21 декабря 2025 года в формате Zoom-конференции состоялась 115-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Павел Автоменко-Прайс и Сергей Трафедлюк, разбирали Ирина Кадочникова, Андрей Сергеев, Елена Наливаева, Валерий Шубинский (очно), Григорий Батрынча и Алексей Колесниченко (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем стихи Сергея Трафедлюка и рецензии Алексея Колесниченко, Ирины Кадочниковой, Андрея Сергеева, Елены Наливаевой, Валерия Горюнова, Григория Батрынчи и Бориса Кутенкова о них.
Обсуждение Павла Автоменко-Прайса читайте в этом же выпуске «Формаслова».
Видео мероприятия смотрите на Rutube-канале проекта.
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
В тонком искусстве постнарративного верлибра Сергей Трафедлюк наследует Геннадию Каневскому и Андрею Сен-Сенькову, но находится на несколько ступеней ниже по лестнице абстракции, что, конечно, не есть плохо — у поэзии нет задачи по ней подниматься. Рассказы, истории, зарисовки и размышления поэта, технично и удачно уложенные во в меру афористичные и ироничные строфоиды, производят очень терапевтический эффект: текст разговаривает с читателем как с равным, не требуя сверхусилия для понимания, но при этом намекая, что внутри, в глубине он не так-то прост, и если читатель понял, то и читатель не дурак побыть философом:
Но для счастья
мне нужен
забываемый стишок:
такой прочитаешь или напишешь
и он безвозвратно сгорит
секунда в секунду
равен моменту
Трафедлюк с одинаковой лиричной нежностью смотрит и на танцующую букашку, и на надгробный камушек Аллы Оношко, и на «руки Бога / в пигментных пятнах / всех цветов акварели», и на сам ход времени, с которым у автора личные отношения — по всей видимости, довольно приязненные (…как хорошо: ты всё ещё тут, на склоне…). Мир у поэта в постоянном движении: даже если описываемый объект статичен, за ним тянется след его предыдущих перемещений, изменений, превращений. Андрей ест мороженое, герань всех любила, на могиле лежит трогательная помидорка (лежать — тоже действие), и не просто лежит — а примостилась, улеглась поудобнее. Всё в этом мире — трогательное, все вызывает умиление, даже депутат, глава комиссии по физкультуре и спорту А. С. Круподёров, ушедший в вечный транс. Здесь не на что злиться, не от чего болеть, а если есть о чём погрустить, то светло:
Аллое кровяное тельце
плывущее между шершавых камушков
шершавых кипарисов
шершавых годов —
плывущее в бездну
обещанной кем-то
любви
Огромное достижение поэта — впечатляющее интонационное единство, сшивающее подборку в единое целое, несмотря на онтологическое напряжение между стихами и разницу в технике исполнения.
Единственным недостатком этих стихов, с большой придиркой и натяжкой, можно назвать некоторую приторность, в которую иногда сваливается излишне умилённый любовью к миру нарратор: «вспышка сверхновой любви», «бесследная любовь» букашки, завороженность и уменьшительно-ласкательные суффиксы повсюду. Эти стихи сложно читать в плохом расположении духа: чужое беспричинное и беспредметное счастье может ранить даже при всей своей меланхоличности.
Впрочем, Трафедлюк показывает, что может и по-другому:
Потому что только забравшись в утробу левиафана
чьи кости раздроблены на колдобинах
чьё дыхание веет жарким смрадом в отсутствие кондиционеров
чей глаз заплыл катарактой ярости к проносящейся жизни
только заняв сиденье под взглядами неубиенных старух с лиловыми гривами
можно впасть в
~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~
Этот абсурдный пейзаж он, впрочем, тоже конструирует если не с любовью, то с крайне позитивным интересом.
Авторское кредо лучше всего выражено в строках «Сколько лет живёт зуёк? / Всю жизнь». Жизнь нужно не прожить, а прожить, и стихи для этого — не самоцель, а средство, метод, подход. Если угодно — практика, но не литературная — литературность здесь вторична. Возможно, именно поэтому здесь так много сугубо литературных удач: «радость обретения лишнего», «определить на глаз свой вес», «бестактная подошва», «тонкое искусство разреза и касания», «берёзовый транс».
Посоветовать автору нечего, только пожелать ещё любви — она у него отлично получается, даже когда он говорит о ней напрямую.
Рецензия 2. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
Представленная подборка раскрывает Сергея Трафедлюка как состоявшегося, серьёзного поэта, работающего с верлибром, с нарративом и делающего это мастерски. В этих текстах есть подлинность, подлинное понимание поэзии — как движение в сторону невыразимого, в сторону метафизики. И даже там, где автор вроде бы идёт по пути эксперимента, он делает это не просто ради эксперимента. Например, в стихотворении «Краткая история времени» используются элементы инфографики, но графический ряд здесь концептуализирован. При минимальном количестве задействованных средств (и числовых, и словесных) автор достигает глубины. Бессознательный (младенческий/детский) период жизни человека показан только через числовой ряд, как бы не наполнен содержанием, не осмыслен, не удержан в памяти, но при этом уже включается исторический фон: 1991, 1994. Начиная с «тысяча девятьсот девяносто восьмого» (герою 12 лет), даты записаны словами, а не цифрами: герой будто открывает для себя слово, которое теперь вытесняет другие знаки.
Этот текст идейно-тематически связан и со стихотворением «Помидорка», и с финальным текстом подборки: человек показан автором как субъект истории.
Название — «Краткая история времени» — отражает посыл, который считывается и в других текстах подборки, в частности, в стихотворении «Зуёк» с его парадоксальным финалом: «Сколько живёт зуёк? / Всю жизнь». Человеку дан только кусок времени и одновременно — всё время. Время, жизнь, смерть — темы большие и особенно важные для Сергея Трафедлюка. Автор так или иначе работает с этими категориями почти в каждом тексте: «Сколько живет зуёк?», «В одной из прошлых жизней», «как тельце линяет из мира / с каждой бестактной подошвой», «Кто я такой, чтобы что-то сказать про Аллу Оношко? / Я, продолжающий кушать время, вместивший в себя две её жизни», «Бывают дни / когда мир / как я — / совсем ю». Эти стихи — о жизни, они утверждают жизнь, в них преодолевается смерть. Может быть, с этим связана важность вегетативного кода («помидорка», «герань»).
Центральный для меня текст — «МЕДИТАЦИЯ ~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~». Просматривается параллель со стихотворением Дмитрия Данилова «Как умирают машинисты метро», да и с другими текстами из одноимённой книги. Герои Данилова так же преодолевают смерть в инобытии, как и герой Сергея Трафедлюка Круподёров (интересно, что такая говорящая фамилия реальна, а не выдумана). Приём повтора тоже роднит поэтику Сергея с поэтикой Дмитрия Данилова (пример из стихотворения «Помидорка»: «И даже так: загадка, которую я не хочу разрешать / И даже так: которую не имею права решать / И даже так: это всего лишь помидорка»), равно как и тяготение к разговорной интонации. Но при этом Сергей, конечно, совершенно оригинален, самобытен, и если работает с интертекстом, то делает это тонко и умело. В стихотворении «Клятва 28 июля» считывается аллюзия на «Над пропастью во ржи» («отвесный обрыв / в ничто / где колышется и колышется / до горизонта»), а в стихотворении «Помидорка», где герой говорит о себе «я, продолжающий кушать время», — на строки Б. Чичибабина «Красные помидоры / кушайте без меня». В связи со стихотворением «Бывают дни…» вспомнилась «птичья строчка из гласных» Арсения Тарковского — «иоа аои» из стихотворения «Если б ты написала сегодня письмо…».
Возвращаясь к тексту «МЕДИТАЦИЯ ~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~»: интересно, как решён ход в сторону докупоэтри, в сторону работы с принципиально непоэтическим. Автор вставляет в текст биографическую справку А. С. Круподёрова, но использует при этом приём инверсии, вынося фамилию героя в конец синтагмы. В результате официально-деловой тон, свойственный биографическим справкам, меняется на разговорный: реальная биография начинает выглядеть абсурдно, слышится авторская ирония.
Общее ощущение от подборки Сергея Трафедлюка можно выразить через понятие «трансовости» — сразу в двух смыслах (слово «транс» неоднократно встречается в подборке). Первый смысл связан с идеей изменённости сознания, когда у человека возникает внутренний фокус внимания (метафора «облака внутри головы»). Второй смысл: «транс» как переход, и дело не только в сюжетике стихотворений Сергея, а в самой поэтике. Логика развёртывания текста, как правило, такова: отстраиваясь от вполне конкретного, даже бытового сюжета, автор переключается на метафизический план, идёт от незначительного в сторону значительного, очень важного. А может быть и так: от автобиографического контекста — к ироническому, а потом уже — к метафизическому, как, например, в стихотворении «В одной из прошлых жизней…». Автор говорит о серьёзном, но как будто бы не хочет говорить о серьёзном, не даёт себе права на это (на самом деле — даёт), осознаёт свою среднесть, неизбранность, невеликость, отсюда и соответствующая лексика со значением уменьшительности — «стишок», «помидорка»:
Кто я такой, чтобы сказать хоть слово про Аллу Оношко?
Лучше я скажу про помидорку.
Ещё из особенностей поэтики — важность имён и дат, стремление всё назвать, всё заархивировать. Это работает и на достоверность высказывания, и на идею памяти, даже на идею преодоления смерти: пока есть имя, есть человек, он не забыт; пока помнится дата, событие по-прежнему совершается в памяти. Интересно, что даже нарицательные имена в этой поэтике читаются как собственные — например, зуёк. Автор выделяет объект из группы объектов, показывает его индивидуальность, значимость. Есть представление, что имя отражает сущность вещи, что имя сакрально. Думается, это представление важно и для Сергея.
Сергей Трафедлюк говорит о непроговариваемом, но сам текст при этом очень внятный, композиционно выверенный. Интуитивное и рациональное начала здесь находятся в самых верных пропорциях: кажется, что эти слова «легли так, как и должны / в лучшей из случайностей».
Рецензия 3. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
Здесь, как сейчас модно говорить, у меня сразу случился мэтч. Удивительная близость творчества, хотя Трафедлюк пишет так, что его стихи могут понравиться и далёкому от поэзии человеку, что вообще-то, подозреваю, не частое явление среди людей, публикующихся в «Волге», «Дактиле», на «полутонах» или TextOnly при всём к ним уважении (а именно там выходили подборки Сергея). Почему? Наверное, потому что написано это мнимо просто, без сложных синтаксических конструкций, и апеллирует к вещам, конечно, не понятным явно, но «заставляющим задуматься» (при всей пошлости этой формулировки) об экзистенциальном. Мне лично некоторые тексты не удавалось сразу дочитать до конца, потому что хотелось сразу же вернуться к началу и смаковать снова и снова, что случается крайне редко.
Уже первый текст настраивает на лад, который мне лично очень симпатичен своей позицией — уметь работать без оглядки на память, жить, несмотря на избитость этой фразы, настоящим, а не гипотетической реакцией на тебя людей, которых ты никогда не узнаешь, быть своего рода зуйком, у которого о репутациях, славах нет ни малейшего представления. Такая своеобразная антимифологизирующая по отношению к себе позиция. Дальнейшая подборка эту позицию изящно расширяет: стихотворение про Людмилу Петровну показывает, как желание компенсировать упущенное помогает подняться другим, пускай и не понимая этого. Или, скажем иначе, помогает подняться, несмотря ни на что, — ведь образ Петры весьма неоднозначен. Она, конечно, не зло, приносящее благо, но очевидно человек, который мог бы и испортить детство не одному ребёнку. Но получилось хорошо…
«Разрез и касание» — невероятное тактильное стихотворение, по которому очень заметно, что Сергей — человек из медиасферы: сценарное описание стрижки (стрижки — в поэзии! вы когда-либо такое встречали?) мало того что убедительное, так ещё и сменяется буддистски-умиротворённым заключением о том, что отсечённое должно уходить и ничего в этом страшного нет. Оно как бы невзначай продолжает тему Бога, начатую в предыдущем тексте, но очень умело смещает фокус на ближних. К относительным недостаткам я бы отнес разве что несколько украшательскую концовку, в которой, продолжая аналогию с походом к парикмахеру, случилась уже не просто стрижка, но и укладка «волос к волосу». Вышло уж слишком «закруглённо», и, надо заметить, в других текстах эта тенденция тоже порой наблюдается.
«Заклинатель букашек» продолжает развивать тему принципиального отказа от мифологизации и умения быть заворожённым творением без осознания своих действий. Мне не показалось, что этот текст привносит что-то принципиально новое в подборку, но это не вызывает отторжения.
Стержневым же текстом видится «Помидорка», в которой прежде в спокойно-созерцательном голосе Сергея появляются более сложные интонации. Это многомерное стихотворение, которое не только историософски и антропологически рассматривает человека как маленькую песчинку (так и хочется вместо помидорки провести аналогию с щепками, которые летят при рубке леса), но и продолжает напоминать нам об опасности мифологизации. Так же, как главный герой фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича» ничего не мог дознаться от призрака своего молодого отца, так и здесь Трафедлюк справедливо ставит вопрос о заливании лакун исторической памяти мифом. Ёрнический перевод разговора на описание помидорки оказывается максимально честной позицией. Да и здесь, что прекрасно, Трафедлюк говорит о непознаваемости этой (агро)культуры. Но намечается и другая любопытная тенденция — при всём неприятии пафоса Трафедлюк очевидно, умеет пользоваться его приёмами, что здесь и демонстрирует за счёт монтажной склейки риторических вопрошаний, очень сильно напоминающих как раз раннесоветскую патетику в кино и литературе, которая в итоге прорывается в конце несколько спорной нотой.
Ещё одно стержневое произведение — «МЕДИТАЦИЯ ~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~». Здесь автору удаётся то, что часто может вызывать вопросы по отношению к другим поэтам: успешно пойманная сказовая интонация становится не просто читерством, позволяющим бесконечно длить текст, а конструктивным решением для высказывания позиции (да и ввода в транс, что уж там). Поначалу я подумал, что здесь всё-таки уже осуществляется переход к сатире и хтонический образ с традиционно зубодробительным советским именованием по прошествии времени не выдерживает проверку кривым зеркалом иронии, которая избирательно подсвечивает монструозность своеобразного «Метрополиса». И даже псевдовикипедийно-биографическая справка о лирическом герое только усиливает комический эффект нерабочести прежних танцев с бубнами. И всё же такими ли уж по-плохому монструозными оказываются СЭАТ и его лидер — Александр Сергеевич Круподёров? Или, может, это просто отблески прошлого, которое способно вогнать в транс мощью своей фактуры и вообще внушает?
Столь же концептуалистски-ироничен Трафедлюк и к своей биографии — «Краткой истории времени» — единственном тексте, который вроде как прозрачен заранее и может утомить читателя. Но в том и задумка, ведь можно не заметить, как за привычкой всё сводить к цифрам как фактам настоящий поэтический текст скрыт сбоку, курсивом. И вот именно эта вненаходимость прекрасного ещё более выпукло становится главной темой следующего текста про выпадение согласных. Но и заворожённость происходящим — вещь опасная, ведь так легко выпасть из мира и не увидеть самое главное.
P. S.: Хочу заметить, что в случае со стихами Трафедлюка порой сложно говорить про стилистику, и, наверное, это следствие того, что он экономно подходит к словам, а изысканные эпитеты ему в силу выбранной оптики не больно-то и нужны. Иногда именно этого от поэзии больше всего и хочется — чтобы слова просто стояли на своих местах и раскрывали текст. Кроме того, в силу пластичности интонации эти стихотворения обладают большим потенциалом для очень разнообразных форматов прочтения, не сводясь к подразумеваемому канону. И это очень хорошо.
P. P. S.: Отдельная благодарность Сергею за «Разрез и касание». Я не мог не прислать это стихотворение моему барберу, что в итоге помогло мне подстричься до Нового года, несмотря на отсутствие «окон».
Рецензия 4. Елена Наливаева о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
В ноябре-декабре 2025 года мне довелось много работать с творчеством Георгия Васильевича Свиридова. Его музыка проста и чиста, и потому о ней невероятно трудно говорить. У Свиридова своя простота, возвышенная, святая. Чуткое слышание слова. Нетривиальное повторение материала. Возьмёт фактурную фигурку из нескольких звуков — и повторяет; а она уже и при первом звучании тронула, задела, ранила. Фигурки складывают орнамент музыкальной ткани: так течёт время, созидающее и растворяющее, преходящее и вечное, незримое, но будто бы осязаемое.
Читая подборку Сергея Трафедлюка, я то и дело вспоминала о Свиридове — думается, потому, что, как в музыке у композитора, у поэта в слове я почувствовала прикосновение (к) вечности.
Сергей Трафедлюк — автор, у которого есть своя поэтика, свой стиль высказывания, цельный и узнаваемый. Это поэтика тонких деталей. Он, кажется, из каждого образа может сотворить стихи и любуется деталью, будто глядя на неё в умягчённый морской водой времени осколок бутылочного стекла. Сквозь такой даже горка прибрежного сора покажется причудливым фантастическим созданьицем, выдумкой-блажью высших сил.
Туалетная бумага + клей ПВА — основа для папье-маше — очеловечивается.
Небрежно разбросанные вихры на полу — узор, замотивированный неведомой волей предопределения.
Веточка, деревянная палочка — флейта заклинателя, волшебный инструмент, пробуждающий к жизни то, что нарисовано на асфальте.
Пухлая алая помидорка — метафора новой жизни, перерождения.
Недоеденное мороженое — символ перехода из одной стадии развития в другую.
Сергей Трафедлюк обращается к метафорам и образам детства, к игре, детству свойственной, детским фантазиям, выплёскивающимся за рамки возможностей мира, как цунами из стакана. Мир ребёнка перенасыщен информацией, и количество осознаний на момент времени столь велико, что это потрясает. Потрясения эти глобальны и проходят бессловесно, пока дитя не научилось говорить.
Неизъяснимость этого процесса воплощена в финальном стихотворении неназванной подборки Трафедлюка. В нём весь мир — колыбель, и все шёпоты, движения стихотворения — колыбельные покачивания и песни:
за стеклом
где колышется и колышется
на ветру
Или:
где всё окно — рябь берёзы;
Или:
отвесный обрыв
в ничто
где колышется и колышется
до горизонта
Лирический Андрей живёт в мире тысячу дней и пока не особенно знает и — что самое главное — не помнит, что такое с ним происходит. Он курсивно заворожён, потому что каждое впечатление — слишком большое, как целое окно с берёзовой рябью, и его — впечатление — невозможно вобрать.
Сам возраст, к которому обращается Сергей Трафедлюк, заставляет вспомнить «Историю близнецов» из «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс: однажды вдруг резко наступает момент детского прозрения, момент поворота к взрослости; ребёнок будто постигает жизнь заново, обретая целый мир людей, начиная понимать их. Вот в этот-то миг и забывает лирический Андрей своё мороженое в пользу чего-то неисоизмеримо большего.
А что другие? Другие его фотографируют! Чтобы потом, когда-нибудь, возможно (хотя почти невозможно), вернуть лирическому Андрею миг его пробуждения. Это стихотворение — о счастье внутреннего осознания момента и внешнего наблюдения за ним. Да к чему такие сложности? Оно просто о счастье.
Уже осмысленная заворожённость красотой инерции запускает сюжет стихотворения «В одной из прошлых жизней…» о Людмиле Петровне — училке рисования по кличке Петра. Оно совершенно восхитительное. В нём каждая строчка драгоценна.
Людмила Петровна
поздно поверила в Бога сама
и потому помогала детям
поверить в Бога быстрее —
За этим высказыванием скрывается перелом в мировоззрении советского человека, ставшего постсоветским. Тогда все на бумаге не верили, а что в сердцах было — не докопаешься. Но в лихие 90-е вера многих спасала, и Петру по-своему спасла.
За этими же строками — детское непонимание смысла процесса молитвы и видение его по-своему. Молитва распространяется на все рисовальные опыты и превращается в своего рода считалку:
Перед тем как погрузиться
в пустоту творения
мы дружно читали молитву
Молились, рисуя плакаты
на конкурс посуды Zepter
Молились, мешая в папье-маше
туалетную бумагу и клей ПВА
Молились, выходя с мольбертами
на маковый пригорок
Молились о том, чтобы Бог
закрыл нам глаза ладонями —
и оставил наедине
с облаком внутри головы
У Модеста Петровича Мусоргского есть вокальный цикл «Детская», а в нём песенка «На сон грядущий», где серьёзная, строгая молитва девочки превращается в игру-считалочку:
И спаси, боже наш,
Тётю Катю, тётю Наташу,
Тётю Машу, Тётю Парашу,
Тётей: Любу, Варю и Сашу,
И Олю, и Таню и Надю;
Дядей: Петю и Колю,
Дядей: Володю и Гришу, и Сашу;
И всех их, господи, спаси и помилуй.
И Фильку, и Ваньку,
И Митьку, и Петьку,
И Дашу, Пашу,
Соню, Дунюшку…
Если обратить внимание на вторую из приведённых строф, можно заметить, что её ритм — считалочный, раз-двашный, туда-сюдашный, как игра в ладушки! Перебирание имён — игра и красота инерции. Вот и в стихотворении Трафедлюка происходит нечто подобное: молились так, молились сяк,
мы молились таки-сяки,
эни-бэни-рики-факи (экспромт рецензента).
Парадоксальное «Закрой глаза — и увидишь» в следующей строфе выводит в плоскость бессознательного постижения мира, поэтического вдохновения:
Молились о том, чтобы Бог
закрыл нам глаза ладонями —
и оставил наедине
с облаком внутри головы
И сквозь приземлённые конкурсы Zepter, туалетную бумагу с ПВА, маковый пригорок с ребёнково-мольбертовой россыпью светится мысль о созидательной, великой силе искусства, о его божественной и прекрасной сути. А Петра — немного неловкий, нелепый и закомплексованный, но проводник божественного. Нестареющая учительница (а по тексту она и вовсе вечная) с морщинистыми руками в пигментных пятнах и всполохах акварельных заготовок для сотворения мира.
За каждой строчкой — тема, идея, проблема… Или что-нибудь ещё литературоведчески состоятельное.
Несёт в себе Бога и парикмахер Саша из стихотворения «Разрез и касание» с его деликатными прикосновениями и тревогой о самой только вероятности причинить боль; и рисующий мелом на асфальте лирический герой «Заклинателя букашек». Оба героя — демиурги. Первый — в лучших традициях Рэя Брэдбери и Роальда Даля, второй напоминает художника Йырбода из «Приключений Ёженьки и других нарисованных человечков» Александра Шарова.
Параллельные измерения открывают стихотворения «Помидорка», «Медитация ~Сев~электро~авто~транс~». Любой герой Трафедлюка свободно перемещается во времени, как ницшеанский ребёнок — человек в своей совершенной, заключительной фазе развития Духа.
Лирический ребёнок Трафедлюка похож на Тедди — героя одноимённого рассказа Сэлинджера. Тедди умён не по годам, он и ребёнок, и старик, живущий одновременно две жизни, две инкарнации. В «Медитации ~Сев~электро~авто~транс~» и «Помидорке» переживания лирического героя эмпатически переносят его в годы жизни Александра Сергеевича Круподёрова и Аллы Оношко. Читатель буквально видит кинематографические вставки о бытии двух этих людей. Удивительный эффект достигается при чтении: совершенно ничего не говорящие имена (одно высечено на надгробном камушке, второе носит «Севэлектроавтотранс») становятся после прочтения именами чуть ли не близких людей. Алла Оношко» — тихая нежность, сожаление, скорбь и надежда. Александр Сергеевич Круподёров — эпическая сила, монументальность советских сталинок, «Рабочий и колхозница», мощь, улыбка ностальгии.
Любопытно движение материи стихотворения «В одной из прошлых жизней…»: этапы взросления поданы как инкарнации, перерождения. Герой вспоминает о прошедшем детстве из достигнутой взрослости. Единственное воспоминание последней строфы —
Из всего, что происходило в те дни
я помню только (курсив рецензента)
руки Бога —
парадоксально красочно, многолико. Читатель уже знает, почему лирический герой пришёл в студию, зачем остался, чем рисовали, куда ходили, какая кличка была у учительницы… Этот текст движет от детского постижения мира через его отдельные элементы к взрослой способности синтеза и умения обозначитьсамое важное. В каком-то смысле это путь поэта: от подражания, описательности, конкретики — к обобщениям, скрытым смыслам, многослойности.
Отдельную роль в стихах Сергея Трафедлюка играют даты. Их достаточно много: в «Помидорке», «Медитации ~Сев~электро~авто~транс~», «Краткой истории времени», «Клятве 28 июля». Несмотря на то, что дата сама по себе конкретна и однозначна, а два жизненных цикла/пути (Аллы Оношко и Круподёрова) завершены, числа вызывают своеобразное ощущение «брошенного диссонанса». В музыке так определяют созвучия, которые покинуты без разрешения. Жизнь Аллы Оношко оборвалась непоправимо рано, Круподёров —
был~был~был
А потом — 28 января 1995 г.
Словесные «брошенные диссонансы» рождают недоумение от внезапной пустоты. Финальное «20:17» из «Краткой истории времени» повисает в мучительном ожидании продолжения, а у лирического Андрея из «Клятвы 28 июля» вся жизнь впереди, и что его ждёт — сокрыто за берёзовым колыханием.
Немного ранее я сопоставляла героев Трафедлюка с Тедди Макардлем из «Девяти рассказов» Сэлинджера. Каждый рассказ у Сэлинджера имеет свой цветовой флёр. В стихах Трафедлюка тоже просматривается красочная палитра.
«Зуёк» — бежевый.
«В одной из прошлых жизней…» — все цвета, акцент на чёрном и белом.
«Разрез и касание» — медовый и слоновая кость.
«Заклинатель букашек» — голубой.
«Помидорка» — алый.
«Все ненавидят герань» — пыльно-розовый.
«Медитация» — стальной.
«Краткая история времени» — белый, чёрный.
«Бывают дни…» — белый.
«Клятва 28 июля» — золотисто-зелёный.
Эта палитра — не синестезийная. Она оформлена в соответствии с образными рядами стихотворений.
В мире стихов Сергея Трафедлюка есть и горе, и боль, и смерть, и потери, и глобальное, и военное, и транспортное, и природное, всё-всё-всё, все-все-все. Но мир этот светлый и очень большой, удивляющий, как большие деревья, впервые увиденные в детстве.
Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
Стихи Сергея, в отличие от стихов Паши, антиэнтропийны. Уже в первом стихотворении виден мотив сопротивления вечности, попытка создать живое «забываемое» высказывание, равное маленькому морскому зуйку, бегающему по песку. Он «живёт всю жизнь», а умирает, когда умирает. Красивое, ускользающее созданьице, которое не меняет мир. Стихи Сергея тоже не хотят изменить мир, а щедро показывают его. В процессе чтения у меня возникло желание подумать, а насколько поэту важно просочиться в вечность и создать нетленное? И не переоценено ли это стремление, не стоит ли его уже деконструировать ради перемены ракурса и письма от наслаждения и «заворожённости» жизнью? Такой способ письма, немного трансформируя идею Сергея, я бы назвал «транс-автофикшн».
Позиция «я» в этих стихах несущественна, поэтому она чаще всего заменяется героем (реальным человеком). В этих стихах нет внутреннего конфликта, а есть цепкое внимание и умение достраивать «лишнее», находить глубинные слои в повседневном: так, парикмахер Саша стремится к идеальному разрезу, а любовь — к заживлению и сопротивлению идеалу. Для учительницы Людмилы Петровны по прозвищу Петра молитва становится важнее рисования, которое она преподаёт, и потому в стихотворении смешиваются метафизическое и бытовое. Образ поэзии возникает в стихотворении «Заклинатель букашек». Увиденный рисунок букашки расширяется до персонажа «заклинателя букашек» и до музыки, которую никто не слышит. Двойная бесполезность. И всё-таки это стихотворение производит эффект повседневного чуда, жажду внимательней отнестись к рисункам на асфальте. Эффект, равный гипнозу.
Вечность (и сопротивление ей) ярко выражена в стихах с элементами биографий Анны Оношко и Круподёрова. Биографии перекликаются с «Краткой историей времени», где пропущено огромное количество лет, как и у Круподёрова. И возникает вопрос: а что было с Круподёровым в промежутке между 30-м и 54-м? Только игра в баскетбол? О чём думал, о чём мечтал Круподёров, какие «помидорки» покупал на рынке Центральный? В стихах Сергей стремится уловить именно эти моменты — в себе и окружающих. И даже достроить хрупкое чудо, как в стихотворении про герань, чья любовь материализуется в человеческом сне и сгорает сладким видением.
Рецензия 6. Григорий Батрынча о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
Мне очень хочется назвать Сергея Трафедлюка человеком, находящимся в середине духовного пути, и заподозрить его в связи с эзотерическим буддизмом. «Лирический герой» его уже достаточно глубоко погрузился в «пустоту творения» и стремится как можно больше и как можно чаще открывать и себе, и окружающим что-то тонкое, «неподвластное»; при этом он, конечно, по здравому разумению называет себя «продолжающим кушать время», так как прекрасно знает, что такое «пошлая жажда цепляться за жизнь». Духовность в этой подборке иногда переходит некую тонкую грань и превращается в вызывающий невольное отторжение китч. Сергей Трафедлюк, «заворожённый красотой инерции», позволяет себе полной грудью ощутить «радость обретения лишнего». Зато я теперь тоже знаю, кто такой Александр Сергеевич Круподёров и точную дату рождения Сергея Трафедлюка. При этом автор не позволяет себе заигрывать с «бесследной любовью // размером с ладонь» — этого понятия в подборке не так много — есть «бездна обещанной кем-то любви», есть любящая герань, которую все вокруг ненавидят («вспышка сверхновой любви»), и, кажется, всё. Любовь в этой подборке — что-то недосягаемое и недостижимое. Мы узнали, сколько живёт зуёк, но мы так и не узнали, способен ли он любить. Возможно, ему просто пока ещё не хватает «деликатности касаний».
В качестве названия подборки я предложу «Наедине с облаком внутри головы». А в целом — некоторые тексты Сергея Трафедлюка абсолютно точно не прозвучали для меня «по касательной», и поэтому он молодец. В любом случае, данная подборка уже рассекла этот мир на пополам, на до и после себя, как и данная рецензия.
Рецензия 7. Борис Кутенков о подборке стихотворений Сергея Трафедлюка
Сергей Трафедлюк заворожён поиском неочевидного. По сути, через всю подборку проходит эта тема — гипертрофии малого, незаметного: начиная с определения «стишка» в первом стихотворении, которое легко принять за программное (вспоминается определение Игоря Шайтанова по отношению к Слуцкому «одноразовый стих»). Однако внешне выраженное нежелание замахиваться на космические масштабы любопытно приводит к разговору о вещах больших: возможно, всё дело в своеобразной системе отзеркаливания («каскад зеркал», как говорит сам автор) и в своеобразном построении стихотворения по принципу антитезы. Антитетичны и взаимодополняющи Алла Оношко и «аллое» (написано так, очевидно, намеренно) тельце помидорки; антитетичны Круподёров и нарицательный Александр Сергеевич как герой, противостоящий этому персонажу «крупностью» своей судьбы. В таком противопоставлении есть довольно явный намёк на имя и отчество Пушкина — даже если так закладывалось не сознательно и всё это игры языка, всё равно не может не вспомниться цветаевская пушкиниана и её выраженно-полемические взаимоотношения «личного» Пушкина и «общего», масштабного, обусловленные торжественным празднованием в 1937 году в СССР. В сочетании с хармсовской фамилией Круподёров у Трафедлюка всё это создаёт какой-то дополнительный пародический ореол.
В подборке есть и другая дихотомия — «лишнего» и «ближнего», при этом понятие лишнего сюжетно переворачивается, выступает в ореоле и избавления, и обретения. Мне кажется, эти избавление и обретение иногда взаимозаменяемы, они остаются в спектре мудрого хода последовательности жизни, отчего можно счесть иногда подборку несколько релятивистской. Если не релятивистской, то, по крайней мере, лишённой романтических иллюзий и грустно подтрунивающей над ними:
Когда влюблялись в незнакомцев
приснившихся ранним утром
а к обеду их черты
сгорали во вспышке сверхновой
любви —
Глобальность малого, основанная на последовательно развиваемой антитезе, появляется подчас в осознанной системе зеркал, которая выглядит или не выглядит прямолинейной в зависимости от конкретного текста. Так, стихотворение про учительницу кажется более очевидным в свете этой антитезы, чем остальные: пигментные пятна на руках Людмилы Петровны символизируют руки Бога, а что касается Бога «конвенционального», то в свете иронии над его детским поиском можно воспринимать текст если не как богоборческий, то, по крайней мере, как смело-полемический по отношению к конвенциональной вере (как её ни понимай). В стихотворении есть любопытный момент: образ «красота инерции» по отношению к девочке Лине оказывается, по сути, брошенным, но, если присмотреться, он развивается на протяжении текста — в инерции отношения к Богу, в противостоянии этой инерции. При этом в большинстве случаев подборка этически деликатна (что, конечно, не самоцель): трогая серьёзную тему — в разговоре о героине Великой Отечественной — герой, может быть, несколько даже навязчиво трижды оговаривается в самоумалении. Стихотворение про Аллу Оношко кажется вообще наиболее натянутым: чувствуется, что композиционные нити в сопоставлении девочки и помидорки протянуты в разные стороны, здесь и вес, и судьба, и окказиональное (несколько выпирающее) слово «аллое» как стремление показать связь с именем героини. Нет ощущения, что соединяются эти нити, что все ружья, по метафоре Чехова, выстреливают в четвёртом или шестом акте.
Осознанная случайность сюжетных поводов (особенно давшая себя знать в стихотворении про Круподёрова) — ещё одна характерная черта подборки, она напоминает об Олеге Дозморове, умеющем блестяще с этим обращаться (см., например, стихотворение «Пассажиры Дятлов и Продеев, «Знамя», № 4, 2020). Интересно, кстати, что в «Круподёрове» наблюдается невольная рифма между нашими сегодняшними авторами: в заглавном стихотворении подборки Павла появляется «батрынча» (незнакомец, чья фамилия написана с заглавной буквы, но чья судьба вызывает заочное сочувствие; и, кстати, один из наших сегодняшних критиков, приславших рецензии, — редкий случай совпадения на ПР). Он, как и этот незнакомец Круподёров и как опаздывающие пассажиры у Дозморова, вырастает в отдельный сюжет, становится архетипическим символом, образом судьбы, едва ли не чем-то нарицательным. Обоим стихотворениям — и у Сергея, и у Павла, — присущи сослагательное наклонение и выход в альтернативную историю. Вообще, там, где в подборке Трафедлюка появляется эстетика альтернативных историй, это придаёт сюжету особую прелесть: так, выражение «погиб в раннем сне» может восприниматься многоаспектно — раннее разочарование или даже намёк на добровольный уход, но дальше в словах «так и не узнав / кто заставил их лица…» обращает на себя внимание ситуация уверенного прошедшего времени («не узнали», «заставил»). Здесь логически должно присутствовать сослагательное наклонение, но выход из него — структурно обусловленный, он заставляет ситуацию разворачиваться в двух временах. Даже штамп «сгореть без следа» на этом фоне проглатывается, он воспринимается как рифма к судьбе Аллы Оношко.
Вообще, смерть проходит лейтмотивом через эту подборку — реальная смерть или смерть любви, это немаловажный сюжет в ней. Такое всеведение автора — в стихотворении с перечислением лет, в не раз повторяемой грустной иронии над любовью, над кружением человеческого существования, — создаёт, конечно, особый эффект релятивистской приподнятости над сказанным. В этом есть и что-то очень возрастное, не характерное, например, для двадцати лет или для пожилого возраста.
Наиболее завораживающее стихотворение для меня — «Разрез и касание», где процессуальность позволяет подметить большое в незаметном. Мне, правда, показалась немного вынужденной концовка: кажется, здесь недостаточно трансформации по сравнению с началом. Само описание процесса видится самодостаточным, а про «тонкое искусство разреза и касания» уже сказано внутри стихотворения, но какое-то внутреннее требование итоговости подтолкнуло автора к этому самоповторяющемуся выводу.
Что хотелось бы пожелать? Чётче отрефлексировать для себя понятие верлибра. Нередко строению стиха не хватает выхода из нарративной конструкции:
В одной из прошлых жизней
я ходил в изостудию
(записался ради девочки Лины
остался, заворожённый красотой
инерции)
Классы вела Людмила Петровна
по прозвищу Петра —
поздно поверила в Бога сама
и потому помогала детям
поверить в Бога быстрее
Это чистая сюжетика, не уравновешенная мелодическим жестом (и заставляющая вспомнить слова Мандельштама об опасной соизмеримости вещи с пересказуемостью). Автору не мешало бы больше ценить звук, внутренние рифмы, структурные повторы. По сути, это стихотворение — именно как поэтический объект, а не как пересказуемый нарратив, — для меня начинается с рефренно повторяемого слова «молились», здесь и приобретает энергетику. Но далее, конечно, есть хорошее сочетание звука и семантической многоплановости образов, которая и выводит написанное на уровень поэзии:
Молились, выходя с мольбертами
на маковый пригорок
Молились о том, чтобы Бог
закрыл нам глаза ладонями —
и оставил наедине
с облаком внутри головы
Подборка стихотворений Сергея Трафедлюка, представленная на обсуждение:
Сергей Трафедлюк — поэт, прозаик. Родился в 1986 году в Севастополе. Публиковался в журналах «Волга», «Знамя», TextOnly, Poetica, «Дактиль», «Артикуляция», «Нате», «Формаслов», на портале «полутона» и т. д.
ЗУЁК
Сколько живёт зуёк?
Максимум — 19 лет
Сколько живёт стишок?
Стишки не встречаются с временем
Бывает, приходят
слишком рано или слишком поздно —
прозвучат по касательной
а ты и не обернулся
Или наоборот
вырастут скалой
посреди песчаной бухты —
сменятся поколения волн
а стишок на месте
незыблемый
незабываемый
Но для счастья
мне нужен
забываемый стишок:
такой прочитаешь или напишешь
и он безвозвратно сгорит
секунда в секунду
равен моменту
Ни больше всего, ни меньше
Бежит по песку, бежит
Сколько живёт зуёк?
Всю жизнь
***
В одной из прошлых жизней
я ходил в изостудию
(записался ради девочки Лины
остался, заворожённый красотой
инерции)
Классы вела Людмила Петровна
по прозвищу Петра —
поздно поверила в Бога сама
и потому помогала детям
поверить в Бога быстрее
Перед тем как погрузиться
в пустоту творения
мы дружно читали молитву
Молились, рисуя плакаты
на конкурс посуды Zepter
Молились, мешая в папье-маше
туалетную бумагу и клей ПВА
Молились, выходя с мольбертами
на маковый пригорок
Молились о том, чтобы Бог
закрыл нам глаза ладонями —
и оставил наедине
с облаком внутри головы
Из всего, что происходило в те дни
я помню только
руки Бога
в пигментных пятнах
всех цветов акварели
РАЗРЕЗ И КАСАНИЕ
Парикмахер Саша
захвачен тем, как лезвия
делают разрез
В зависимости от разреза
волос дыбится или ложится волной
лоснится светом или скрывается в тени
Положив машинку и взяв в руки
зеркалящие ножницы
Саша замирает в предвкушении
Возможно, сейчас разрез
выйдет идеальным
А может нет, зато откроет
что-то тонкое, неподвластное
Это радость отсечения лишнего
Но я чувствую иное:
как только Саша погружается в процесс
настраивая мою голову пальцами
во мне нарастает прилив покоя
от деликатности касаний
Ещё больший покой охватит меня
когда я положу голову к тебе на колени
и ты опустишь ладонь в русую волну
заживляя разрезы
и мои мысли потекут сквозь твои пальцы
тихо, плавно
Это радость обретения лишнего
Лишнее и только лишнее
превращается в ближнее —
и только ближнее
позволяет взглянуть на все
отсечённые волосы
на полу
и понять, что даже самые упрямые вихры
легли так, как и должны
в лучшей из случайностей
согласно тонкому искусству
разреза и касания
ЗАКЛИНАТЕЛЬ БУКАШЕК
Перед тем как начать
он садится на корточки
и рисует голубым мелком у скамейки
букашку
Голова, усики
тельце, брюшко
вся размером с ладонь
После берёт в руки флейту
подносит к губам —
но музыка не слышна
или, вернее, слышна
но не нашему уху
а уху букашки
Наши частоты забиты
шорохом, гулом, гудками и голосами
Частоты букашек чисты
уходят в звук глубоко
И букашка танцует
но и тут не для нас —
одному заклинателю видно
как лапки дрыг-дрыг
как усики чуют такт
как тельце линяет из мира
с каждой бестактной подошвой
как исчезают глазки
с последней, обманной нотой
как букашка снова становится
мелом
голубой тенью
бесследной любовью
размером с ладонь
ПОМИДОРКА
На камушке написано:
Алла Оношко
1924—1944
Разведчица-парашютистка
Приморской армии
Погибла при освобождении г. Севастополя
А на бортике рядом с камушком
примостилась помидорка
Кто я такой, чтобы что-то сказать про Аллу Оношко?
Я, продолжающий кушать время, вместивший в себя две её жизни
Кто я такой, чтобы что-то сказать про Аллу Оношко?
Про всех девочек, решивших заплатить за то, что дорого, неразменной жизнью
Кто я такой, чтобы сказать хоть слово про Аллу Оношко?
Лучше я скажу про помидорку
Тугая, налитая, обласканная солнцем
в меру мер, до полного созревания
как красная капля, что сорвалась с молодой губы
(разбитой в драке, лопнувшей на солнце, надкушенной в первом диком поцелуе)
сорвали капельку, а она не канула в землю, нет, но решила округлиться и нарастить кожуру
Помидорка, ты здесь
тебя девочка гладит и гладит
Ты созрела и будто бы лезвия просишь
Но, может, не просишь?
История чудовищна и комфортна, как Москва
Отворачиваясь от события, всё равно видишь за спиной каскад зеркал, в которых всё то же, всё то же, всё те же девочки, узнавшие вес своей жизни с точностью до килограмма на контрольных весах рынка Центральный
Я не могу определить на глаз свой вес
И даже вес помидорки для меня — неразрешимая загадка
И даже так: загадка, которую я не хочу разрешать
И даже так: которую не имею права решать
И даже так: это всего лишь помидорка
Аллое кровяное тельце
плывущее между шершавых камушков
шершавых кипарисов
шершавых годов —
плывущее в бездну
обещанной кем-то
любви
ВСЕ НЕНАВИДЯТ ГЕРАНЬ
Когда влюблялись в незнакомцев
приснившихся ранним утром
а к обеду их черты
сгорали во вспышке сверхновой
любви —
все ненавидели герань:
за артритный стебель
за запах пыльной подушки
за цветы оттенка бухгалтерской помады
за пошлую жажду цепляться за жизнь
даже в худшем из горшков
Все ненавидели герань
а она всех любила:
тех, кто мелькал в немытом окне
тех, кто подвязывал шнурком, чтоб не поломалась
тех, кто видел в лепестках покрасневшие веки
тех, кто погиб в раннем сне
так и не узнав
кто заставил их лица
зардеться
и сгореть без следа
МЕДИТАЦИЯ ~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~
Обращаюсь к тебе, Круподёров
взываю к тебе
где бы ты сейчас ни был
в чьей бы оболочке ни рассекал этот мир напополам, на до и после себя
режущим крылом ли, тугим плавником, отбойным копытом
Тело твоё было отдано стае железных чудовищ, чьи рога высекают искры в воздухе
Тело твоё почило на контролёрском сиденье
запечатано в ящике у передней двери
(а вы что думали там лежит?)
Подари мне частицу своей нирваны
погрузи же скорее меня, Круподёров
в ~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~
Севастопольский в своей лучезарной гордыне
Электрический в своей живительной боли
Автоматический в равномерности ритма гипноволн
Транс~транс~транс
в силу жизни
Транс~транс~транс
между означенными свыше остановками сердца
между открытием и закрытием дверей
в лимбе зыбких вселенных по ту сторону неразбиваемого стекла салона
Услышь же меня, Круподёров
локацией высших частот!
Пошли же мне, Круподёров
отпрыска своего табуна —
не лучшего, нет!
но последнего среди равных:
исчадие лености и высокомерия
что цепляется за две параллельные прямые
пересекающиеся в точке пробуждения
Потому что только забравшись в утробу левиафана
чьи кости раздроблены на колдобинах
чьё дыхание веет жарким смрадом в отсутствие кондиционеров
чей глаз заплыл катарактой ярости к проносящейся жизни
только заняв сиденье под взглядами неубиенных старух с лиловыми гривами
можно впасть в
~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНС~
Именем твоим назван он, Круподёров!
Ведаешь его током
ныне и до угасанья пульсации дней
Не предначертано было, но так компоненты сошлись
и теперь не дать задний ход
Родился А.С. Круподёров 19 ноября 1930 г.
В семье, кроме А.С. Круподёрова, было двое других детей
В школе учился очень хорошо А.С. Круподёров, увлекался спортом и любил драмкружок
В институте тоже хорошо А.С. Круподёров, занимался футболом и баскетболом
В 1954 г. окончил факультет городского электротранспорта А.С. Круподёров — направление в Севастополь
С 19 марта 1965 г. — руководитель троллейбусного управления
27 лет возглавлял А.С. Круподёров!
При нём новые линии, депо, маршруты, тяговые подстанции, при нём детский сад, база отдыха, общежитие, малосемейки, спортивная площадка, при нём высочайший уровень, первая десятка хозяйств, предприятие высокой культуры
Был депутатом А.С. Круподёров, возглавлял комиссию по физкультуре и спорту А.С. Круподёров, был всеукраинским старостой по ЖКХ А.С. Круподёров, играл в баскетбол, команда занимала места в Венгрии, Финляндии, Эстонии, Чехословакии, а ещё пятикратный чемпион УССР кубка ВЦСПС
Был А.С. Круподёров — был~был~был
А потом — 28 января 1995 г.
После А.С. Круподёрова по просьбе коллектива комиссия присвоила его имя
Прошло много лет, но имя Александра Сергеевича — по-прежнему
По-прежнему
искрится, переливается, струится, растворяется и вновь выныривает
в пульсации ~СЕВ~ЭЛЕКТРО~АВТО~ТРАНСА~
глубочайшего из трансов, доступных человеческому сознанию
в краткую секунду между ещё ничто и уже ничто
в точке, что движется по городскому кольцу, чья окружность всюду и нигде
на крае сухого листа, упавшего в чёрное~чёрное~чёрное море —
самое отзывчивое
и всепрощающее
из морей
КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВРЕМЕНИ
17.01.86
87—91
1992 на календаре с чертёнком
1993
1994 (теперь ясно, что будет дальше)
1995
1996
1997
Тысяча девятьсот девяносто восьмой
Тысяча девятьсот девяносто девятый
Миллениум
Две тысячи первый
Две тысячи второй …и отправляется в своё самое долгое путешествие…
Две тысячи третий
Две тысячи четвёртый
Две тысячи пятый
Две тысячи шестой
Две тысячи седьмой
Две тысячи восьмой
Две тысячи девятый
Две тысячи десятый
Четверть века
Две тысячи двенадцатый (всё неповторимо, но повторимо)
Две тысячи тринадцатый
Две тысячи четырнадцатый
Две тысячи пятнадцатый
Две тысячи шестнадцатый
Две тысячи семнадцатый
Две тысячи восемнадцатый
Две тысячи девятнадцатый
Две тысячи двадцатый
Две тысячи двадцать первый
Две тысячи двадцать второй
Две тысячи двадцать третий
Две тысячи двадцать четвёртый …как хорошо: ты всё ещё тут, на склоне…
Две тысячи двадцать пятый
6 апреля
20:15
20:16
20:17
***
Бывают дни
когда мир
как я —
совсем ю:
так молод
что стремительно растворяет
все согласные —
и голос
чист
неостановим
о~э~о
э~а~у~и
а~э
у~о
и
КЛЯТВА 28 ИЮЛЯ
Андрей ест мороженое
но мысли его —
там
за стеклом
где колышется и колышется
на ветру
Заснул в такси
а проснулся в доме
где всё окно — рябь берёзы
Заворожён
Проснулся не дома
и знать не знает
что совсем близко
отвесный обрыв
в ничто
где колышется и колышется
до горизонта
Заворожён
Андрей здесь
(то дома, то не дома)
чуть больше
тысячи дней
а этот вот-вот растает
в берёзовом трансе
в грядущем взрослом
Заворожён
Мы: Маша и Вова, Оля, Серёжа
клянёмся хранить твой потерянный день
до тех пор, пока он не станет нужен
день, когда ты впервые
взглянул сквозь трепет всего —
и увидел
и увидел
и мороженое не доел
