15 ноября 2025 в формате Zoom-конференции состоялась 114-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Елена Перминова и Костя Ямщиков, разбирали Ольга Аникина, Михаил Бешимов, Егор Евсюков, Мария Мельникова, Валерий Горюнов, Андрей Козырев и другие. Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем стихи Елены Перминовой и рецензии Егора Евсюкова, Ольги Аникиной, Михаила Бешимова, Марии Мельниковой и Валерия Горюнова о них.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Кости Ямщикова читайте в этом же номере «Формаслова».
21 декабря приглашаем на 115-ю, заключительную в этом году серию «Полёта разборов» в формате Zoom-конференции; стихи читают Павел Автоменко-Прайс и Сергей Трафедлюк. Желающие получить подборки к мероприятию и ссылку на конференцию — пишите Борису Кутенкову на boris.kutenkov@mail.ru.
Рецензия 1. Егор Евсюков о подборке стихотворений Елены Перминовой
Поэзия Елены Перминовой, как показалось при первом приближении, работает с текучестью, метаморфозами природы и человека, причём в модернистски-мифотворческой традиции. Почему же? Есть некоторая мифопоэтика (или геопоэтика) земли, есть неопределённый человек, в (на) этой земле обитающий, и есть постоянный процесс поиска-роста этой земли и человека.
Природный и человеческий мир в этих стихотворениях активно распадается-умирает («опали в побережные пески / цветковые осанка и скелет», «умер я и взошёл той страстью / что редко бывает блага», «потому что смерть в овраге / смерть наследная на стяге»), пересобирается в новую неделимую сущность («а мы бывало в этом палом животе»», «мы перевёртыш мы ночная спрыг-трава»), пересекает собственные границы («и мы пройдём сквозь лесополосу / и вровень встанем с этими тенями»). Это, кажется, основная движущая сила сюжета-роста, характерная для поэзии Перминовой. Да и сами просодия и метрика способствуют этому интенсивному росту, мир обновляется с поразительной ре(де)генеративной скоростью (ямб правит балом, иногда вытанцовывая под ритмические сбивки, — наводит на возможный диалог с поэзией Елены Шварц, её же «Зверь-цветок», сращивающий человеческое-растительное-животное в одном танце жизнесмертия).
Подборка изобилует цветами: это и «опалённый первоцвет», и «маки, перемолотые траком», и «винодельная лоза», и мифические «сон-трава» и «спрыг-трава». (Сразу же здесь прорастают и две ключевые растительные книги исхода XIX века: «Цветы зла» и «Листья травы». От первой некоторая эст_этика социального распада и трагедийность перминовских стихотворений, но фоново, как кусок целлофана в земле: чеченские войны, дроны, «крым-и-рым», «налево ад направо ад прифронтовой»). От второй — неукротимый уитменовский витализм, пусть и в строгой (почти) силлабо-тонической метрике, эту трагедийность снимающий. Важной становится физиология рождения и родов, нутра земли, если угодно: «ещё дрожит на теле чёрный лист», «это он нутром бесплодный / в мой всосался ноготок», «в наоборотный мир головками висим / и так качаемся зародышевым сгустком». В этом мире всё растёт, умирает, рождается снова (или не рождается, остаётся в земляном лоне), течёт и меняется. Тогда и бояться нечего, ведь так? Жизнь — а точнее, жизнесмерть — всех нас перерастёт.
И вот ещё к логике этого роста, распространяющегося, как видно, и на культуру.
Эти стихи открыто вступают в диалог с классикой и Серебряным веком в лицах Пушкина («Песни западных славян»), Ахматовой («из какого подзола растут мои ветви»), Хлебникова («выходят бабочкой стальной крылышковать»). С одной стороны, происходит ремифологизация – присвоение пусть и одномоментных, но отстоящих друг от друга поэтик — изначальные-то смыслы о другом, это по-разному понятый космизм, если хотите (историософский — у Пушкина, метапоэтический — у Ахматовой, онтологический — у Хлебникова). А с другой, органического врастания в новую поэтическую ткань не происходит (здесь к месту авторское «не тронь нас мы растенья-не-в себе», возможно, играющее с кантовской вещью-в-себе, ноуменом) — чужие культурные артефакты как бы торчат, обвитые «виноградной лозой» авторского внимания, из «разжиженной» земли. Земля не вбирает в себя чужие смыслы и опыт, они не-для-неё и не-она. Мы видим только процесс образования почвы.
И здесь мне хочется отдельно выделить форму субъектности, которая в стихотворениях Перминовой неклассическая и довольно интересная. Это всегда некоторая неопределённость границ, их стирание («кто мы такое / кто я такая / кто ты такой») с последующей синкрезой до неразложимого «я-ты-мы». Такое тёмное, сумеречное колдовство («TENEBRA»), суггестия самой этой метаморфозы, возделывания земли. (Что ещё больше заземляет такую поэзию в модернистскую традицию а не, скажем, в современные экопрактики. Говорит всё-таки человек — пусть и разобщённый — а не сама природа, не сами объекты реальности, языка которых мы не знаем. А может, скоро и узнаем).
Так, показательна «Анатомия цветка», хотя и с претензией на объективизацию, аналитику, а не феноменологию опыта и письма как, скажем, у Драгомощенко («Настурция как реальность»), показывающая процесс поиска-вопрошания субъектности. Цветок как бы раскрывается, вырастает из вопросов («так а это кто такое», «может быть ты плотоядный»). Но здесь остаётся важен антропологический, гуманистический — архаический, устаревший, а может, вечный? всё в человеке? — подход («кто у нас тут весь нескладный», «и цветущий как в запое» — явные маркеры социального бытования человека: так мамы обращаются к малышам, а более взрослые малыши так уходят от мам, «в запой»).
И к вопросу о старом-новом-вечном. Чем всё-таки выделяется поэзия Елены в контексте творчества современников, на какую пядь земли претендует? Давайте копать. Так, ближайший мифопоэтический (геопоэтический) контекст, исследующий тему «человека в пейзаже» — эту почву для разнотравия — возделывают неомодернисты Богдан Агрис и Алла Горбунова, а также неотрадиционалист Владимир Козлов.
Скажем, у Агриса геопоэтика развёртывается как «поворот земель», как попытка воссоздать авторскую натурфилософию традиционными силами метрики и просодии, приумноженными новациями словотворчества. Что же в этом творении? Рождение нового, творимого и творящегося в природе, почти демиургического Я. У Перминовой можно наблюдать схожие метаморфозы субъектности («кто мы такое / кто я такая / кто ты такой», «мы умираем там где я сойдётся в мы»), но все эти субличности ещё не успели перегнить до однородного гумуса (да и почва в целом неоднородна, в слоях), они не новое целое, а неразложимое «я-ты-мы». И заметим, что стремление к архаизации языка — возвращение к земле, что называется, — захватывает и речь лирического «я-ты-мы» Перминовой («я чтожусь я нечтожусь я оплотневаю / скудею опадаю восстаю»). А может, это и простое совпадение.
Иное у Аллы Горбуновой, чей «кукушкин мёд» — ирреально-реальный, сновидчески-натуралистический эквивалент души, Реального Я — произрастает среди лютиков, ольхи, ангелов и алкоголиков, прочей хтонической поросли. Вся эта тёмная травология служит вполне конкретной метафизически-гностической интенции у Горбуновой — трансгрессировать, по-ведьмински свистануть отсюда на метле, чтобы прозреть в полёте «травяное море» бытия. Как бы есть диалектическое взаимоотношение посю- и потустороннего, «вещей и ущей», потому и субъект Горбуновой обычно одиночка-маргинал, маг-отшельник, шатун-философ. В стихах Елены Перминовой же это бытие едино-неслиянно, находится в постоянных метаморфозах, как и форма субъекта («и вещь не делится на «наше» и «моё» / так схлопнутся и быт и бытиё»). То есть субъект перминовской поэзии более единообразен (и слово-то хорошее, если понять в философско-религиозном и онтологическом ключе), что ли, — и это, как кажется, прекрасная возможность испробовать новые его формы: земля ведь может всякое рождать, не только «схлопывать» в себе феномены реальности. (И это есть, о чём далее, — попытка присвоить чужой человеческий опыт).
Третий же вариант предлагает Владимир Козлов. Его метафизика «чистого поля» предлагает такое же чистое, пустое Я, протестующее против поверхностной современности, его и опустошающей. У Елены же лирическое «мы», пусть тоже и сознающее ужасы происходящего, даже физиологически вбирающее их как природа-(не)-мать, всё же остаётся не при социальных делах, как бы со всеми и ни с кем («как на завесе девочка не мать двоих детей и не жена / а мы бывало в этом впалом животе»). То есть это только интенция, даже интуиция к актуальному, острому и больному, его обволакивание всё той же землёй. Может, мифу действительно хорошо растётся только на своей почве, вне её он вянет и гибнет.
Поэзия Перминовой, как кажется, произрастает где-то между: и космогонической землёй творения, и дачно-метафизической заброшенностью, и одинокими блужданиями в экзистенциальном поле. Для неё компромиссный вариант поэтического и геопоэтического существования — «степь», «лазоревая пустошь», выходящая за «лесополосу» жизни, уже не людской, ещё не лесной.
Рецензия 2. Ольга Аникина о подборке стихотворений Елены Перминовой
Сродни адамову лепету ощущается идущее через всю подборку чувство «потерянного имени», которое необходимо обрести заново — или хотя бы обозначить попытку нового называния, задать вопрос, сам по себе звучащий как имя: «кто мы такое, кто я такая, кто ты такой». «Такой», то есть заслонённый словом. С «той» стороны реальности стихотворения можно было бы увидеть, «какой» на самом деле этот некто, однако, как говорится в набившем оскомину меме, «мы с другой стороны», и вряд ли когда-нибудь увидим настоящего себя / Другого и поймём его / себя. В этой связи способ говорения Елены Перминовой, с его скачками по неочевидным деталям, с постоянным схождением и расхождением отражающего и отражаемого, кажется, очень органичен и любопытен.
Намеренное заслонение героя, его затенение наборматыванием, поэтическая расфокусировка — всё это работает на преодоление плоскости письма, на создание объёма. Стихотворение «Пробуждение» хорошо иллюстрирует такую технику. В первой части стихотворения фрагментарно проступают отдельные мерцающие детали цветочно-лиственной природы персонажа; читатель ощущает медленное превращение античного героя в цветок; моя чёткая ассоциация с текстом Григория Дашевского «Нарцисс» находит поддержку в следующей части текста Перминовой, где также появляется водная стихия:
всё недоразвитая завязь млечный след
опали в побережные пески
цветковые осанка и скелет
во что стекает Северский Донец
«Пробуждение» означает отражение и превращение — человека в цветок, а может, наоборот, цветка в человека.
Стихотворение «Анатомия цветка», кажется, не случайно расположено в непосредственной близости к «Пробуждению»; при такой позиции в подборке в нём отчётливо слышится эхо предыдущего текста, как, собственно, и в стихотворении «Tenebra», где мотив смерти растения/цветка, её естественность, обыденность и символичное воплощение в ней древнего циклического времени в совокупности утверждают контекст архаической мифопоэтики; в неё хорошо вписывается комплекс матриархальных образов из других текстов — пуповина, лоно, плод, младенец, процесс зачатия и неизменно кровавый процесс рождения.
В этом контексте сам язык, выбранный автором, работает очень органично. Он гибок, текуч, изменчив и словотворящ, как может быть словотворящ язык ребёнка или язык растения.
не тронь нас мы растенье-не-в-себе
мы перевёртыш мы ночная спрыг-трава
я чтожусь я нечтожусь я оплотневаю
сквозь крым-и-рым и чёрную пургу
Почти всем текстам подборки Елены Перминовой свойственна попытка воссоздания сознания, колеблющегося между «я» и «не-я», особого состояния, снова восходящего к проблеме Нарцисса в решающий момент перехода из одной сущности в другую. «Другим» здесь может быть кто угодно, как сам герой в его новой ипостаси, так и читатель текста, так и некий иной, «прикрытый» или затенённый адресат, так и сам текст.
полузвук полузнак полутень
овиваемый пенной волной
это я это ты в первый день
Двойничество обнаруживается даже внутри категории хронотопа: за «днём первым» следует «второе рождество», а где-то в пространстве существует ещё одно, где «те же мы там празднуют свои/ там Рождество и крестики на окнах/ там тоже есть хлопушки огоньки». «Двойничество» возводится в основу существования бытия, поэтому «мы умираем ни в палате ни в квартире / мы умираем там где «я» сойдётся в «мы».
В контексте воссоздания Перминовой архаической глубины автор наблюдает оппозиции «жизнь-смерть» и «добро-зло» отстранённо и бесстрастно, практически как две подпорки, на которые опирается мир: «на бруствера краю — маки перемолотые траком <…> извне добра и зла от мака к маку».
Столь же бесстрастно звучит хореический эпиграф к тексту «ты в госпитальном парке»; но сам текст, возможно, благодаря тому, что написан ямбом, несёт в себе отпечаток меланхоличности. Это более прямой и, на мой взгляд, менее интересный текст, нежели все предыдущие в подборке и следующий, идущий за ним, написанный хореем (вспоминаем «тятя, тятя, наши сети»).
смерть как бледная роса
первородна и ясна
В целом тексты мифопоэтические, с их текучей органикой, в подборке Елены Перминовой видятся мне более удачными, нежели те, в которых появляется отклик на злободневное. Вместе с реальным миром в тексты проникает линейность, для которой, возможно, нужны какие-то иные способы говорения.
Моё единственное пожелание Елене Перминовой — осторожность в отношении эпитета; в отдельных из них, кажется, иногда начинают проявляться автоматизмы: «магический сон», «пенная волна», «стерильная чистота», «последняя любовь», «вечное лето». Впрочем, это и в самом деле мелочи по сравнению с находками и чудесами, рассыпанными по этой подборке.
Рецензия 3. Михаил Бешимов о подборке стихотворений Елены Перминовой
Признаться, привыкший первым делом определять традицию письма, я был изрядно озадачен подборкой Елены. Совершенно герметичные на первый взгляд тексты всячески сопротивлялись проникновению в исходную точку их возникновения, как бы поддерживая и укрепляя миф: «мы — самоцельные и самостийные стихи, мы — непредсказуемость густого языка, мы — стихи — живём в отрыве от реальности, нас породившей, да и нет её, этой реальности, кроме нас». И ведь до чего они порой убедительны, эти стихи!
и так качаемся зародышевым сгустком
не тронь нас мы растенье-не-в-себе
мы перевёртыш мы ночная спрыг-трава
Диалектные формы, неологизмы на основе фольклора, природная метафорика в бесконечном цикле умирания и возрождения — всё это вкупе с нарочитыми перебоями ритма создаёт характерное ощущение таинственности и в то же время приобщённости к таинству. И это ощущение не хочет быть дезавуировано.
Так, попытка прочитать стихи Елены через Хлебникова (к которому есть прямая аллюзия) быстро кончается неудачей, потому что таинственность Хлебникова — не герметичная, но принципиально открытая (вспомним стихотворение «Когда умирают кони — дышат», которое интуитивно понятно при всей афористичности и многозначности), тогда как здесь скорее читатель сталкивается с напускной таинственностью и загадками («кто мы такое // кто я такая // кто ты такой»). Может, тогда Мандельштам периода «Воронежских тетрадей»? Тут с ощущением таинственности всё хорошо, и метафорика вроде бы тоже близкая, но Мандельштама мы всё-таки можем понимать, потому как чуть ли не каждое его стихотворение так или иначе поэтологично — то есть пытается схватить процесс сотворения чего-то из ничего (вспомним «Восьмистишия», «Грифельную оду»…) Есть ли этот пласт у Елены?
В стихотворении Tenebra вроде бы есть — произрастание цветов из страшного погребённого «подзола». В остальных стихотворениях этот «ключ» не работает.
И тут, в последний раз вглядываясь в герметичность написанного, мы замечаем странные повторяющиеся конструкции, которые не столько вытекают друг из друга, сколько периодически проявляются какими-то вспышками: «султаны дыма», «чёрная крупа», «победоносная зелень», «хлопушечные выстрелы». На подкорке мелькают кеннинги скальдов, которые не говорили «корабль», но пели «вепрь волн», не называли животное простым словом «медведь», но изобретали конструкцию «волк пчёл». И внезапно всё встаёт на свои места, и даже самые таинственные места прочитываются с предельной ясностью.
так мор по недослышке, недоглядке
выходит бабочкой стальной крылышковать
извне добра и зла от мака к маку
Стальная бабочка — военный самолёт, от мака к маку — от крови к крови. «Уснули по коробочкам дары» из другого стихотворения — о цинковом тяжёлом грузе. Поэзия становится как бы способом пережить опыт, спрятать его в герметичную стиховую форму. В результате чего возникает кажущееся ощущение победы гармонии над реальностью, победы Рождества над умиранием.
Однако что у нас есть кроме этого ощущения? Что будет, если оторвать эти стихи от единственной и неизбежной для них реальности? На мой взгляд, в таком случае мы имеем риск впадения в пустоту нарочитой таинственности, за которой не будет ни интегральной мысли-поиска позднего Мандельштама, ни пучка интерпретаций по Хлебникову. И этот риск тем более печалит, учитывая несомненный талант и языковое чутьё Елены.
Не знаю, можно ли тут говорить о каком-то выходе. Но мне кажется, очень похожую работу со словом можно найти в трёх книгах недавно ушедшего от нас Богдана Агриса. Он сумел найти способ обойти указанный риск стороной. Надеюсь, что и Елене это удастся.
Рецензия 4. Мария Мельникова о подборке стихотворений Елены Перминовой
В фэнтези существует поджанр тёмного фэнтези — мрачного, пугающего, связанного с традицией готического романа. Елена Перминова пишет несомненно «тёмную» лирику. Действие ее произведений разворачивается в мистическом пространстве, которое напоминает причудливый театр теней, отбрасываемых скрытым от читателя смыслом. Оформлен театр, как это бывает у молодых режиссёров, достаточно эклектично. С одной стороны, здесь пролетает дрон и упоминаются чеченские войны, в авторской речи возникают интересные неологизмы, с другой — этот же автор отчетливо старается говорить неким условно-высоким стилем. Тут и там встречаются «полыхал невинности багрец», «меня манишь в плен прохладный» и даже древнее «зане». Пьесы на сумрачной сцене играют весьма мрачные.
Мы привыкли считать растения символом жизни. В поэзии Перминовой — весьма флороориентированной — они становятся олицетворением изначального зла и смерти, и сама тема рождения и роста окрашена чернейшим оттенком чёрного. Герой детского воспоминания из «Пробуждения» — получеловек-полуцветок, жертва таинственной грозы, не то отражения произошедшей в прошлом трагедии, не то символа забывания (это один из множества вопросов, которые в стихах Перминовой останутся без ответа). В корне трогательного нескладного ростка из «Анатомии цветка» обитает «нутром бесплодный» плотоядный подельник-червь. В стихотворении «Tenebra» растительная философия обретает более отчётливые очертания:
нет не чувствуешь ты
из какого подзола растут мои ветви
не познал ты корней погребённых ужас
не прошёл их путями к цветению
чтобы птицы свивали дома
на плечах моих бледно-землистых
умер я и взошёл той страстью
что редко бывает блага́
Зло в образной системе Перминовой легко перевешивает добро. Нужно очень сильно постараться, чтобы разглядеть ужас в Чайковском, — Перминова этот ужас видит. В «Tchaikovsky must die» легендарная музыка становится для лирической героини источником трагедии. Она не приносит радости или исцеления. Композитор, «мальчик Петя», удаляется в нетающий дворец, а его покинутым слушателям, лишённым магического детства экспонатам «выставки невест», остаются лишь слезы, «провал провал и белая скатерка» и признание: «люблю в тебе умершего ребёнка / зарёванный синеющий овал».
Кроме слабого света и могущественной тьмы, есть ещё и третья сила —
…метнулась чёрная крупа над пашнями враздробь, —
так мор по недослышке, недоглядке
выходит бабочкой стальной крылышковать
извне добра и зла от мака к маку
Это война. Как и всё остальное в образной системе Перминовой, она растворена в игре отражений, полузнаков, полусмыслов, но не узнать её невозможно. Война — дым над полями, «маки, перемолотые траком», тишина, «кровь в колодце, на погранзаставе кровь». Война — это когда «смерть в овраге / смерть наследная на стяге / смерть как бледная роса/первородна и ясна», а близость к Родине обретаешь в разжиженной земле. И ещё она — ожидание окончания ужаса, ожидание второго Рождества.
Кто ждёт это Рождество, есть ли в этом мире свои герои? Да, это — вполне в духе романтической традиции — молодые, новое странное поколение, врастающее в наоборотный мир и способное раскрыться в нем «всем телом вкусом запахом и цветом». Они «растенье-не-в-себе», «перевертыш», «ночная спрыг-трава». Спрыг-трава — ещё одно название сказочной разрыв-травы, при помощи которой можно преодолевать любые препятствия и отворять подземные клады. Значит, где-то в театре теней Елены Перминовой закопаны сокровища.
Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Елены Перминовой
Читая стихи Елены, кажется, будто я слушаю непрекращающуюся песню о земле, цветах, рождестве жизни. У этой песни, равной миру, нет поэтического субъекта, а есть структура: в начале была тьма: целановская «Tenebre», «тьма пупочная», «тьма зачатья», тьма земли. Из неё пробудилась жизнь, а корни остались во тьме: «не познал ты корней погребённых ужас, / не прошёл их путями к цветению». Между цветами и человеком в этом мире мало отличий, и потому «я» легко перетекает в «мы», а первоцвет становится «юношей четырнадцати лет». Нельзя представить, что первое стихотворение строится на биографическом материале, скорее на мифическом, смутно напоминающем историю нимфы Эхо и Нарцисса, концовка вообще похожа на считалку «А ты кто такой?».
В этой реальности у корней, в темноте обязательно таится искушающий змей, но поскольку речь во втором стихотворении идёт о цветке, это «червячок». Кажется, будто героиня желает сотворить свой мир, а выходит, что движется по лекалам изначального Сотворения. И потому детское «вот возьму вас и сомну» здесь звучит как «всё переделаю заново». Так переделывается и «мор» — «черная крупа» страшного дыма, его убийственная мощь снижается, когда он превращается в «стальную бабочку», становится частью природы, которая за пределами добра и зла. Смерть, тьма, дорожденческое состояние не имеют разделений, «первородны и ясны». И потому в этом мире они не пугают, а скорее внушают ощущение потустороннего клада, о котором мы еще ничего не знаем и который обнаружим или в свой срок, или раньше, когда найдём «спрыг-траву».
Подборка стихотворений Елены Перминовой, представленных на обсуждение
Елена Перминова родилась в 1989 в Ростове-на-Дону, где и живёт. Выпускница Ростовского Педагогического Института Южного Федерального Университета по специальности лингвист-переводчик. Участница семинаров фестивалей им. М. Анищенко (2024 г.) и Зимней школы поэтов в Сочи (2025 г.). Лонг-листер премии «Лицей» в номинации «Поэзия» (2025 г.). По профессии лингвист-переводчик, преподаватель. Стихи пишет на русском, английском, французском. Публиковалась в журналах Prosodia, «Альдебаран», на портале «полутона».
ПРОБУЖДЕНИЕ
снится опалённый первоцвет
юноша четырнадцати лет
грозой побитый венчик сух землист
еще дрожит на теле чёрный лист
какие бурые на стебле волоски
всё недоразвитая завязь млечный след
опали в побережные пески
цветковые осанка и скелет
во что стекает Северский Донец
там мы с тобой играли в ручеёк
там полыхал невинности багрец
и у воды неясный голосок певал
морозно-голубая
там речь лилась расцветшей сон-травой
кто мы такое
кто я такая
кто ты такой
АНАТОМИЯ ЦВЕТКА
так а это кто такое
кто у нас тут весь нескладный
на просвете в вечном лете
тянет тело в золотое
до тепла любовно-жадный
может быть ты плотоядный
и цветущий как в запое
меня манишь в плен прохладный
потому что потому
что живёт в твоём корню
очень древний и голодный
твой подельник червячок
это он мой чует сок
это он нутром бесплодный
в мой всосался ноготок
и летит вдогон цветку
ни-ни-ни и ну-ну-ну
вот возьму вас и сомну
TENEBRA
нет не чувствуешь ты
из какого подзола растут мои ветви
не познал ты корней погребённых ужас
не прошёл их путями к цветению
чтобы птицы свивали дома
на плечах моих бледно-землистых
умер я и взошёл той страстью
что редко бывает блага́
***
куда я еду, там — лазоревая пустошь,
на бруствера краю — маки перемолотые траком
и там, откуда я тебе не напишу, султаны дыма вырываются в поля
… метнулась чёрная крупа над пашнями враздробь, —
так мор по недослышке, недоглядке
выходит бабочкой стальной крылышковать
извне добра и зла от мака к маку
Из цикла «Песни южных славян»
*
поцелуй меня Димон
надо всем летает дрон
поцелуй меня в уста
жизнь прохладна и пуста
жизнь бессвязна и невнятна
как густые эти пятна
пятна Роршаха Моне
на вселенском полотне
современная частушка, станица Александровская
а мы не то что думает о нас родительский совет
мы что-то странное едва прибавившее в весе
мы тянемся как вьюн как винодельная лоза
и раскрываемся всем телом вкусом запахом и цветом
в наоборотный мир головками висим
и так качаемся зародышевым сгустком
не тронь нас мы растенье-не-в-себе
мы перевёртыш мы ночная спрыг-трава
*
до свиданья мальчик
ты уедешь в Нальчик
следом в день морозный
мы уедем в Грозный
рекрутская песня конца 90-х
ты в госпитальном парке
где расставанья видели не раз
и где играл славянку меднотрубный нам оркестр
стояла под-над стеночкой кирпичной
как на завесе девочка не мать двоих детей и не жена
а мы бывало в этом впалом животе
барахтались как в озере ночном и кровяном
а после нас там омывали долото́ кишечные и прочие щипцы
живот мне враг ты им не дорожи
в такой-то год от миросотворенья
между чеченской первой и второй
ты обитаешь в чистоте своей стерильной
и за тобой солдатики стоят
налево ад направо ад прифронтовой
где мы питаемся с руки твоей бессильной
военной и больничной тишиной
***
потому что смерть в овраге
смерть наследная на стяге
смерть как бледная роса
первородна и ясна
потому что тьмы пупочной
вседержащей всемирско́й
плод заведомо порочный
в рост отправится весной
потому что кровь в колодце
на погранзаставе кровь
мы на этом околотце тьмы
последняя любовь
TCHAIKOVSKY MUST DIE
когда растает сахарная горка
и мальчик Петя догрызая леденец
войдёт с парадного в нетающий дворец
поплачем нежные на выставке невест
поплачем мрачные стыдливо и недолго
ещё длиною в чаепитие и бал
метель симфонии зимовища хорал
провал провал и белая скатёрка
люблю в тебе умершего ребёнка
зарёванный синеющий овал
В ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
…дул в раковину, дул в раковину.
Лев Лосев
тьма зачатья свидание тайное
белизны и кромешности в лоне
эти песни поются в неволе
эти песни поются в начальное
безымянно текущее море
отлетает магический сон
мутны реки заливы зыбучи
вперекат вперехлёст нагишом
горделивый младенчик по круче
поднимается в дымном венце
вал седлает и гонит за край
у младенчика кровь на крестце
и под веками сумрачный рай
по тот берег земли грозовой
полузвук полузнак полутень
овиваемый пенной волной
это я это ты в первый день
ВТОРОЕ РОЖДЕСТВО
я знаю Родину а женщины не знаю
её венчаний свадеб то́ржеств и зане
лечу скачу к обугленному краю
я ближе к ней когда лежу в разжиженной земле
я так кочую как в предсмертии и сне
я чтожусь я нечтожусь я оплотневаю
скудею опадаю восстаю
сквозь крым-и-рым и чёрную пургу
что ведаю то и повем на все четыре
у народившегося света стороны́
мы умираем ни в палате ни в квартире
мы умираем там где «я» сойдётся в «мы»
и вещь не делится на «наше» и «моё»
так схлопнутся и быт и бытиё
за то что кто-то там тебя и нянчил и любил
суча ремень заплечный выправив поддёвку
по лестнице горящей без перил
ты заберёшься на последнюю ночёвку
когда ещё в пустом апреле валит снег
никто не лепит снежных баб из серой крупки
ты прошипишь зимы не будет будет свет
всё будет свет и с клумбы незабудки
на этот двор на незабудок торжество
мы выйдем все и будет много света
в густом июне на второе Рождество
победоносной зелени и лета
***
мелькают лесопо́лос огоньки
хлопушечные выстрелы мелькают
в обёрточной бумаге хороши
уснули по коробочкам дары
уснули и болезная смеркает
звезда потусторонняя другая
за степью степь летит летит в глаза
безлистая сквозная полоса
там те же мы там празднуют свои
там Рождество и крестики на окнах
там тоже есть хлопушки огоньки
и тени обитающие в стёклах
в полсна отяжелевшими губами
заглатывают белую кутью
и мы пройдём сквозь лесополосу
и вровень встанем с этими тенями
