поэтика Екатерины напоминает ритуалы собирания и хранения, в которых слово работает как стеклянная пластинка: накрывает, защищает, но и делает видимым то, что иначе исчезло бы. Её голос как бы балансирует между шёпотом и беззащитным детским вопросом, а её метафоры — между яблочной мякотью и тёплым спилом. Это лирика, говорящая от лица «маленького» опыта — детства, бедности, частной потери.
Во многом именно поэтому в её поэтическом мире ключевыми операторами смысла становятся память, уязвимость и материальность исчезновения.
Столько собирал-хранил
Мелочь всякую в секретик,
А остался тёплый спил —
Кольца выдоха и петли
Даже смерть в итоге здесь — не финал, а смена формы, и пока длятся «кольца выдоха и петли», пока горят «дрова слов» — длится и сама жизнь, «до конца не прогорая».
Рецензия 7. Борис Кутенков о подборке стихотворений Екатерины Калугиной
В подборке Екатерины Калугиной «всё горит, но до конца не прогорает»: всему находится своё место. Ключевой мотив этой подборки — поиск невидимого, потайного; ещё один, тесно связанный с ним, — желание сберечь, интенция на грани жертвенной уверенности в том, что каждая трансформация происходит не зря, «кольцевые мембраны чешуйки ствола / разлетаются вдребезги ради стола». Чашка на столе «сама глотает скол», а рукав становится кожей на руке — во всём есть тайная жизнь вещей и их взаимопричастность, исключающая отмену, бессмысленность. Словами «всё, что я помню, уместится в первой строке» (строке про то, что женщине «виделось») Екатерина подчёркивает априорность этого знания, мудрость нахождения над ситуацией и временем, где бегущая женщина узрела собрание сочинений лирической героини. На самом деле увидела сама героиня, но здесь не нужны ни объяснения, ни ложная мистика, достаточно мандельштамовского чувства внутренней правоты поэта. Есть какая-то параллель с поэзией Анны Горенко, с её «а я всё это видела своими глазами одновременно» и принципиальным настаиванием на недоказуемости чудесного. Можно считать, что посыл этих стихов этический: они застыли в той горькой точке, где лирический герой понимает больше о жизни человека и вещи, чем сами человек и вещь, — но наполнены чуть иронической, приподнятой над временем убеждённостью в том, что и само гибельное течение времени, и трансформация, меняющая детское и райское, — неслучайны, они — не гибель, а нужная «перестройка»:
Скоро он вырастет
Станет смеяться и плакать
Больше смеяться сквозь слёзы
И в бороду прятать оскал.
Скоро научится кос(т)ным вербовкам речитативам
Скоро не будет бояться
И тонко дрожать.
В финале этой строфы понимание детского страха неоднозначно: взрослый человек, разумеется, не перестаёт бояться, но за кадром — меняющиеся очертания этого страха, в которых находишь определённую опору, устойчивость, не «дрожишь».
Время этой подборки — прошлое в будущем: оно отменяет настоящее, раскачиваясь между ностальгизированным представлением о памяти (мотивы бережного хранения, секретика, потайного кармана) и прогнозом априорного свойства: «лицом ли побелеешь вздрогнешь». Лирический герой как бы остраняет это страшное знание в жутковатую, но в итоге всё равно осмысленную процессуальность — одним из главных здесь становится мотив тёплого спила (спиленность повторяется дважды, она подана именно процессуально — тёплый спил как болезненная, но заживающая рана, и он же — остающаяся память). В подборке есть эксплицитная аллюзия на цоевские слова «и кому умирать молодым», но есть и — неявно выраженное — «через два на ней цветы и трава, через три она снова жива»: переживание горечи в её неизбежности. «Где остаётся след / Стирается глагол»: остающийся незаживающий след и память, болезненная резьба по дереву и стирание памяти о боли как бы уравновешивают друг друга в контексте вырастающего из них и «до конца не прогорающего», неуничтожимого. Екатерина Калугина безыллюзорна по отношению к этому «тёплому спилу»: «что ни танцуй, то пляски на костях» (здесь слышится Арсений Тарковский с его «и что ни человек, то смерть, и что ни — былинка, то в огонь и под каблук»). Возникает даже образ целостного Франкенштейна как облака вещей, но парадоксальным образом интонация стихотворения оставляет надежду.
Интонация текста «Циркулярный распил обрисованный дым…» в этом смысле совершенно особенная, приподнимающая. Включается та полифония, которой ждёшь от поэзии: есть ироническое авторское всеведение и растворение позиции, но есть и высокое посвящение смерти, метафора которой предстаёт в поэзии Калугиной в расширенном значении, и оправдание её чем-то большим, прорастающим. Разбитая чаша, которую качают как младенца, выступает ещё одной метафорой подборки, её раскачивают с эмпатией и жалостью. Можно считать, что это раскачивание материализовано в горько-ироническом, наиболее «альбомном» тексте подборки «Причитания о зарплате», стилизованном под фольклорные заплачки.
На метафорическом и звуковом уровне подборка интересна: в строках «мысль моя карандаш», «открытка мой алфавит» слова приближаются к суггестивным значениям, одновременно играя с названием книги Пастернака «Сестра моя жизнь» и утрачивая синтаксическую логику. Текст, по точной формуле Михаила Айзенберга о поэзии, становится «продолжением телесного состава говорящего»: собственно, и слова, и центральная метафора переходят в этот телесный состав, обретая вид «всё вмещающего облака» и в этом смысле отвечая центральному мотиву подборки. Облако здесь — и компьютерное облако, что-то вроде хранящей флешки, и расхожий общепоэтический символ, утрачивающий банальность с помощью этого колеблющегося оттенка смысла, «хранения». В стихотворении про деда мотив «белой кепочки», соединяющей воду и небо, возникающей как бы в отстранении от основной повествовательной линии текста, похожим образом помогает преодолевать общелирическую банальность ностальгического нарратива, становясь расширенным символом соединения времён.
В подборке, кроме цоевских, заметны и другие песенные аллюзии (так, «Когда горит зело / Когда не помнит зло» — «Пока не меркнет свет, / Пока горит свеча» из «Машины времени»). В целом Екатерина не очень заигрывает с интертекстуальностью, чужим словом: все влияния здесь растворены в крови стиха. Однако хочется обратить внимание на неподразумеваемую перекличку — с мотивом неопределённой будущности. У Ивана Елагина:
Над мальчишкой крепким и румяным
На скамейке суетится мать.
Вырастет и станет хулиганом,
Будет грабить, жечь и убивать.
А быть может (колесом раздавлен!),
Мальчуган поселится в раю,
Будет Богом в ангелы поставлен,
Чтобы жизнь замаливать мою.
У Олега Дозморова (для которого этот мотив стал центральным ещё и в связи с обострённым переживанием гибели друга — Бориса Рыжего — и с разочарованием в ряде современных молодых поэтов):
Вот мальчик на скамейке рядом с мамой,
отменно хулиганистый пацан.
Отсюда жизнь его видна до самой
пробежки титров, как кинороман.
Он станет замечательным поэтом,
как лучший друг, как я бы, может, смог,
а может быть (не хочется об этом),
убийцей станет, вышибет мне мозг.
А может быть, совсем никем не станет,
счастливым будет, ну совсем никем.
И свет небес его не одурманит,
и блеск земной не соблазнит ничем.
У Екатерины Калугиной — уже процитированное:
Скоро он вырастет
Станет смеяться и плакать
Больше смеяться сквозь слёзы
И в бороду прятать оскал.
Скоро научится кос(т)ным вербовкам речитативам
Скоро не будет бояться
Елагинский мотив как бы меняется в сторону этического посыла, усиленного знанием о происходящем, которое находится внутри автора и решительно отменяет сослагательное наклонение. Что, опять же, перекликается с внутренними задачами этих стихов, теми вопросами, которые они ставят перед нами.
Но самыми удачными представляются всё же «увидеть сквозь стекло…», посвящение Николаю Коляде и финальное «вот так стоишь и думаешь какого…». В первом ряд напирающих друг на друга точных грамматических рифм («в телогрейке», «в жилетке», «в тюбетейке», «в канарейке») и примыкающих к ним неточных («в самом деле», «в кошачьем теле») наиболее близки к суггестивному речевому захлёбу, отмене чистой повествовательности, переводу в иное измерение. Такое же удовольствие звукового свойства получаешь от соседства слов: «побелеешь вздрогнешь», «хворью гарью солью» (хочется вспомнить и формулы Мандельштама и Заболоцкого о поэзии, и слова эксперта прошлого «Полёта разборов» Нади Делаланд, разными словами утверждающих, что именно такое нефорсированное соседство — признак поэтической профпригодности).
К этому близок финал подборки, удачно её закольцовывающий: здесь снова появляется продолжение телесного состава, облака: «так будь ты пластик поролон железо / и ржавь не прячь и обожжённый угол». «Ржавь», «не прячь» субстантивируются, укладываются в общую синтаксическую логику с углом, пластиком, поролоном и железом. Становятся словами единой грамматической принадлежности и единого «потайного кармана». Единого голоса в преддверии будущности, который видит то, что хочет, «значит всё», без иллюзий говорит о происходящем, но в то же время оставляет вещам и событиям открытый финал.
Подборка Екатерины Калугиной, представленная на обсуждение
Екатерина Калугина родилась в Екатеринбурге, живëт в Санкт-Петербурге. Филолог, журналист. Участник школы поэтов в Сочи (мастера: Ольга Аникина, Владимир Аристов, Данил Файзов), съездов молодых литераторов в Болдино и Химках. Публиковалась в «Дружбе народов», «Эмигрантской лире», «Полутонах», «Бельских просторах», «Альдебаране» и др.
***
Николаю Коляде
уральской хворью гарью солью
стояли хвойные метели
лицом ли побелеешь вздрогнешь
и оторвешься в самом деле
спи от земли
сон в телогрейке
в накидке расписной жилетке
на темени ли тюбетейке
запеть как пришлой канарейке
его тепла не доглядели
цвела зима в кошачьем теле
***
В вёдрах взошла дождевая вода,
Умылась
Беглой прилипчивой мошкарой.
Дедушка курит, а крылышко покосилось.
Кто на крыльце босой?
Это же я.
Мне лет пять, я бегу и мёрзну,
Чтобы прижаться к деде и так застыть.
Вот он отгонит рукой комариный воздух,
Дым перестанет вить.
Я буду грызть печеньку и звать к обеду.
Деда качнёт головой, мол сейчас иду.
Белая кепочка свалится в воду к небу,
Станет тонуть.
***
Циркулярный распил обрисованный дым
Угадай на раз-два кто уйдёт молодым
Банку круто пульнув прямо в яблочко пли
Отомри говорят прямо щас отомри
Что ты замер волнуется море раз-два
Это дерево умерло это дрова
Кольцевые мембраны чешуйки ствола
Разлетаются вдребезги ради стола
***
Неужели смерть придёт,
Отсечёт тебя, что ножик
Мякоть яблочную, в рот
Таять-истекать положит.
Столько собирал-хранил
Мелочь всякую в секретик,
А остался тёплый спил —
Кольца выдоха и петли.
Ёжик-ёжик, унеси
Письма, фантики, открытки.
По шипам, иже си,
Тише едет ножик липкий.
***
Я помню свой коварный план, когда
Мы с Ромой звонко скатывались с горки,
И в зарослях — ни взгляда — быстро так
Его поцеловала так неловко.
И что потом — не помню, но плелись
На горку, снегокаты — сзади.
Игрушечные пони в гору шли.
А мамы наши ничего не знали,
И даже Рома ничего не знал,
Не понял, что осталось между нами,
Где двухполосный след скрипел снегами.
Но помню — влажная щека — горячая,
Комочки снега с шапки падали и таяли,
И длинный нос его торчал, ужасно длинный нос.
***
М. Г.
Нежный мальчик
Потерянный мальчик
Мальчик далëкий
Вышел речист
И поёт языком соловьиным.
Скоро он вырастет
Станет смеяться и плакать
Больше смеяться сквозь слёзы
И в бороду прятать оскал.
Скоро научится кос(т)ным вербовкам речитативам
Скоро не будет бояться
И тонко дрожать.
Вот ты со мной говоришь
Меня обнимаешь рукой
Крылышко соловьиное за спиной
Вот выпиваешь одну за одной
И качаешь словно младенца
Бутылку пустую
Разбитую чашу свою.
***
Поговори со мной об этом дне больном,
когда свербит луна и вышибает пробки.
Сбой понедельник дал, давай опять уснëм.
До четверга стоять дровами, до растопки.
А там, глядишь, опять катушку крутанут,
и выдадут вай-фай, и буковки вернут.
Пока они летят, клин клином вылетают,
в гнезде тетради спят случайные слова —
натасканные впрок добротные дрова
горят, но до конца не прогорают.
***
+
Чемоданы и сумки пакеты спиной к стене
Вместе со мной задумались о тебе
Застыли плечом к плечу
Мысль моя карандаш
Открытка мой алфавит
Свит в большое гнездо вещей
Вот он живёт и здравствует собранный Франкенштейн
Голова ноутбук
Сердце рожица детской рукой
Лёгкие книжка с подписью голубой
Это портрет который ношу с собой
За неимением десятка рук
Всë вмещающего облака или тела
Храню в потайном кармане имени лепестки
Подношу к лицу
Запоминаю медленные ростки
***
Увидеть сквозь стекло
Запомнить сквозь стекло
Когда горит зело
Когда не помнит зло
Где люстра в мотыльках
Есть тень на потолке
Где тянется рукав
Став кожей на руке
Где чёрное пальто
Оборвана петля
Где вычеркнет листом
Скелет календаря
Где чашка на столе
Сама глотает скол
Где остаётся след
Стирается глагол
Причитания о зарплате
Как дождаться мне зарплаты
И не взять себе кредитов,
Как дождаться мне зарплаты,
Чтобы скатерть самобранка,
Чтобы снова пир горой.
Говорят мне — будет завтра,
Прямо к завтраку получишь.
Говорят, начислят сразу,
Так что жди себе и жди.
Где ты, деньга цифровая?
На каких ты вэб-полянах?
Ты расти в моих карманах,
За чужими не ходи.
Если ты меня не помнишь,
Я зарегаюсь и в «Максе»,
Позабуду про «Вотсапы»*.
Приходи скорей на карту
И детишек приводи.
***
Как ждут школьники летних каникул
Просаживать карманные в играх.
Как бабушки смотрят дворовое кино из окна —
Не надо переключать каналы.
Как задиристые подростки дерутся
Ещё не всерьёз, но уже с запалом —
До первой крови.
Как мамы украдкой крестят своих детей.
Хранят их первые прядки в пакетике.
Как гусеница боится света, но
Тянется к согревающему —
Трещит по швам её неуверенность.
Так сверкают эти бусины, ключи памяти,
Накрытые мутным оргстеклом.
Секретик растёт под землёй.
***
В этой женщине виделось —
Сердце звериное ноет живое,
Если её и коснуться,
То лишь затем, чтобы сказать,
Как долго почерк её улыбался
Над моим собранием сочинений.
Всë, что я помню:
Она меня обгоняет,
Дышит словно гончая после пробежки.
Я дышу через раз,
Потому что сердце перескакивает с ноты на ноту.
Слепая заячья аритмия.
Всё, что я помню, уместится в первой строке.
***
Е. П.
Вот так стоишь и думаешь какого
рожна я здесь забыл я это помню
чертополох репейник можжевельник
накрыло снегом и прибило льдом
а дальше мгла глаза съедает солью
Бадрулбадур ты шепчешь мне и пляшешь
что ни танцуй то пляски на костях
так будь ты пластик поролон железо
и ржавь не прячь и обожжённый угол
оставь открытым что всё это значит
а только то что хочешь значит всё
*WhatsApp принадлежит Meta Platforms Inc., деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации
