19 ноября 2022 в формате Zoom-конференции состоялась 81-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Аля Карелина и Александр Шимановский, разбирали Ольга Балла, Андрей Тавров, Юрий Казарин, Светлана Богданова, Ирина Чуднова, Герман Власов и другие. Вели мероприятие Борис Кутенков и Марк Перельман.
Представляем подборку стихотворений Али Карелиной и рецензии Ольги Балла, Светланы Богдановой, Юрия Казарина, Исмаила Мустапаева и Андрея Таврова о них.
Обсуждение Александра Шимановского читайте в предыдущем выпуске «Формаслова».

 


Рецензия 1. Ольга Балла о подборке стихотворений Али Карелиной

Ольга Балла // Формаслов
Ольга Балла // Формаслов

Стихи Али Карелиной — лишь по видимости почти детские, как бы играющие (а то и не как бы — играющие всерьёз), иногда почти сказочные («Горько заплакала рыба-мать: “Это ты во всём виноват!..”» и т.п.), но совсем не наивные. На самом-то деле они страшные. Они близки к фольклору, играют с его элементами (рифмуя, например, «зубами “щёлк”!» и «волк»), заимствуют его формы или имитируют их (таково, например, устойчивое, повторяющееся в двух стихотворениях кряду — и при этом авторское — сочетание «сова-дереза», — в фольклоре «дереза» — скорее уж коза, но у автора явно собственная мифология. Подобно фольклору, с его помощью Карелина бесстрашно («Когда я, зажмурившись, слышу знакомый хруст, / мне не становится страшно…») работает со страшным.

(Не могу не отметить эффектную в своей неожиданности рифму «рыб дом» — «харибдой».)

Поэт разговаривает со стихиями, прежде всего — с водной, с морской (ей в подборке посвящены целых три стихотворения подряд!). Вторая стихия — у Карелиной она, думается, родственна первой — смерть: это здесь (по меньшей мере, в представленной подборке) — самая настойчивая тема, в том или ином облике появляющаяся — хотя бы как угроза, как намёк на неё — едва ли не в каждом стихотворении, начиная с первого («может, чтоб никто не выжил»). Смерть есть даже там, где её, казалось бы, и вовсе нет, — в стихотворении о продаже цыплят: оно вообще начинается эпиграфом-загадкой о похоронах (она же без изменений вращена в само тело стихотворения, в самую его сердцевину) и задаёт тонус всему следующему за эпиграфом тексту. Сразу становится ясно, что речь идёт о взаимоотношениях между жизнью и смертью, цыплята в своём «ржавом подпрыгивающем фургоне» существуют именно на их границе, и «полоротые тётки», которые пришли «камлать и живое щупать», — уж не посланницы ли смерти?

Стихотворение «Похороны жука» смерть занимает целиком, проникая не только в явь, но и в сны: «Что ни ночь, то снятся похороны жука, / что ни ночь, то снятся похороны мальчишьи», и в конце концов светлый сонм ангелов растаптывает человеческие дома, как спичечные коробки с жуками. Высовывает голову смерть и в стихотворении о (явно безумном) почтальоне: «Здесь больше некого спасать!» — говорит некто сове-дерезе, восседающей на дровах посреди несомненно апокалиптической картины: «Собаки <…> скрежетали зубами, / косточки побросали, разгрызли цепи, бежали, выли. / Кошки клубки катали, скатали в огромный камень, / в лес покатили».

Вечная соперница-спутница жизни не заглядывает как будто лишь в последнее из стихотворений подборки — «Побег», фольклорное и магическое насквозь, лирическая героиня которого совершает сплошь магические действия с несомненно магическими предметами: «Я собираю корзинку: платок, простынка, / костяная гребёнка <…> Выбрасываю колечко в серебряную речку, / оплакиваю недолго». С другой стороны, та река, через которую ей предстоит перейти по мостику к другу-волчку, — не граница ли между жизнью и посмертьем? («Ахерон-река» уже появлялась в предыдущем стихотворении под одним из своих имён) — иначе зачем столько магических действий?

В смысле работы с формами стихи Карелиной даже в этой небольшой подборке радуют разнообразием и показывают, что диапазон возможностей автора широк. Усилия по выработке собственной мифологии тоже выглядят интересными. В отношении же тематическом мне видится некоторая заворожённость поэта одним и тем же кругом мотивов — смертью и всем, что на неё указывает, намекает, отсылает к ней. Стоит, кажется мне, пожелать автору (радикального) расширения этого круга.

 

Рецензия 2. Юрий Казарин о подборке стихотворений Али Карелиной

Юрий Казарин // Формаслов
Юрий Казарин // Формаслов

Поэзия обитает в различных сферах сознания (мы говорим о поэтических текстах, а не о литературном стихотворчестве, многокилометровом, актуальном и насквозь социализированном). Поэзия «живёт» во многих сферах (а это непременное условие) одновременно: в сферах онтологии, гармонии, невыразимого, энигматики-эвристичности, наконец, духовности и др.

Стихотворения Али Карелиной имеют изощрённо-мастерскую форму (от оригинальных и свежих рифмоидов до неологии лексической и смысловой). Если следовать путём стихотворной парадигмы подборки, то обнаруживаешь актуализмы — или фразеологические привязки к современному, «верхнему» слою бытия: «созвонился с луной», финал первого стихотворения, «дырявая душа», «похороны мальчишьи» (лучше и точнее будет «похороны мальчишки/мальчишек»). Образные системы и структуры у Али Карелиной часто развиваются в сторону не бытийной глубины, но бытового слоя социальной жизни: «тряпка», «этой фауне», «другой здесь музыки нет», «в сачки там всем мы», «созвонился с луной», «в море младенчик», «дырявую душу», «огорчился чумазый повар». Этот слой весьма продуктивен и по-маяковски «поэтичен», но, если говорить прямо, он насквозь прозаичен.

Модель карелинского стихотворения такова: бытовой повод —> пафос бытовой, что, в общем-то, симпатично и притягательно, вспомним «Столбцы» Заболоцкого и поэзию авангарда. Социализация эстетики — процесс интересный и, возможно, продуктивный.

«Похороны жука» — на мой взгляд, онтологический центр всей подборки; именно в этом стихотворении появляется действенное детское зрение, оптика природы и антропологическая зависимость от собственной (и природной) иронии.

Аля Карелина — поэт молодой, но талантливый, перед которым открывается череда дорог — от бытия до быта, от энигмы до просторечного прямоговорения и др. Синтез именно этих путей может явить миру новую поэзию.

 

Рецензия 3. Светлана Богданова о подборке стихотворений Али Карелиной

Светлана Богданова // Формаслов
Светлана Богданова // Формаслов

Когда я готовилась к нашей встрече, я почитала подборку Али Карелиной на сайте «Новой Юности», а затем и статью Елены Погорелой, в которой та упоминает Алю вместе с другими поэтами поколения нынешних двадцатилетних. В этой статье Елена пишет о разнице между поэтическими поколениями последних трех десятков лет и о том, что для тех самых двадцатилетних актуально рассматривать свой детский опыт. Конкретно про Алю Карелину Погорелая пишет, что та занимается «изживанием опыта детства» и что «адаптация к жесткой реальности дается ей с трудом».

По-моему, очень неудачное прочтение лирики Али, тем более там же, в «Новой Юности», опубликовано и стихотворение из нашей подборки — «Похороны жука», и оно вообще не об этом.

Да, для поэзии Али Карелиной характерно обращение к детскому опыту, но не для его изживания, а для того, чтобы найти в нем ресурс. Этот опыт оказывается корневым, важнейшим, его невозможно изжить, потому что он — основа мировоззрения Али, он сказочен, он мифологичен. И — что еще более важно — он архетипичен.

Здесь мы имеем дело с важнейшими мировыми архетипическими сюжетами. Вот только несколько, лежащих на поверхности.

Мировая катастрофа, потоп:

дом становится ненадёжно кругл
го заполняет вода морская
мне понадобились бы рыбьи жабры
если б ртутное море не знало меры

вы медузы или вы дирижабли
вы акулы или вы браконьеры…

(«вслед за пятым седьмой и девятый угол…»)

Избранный младенец, святой подкидыш:

В лодке младенчик и моря солёный кусок.
Лодка уткнулась в песок
Из лодки — брызги — бензиновые мальки,
никто не хотел последним, и каждый из них погиб.

(«В лодке младенчик и моря солёный кусок…»)

Другой сюжет — поедание младенцев, в данном случае — цыплят, и спасение их от взрослого, олицетворяющего время (повара):

День не созреет, пока цыплят не распродадут.

Это начало стихотворения «День не созреет…», здесь — явное указание на невозможность продолжения истории, пока все младенцы живы, а вот — завершение:

Разошлись, никого не купил никто.
Огорчился чумазый повар.

Почему же он огорчился? Потому что ему не дали мяса? Или, может быть, это именно повар продавал цыплят? Судя по началу стихотворения, он огорчился, потому что день не созрел, то есть время остановилось, не получив положенную жертву. Явное указание на Крона, поедавшего своих детей.

Еще один архетипический сюжет: персонаж, отслуживший свое, никому не нужный, должен уйти в лес, то есть покинуть социум. Здесь это — почтальон, который как раз и совершает этот переход — из обыденной жизни в жизнь сказочную.

Почтальон сам с собой ворковал у калитки.
«Почему все попрятались? Я объяснил же».

Собаки не лаяли, не кусали, скрежетали зубами,
косточки побросали, разгрызли цепи, бежали, выли.
Кошки клубки катали, скатали в огромный камень,
в лес покатили.
На дровницу села сова-дереза, чёрные глаза…»

(«Почтальон, где твой миллион?..»)

Наконец, еще один архетипический сюжет — это сюжет перехода через реку, магического проникновения в иной мир, где происходит особое превращение и уравнивание со всеми зверями.

Мостик зачем-то дрожит, то ли лыком шит?
Серый волчок втянул всю водицу в ноздри —
вот перейду, и будем с волчком дружить.

Вряд ли он что-нибудь заподозрит.

(«Побег»)

Некоторые истории — а в этой поэзии мы имеем дело в большей степени именно с историями, с нарративом, с, если хотите, сторителлингом, — итак, некоторые истории здесь напоминают детские страшилки, другие — народные сказки, в которых дети становятся главными героями, а взрослые словно бы противостоят этому детскому миру. Правда, почтальон готов снова обратиться в ребенка, погрузиться в сказочный мир, раствориться в нем, он, пожалуй, некий «жил-был старик», или даже «а у старика был кот», то есть больше похож на старого кота или пса, которого выгоняют из дома, потому что он не в силах нести службу. А вот «чумазый повар» — это тот самый «злой дяденька», который крадет детей и приносит их в жертву. Но есть и ведущий из стихотворения «Похороны жука», и он оказывается чем-то сродни почтальону.

Если верить прогнозу, то завтра наступит снег —
подходящее слово долго искал ведущий.
Он, наверное, тоже видит жуков во сне.
Он, наверное, тоже; иначе бы знал, как лучше.

А наутро снег действительно наступил;
приказал долго жить ведущий и мало помнить.

Правда ли ведущий «приказал»? Или он все-таки тоже ушел куда-то, как и почтальон, покинул взрослый мир и отправился в мир иной, туда, где…

Покидают жуки свои спичечные гробы,
небо давит со всех сторон белизной стоп,
мнёт подошвой нечеловечьей коробки комнат.

И — да. С таким сказочным восприятием мира не страшны ни катастрофы, ни людоеды, ни смерть. В этом мире дом затапливает море и, казалось бы, все погибают, однако подводная жизнь продолжается, и это веселая жизнь, как в детских стихах классиков, Чуковского, например:

эти чёрточки от руки ли
эти кляксочки соль вода соль

посвящение стайке килек
путешествующей тарантасом
вы семья или вы консерва
вы в составе или поэме

(«вслед за пятым седьмой и девятый угол…»)

А дикие звери, угрожающие младенцу, остаются ни с чем, потому что…

охает дереза-сова:
«Ох младенчик! Ох уплывай!
Здесь у всех есть уши, глаза везде,
мало тебе — догола раздет.
Не из чего сшить паруса,
да разве сможешь сам?»

Вода прибывает, младенчик берёт весло
и улепётывает, на этот раз повезло.

(«В лодке младенчик и моря солёный кусок…»)

Спасение от реальной опасности оказывается сказочным. Вспомните, как персонажи многих сказок избежали участи быть приготовленными в печке, потому что якобы не знали, как лучше лечь на лопатку. Так было и с Гензель и Гретель, и с Жихаркой. Здесь — то же самое. Сова-дереза предупреждает младенчика, но начинается прилив, а еще, оказывается, и весло у него было, и он мог грести. И — о чудо — спасся.

Отдельно хотелось сказать об эпиграфе к стихотворению про цыплят, которые тоже чудесным образом спаслись — их просто не купили («День не созреет, пока цыплят не распродадут…»).

«Идут лесом, поют куролесом, несут деревянный пирог с мясом». (Старинная загадка про похороны). Я только однажды слышала эту загадку — еще в Литературном институте, там был вариант «Идут ДЕВКИ лесом…». И мне кажется, без «девок» этот эпиграф больше подходит. Не к одному стихотворению, а ко всей подборке Али Карелиной. Почти каждое стихотворение здесь — про смерть, каждое — с фольклорными мотивами, то ли заговор, то ли страшилка (про гроб на колесиках, скажем), то ли потешка, «куролес» — в смысле, «искаженная передача», «испорченный телефон». И, наконец, этот «куролес» выводит нас в иной мир, в мир, где все «вверх тормашками» («вы медузы или вы дирижабли»), где все не так, как в мире обыденном.

Ну и под занавес хотелось бы сказать о традиции. Для меня Аля — прямой преемник Елены Шварц. Хотя для меня мир Шварц все-таки взрослый, и сказки в нем взрослые. В нем нет места «гробу на колесиках» или растопырившимся у печной заслонки детям.

Вспомним.

Я вижу зеркало — в нем семьдесят детей,
Толпа теней, блестя, таясь, кочует.

Гудят, звенят на чердаках ушей,
А человек и в полдень нетопырь.
Глубокая вода, и я при ней
Как рюмка на колодезной цепи.

(Елена Шварц, «О несовершенстве органов чувств», 1996).

Или — еще ближе — «Второе путешествие Лисы на Северо-Запад» — поэтика Шварц мне кажется сродни поэтике Карелиной. И все же Карелина другая. Ну и — она не одна. Ее стихи кажутся сваренными в одном котле со стихами Влады Баронец, которую мы как-то уже обсуждали здесь, на «Полете разборов».

 

Рецензия 4. Исмаил Мустапаев о подборке стихотворений Али Карелиной

Исмаил Мустапаев // Формаслов
Исмаил Мустапаев // Формаслов

В поэтике Али Карелиной привлекает фонетическое благородство. Фонемная составляющая как определитель индивидуального поэтического стиля Али первична по отношению к рационализированным, именно смысловым конструкциям, на которых обычно держится то, что можно назвать фабулой и историей внутри текста.

В какой-то мере Аля тождественна Вергилию, этакому проводнику в мир музыкального. Она умеет математически точно, с предельной выверенностью, но не теряя при этом авторской свободы фантазии, совмещать в одном четверостишии, в одной строке созвучия, свойственные современному верлибру (на грани силлабо-тоники и белого стиха), а также перекрещивающиеся потоковые рифмы в структуре рифмы одной главной, которая вследствие использования этой техники становится как бы «спрятанной». Это уровень мастерства, на котором следует вести речь о подлинном профессионализме в поэзии.

Здесь же перейдём к примерам и наглядным аргументам: «…пусть не мой а мокрых рыб дом / между сциллой и харибдой», «…Собаки не лаяли, не кусали, скрежетали зубами», «на макушке у ней то ли пёрышки, то ли рожки», а фрагмент из стихотворения «Вслед за пятым седьмой и девятый угол…» по фонетической, артикуляционной силе и по качеству лингвистической стороны формирования композиции текста сопоставим с финалом «Двенадцати» Блока. У Карелиной: «…в мытых бутылках лежат послания / в каждом послании строчка строчка / снимок сепия букв раненых / неразборч / эти чёрточки от руки ли / эти кляксочки соль вода соль». У Блока: «Позади — голодный пёс. / Впереди — с кровавым флагом, / И за вьюгой неведим, / И от пули невредим, / Нежной поступью надвьюжной, / Снежной россыпью жемчужной, / В белом венчике из роз — / Впереди — Исус Христос». Стержневые пазлы, на которых выстроена основная музыкальная тема, здесь не выпячиваются в агрессивной, безвкусной форме, а элегантно проявляются сквозь безудержный поток не одной, а целой комбинации импровизаций. Примечательно, что, при всей кажущейся неразличимости главной рифмы, форма традиционного, «твёрдого» стихотворения сохраняется и там и там.

Но и у Карелиной, и у Блока имеет/ел место общий недостаток. В своих самых гениальных поэтических прозрениях Блоку этот недостаток удалось преодолеть. А вот Аля пока ещё не обрела твёрдую поступь именно в этой проекции осмысления.

Музыкальность всегда архетипична. За небольшими исключениями, поэтическая музыкальность синонимична заклинанию как категории языка (а не метафизического и мистического контекста). Зачастую музыкальность от поэзии (в особенности отечественной) родственна песне и песенному обрамлению строфы. Песня же, не сама по себе, а именно для поэзии, — дешёвая и посредственная стилистика. Следовательно, «музыкальный» автор, как правило, работает с буквальностью и буквальными мифологемами окружающей его повседневности, с тем, что можно емко охарактеризовать как «попса» либо «пошлость» конъюнктуры. Поэту, ангажированному работой в этом направлении, неимоверно сложно, а порой и невозможно, внести в подъездно-подзаборную риторику хотя бы намёк на подлинную поэзию, внести в социальную заданность честное и простое слово.

Блоку это удалось в «Незнакомке», в «Осенней любви», в упомянутых ранее «Двенадцати». Если обращаться к относительно современным примерам, то артистическая, немного кабацкая игра с архетипом очень органично и стилистически цельно получилась у Андрея Родионова, у Фёдора Сваровского. Сквозь призму образной фабулы панк-культуры, бандитского «флёра» в духе бульварной итальянской оперетки и репрезентации наиболее известных (а значит, наименее осмысленных) тенденций научно-технологического прогресса и научно-популярной литературы (в частности, космические баллады Сваровского и роботы Андрея Родионова как новые художественно ценные и ангажированные жизнью герои), они смогли сформировать инаковую модель поведения созидателя. Этот созидатель не производит искусство (либо карикатуру на него) ради искусства, а искусством ради искусства формирует подлинную социальность, обновляет и совершенствует отдельные жанры и поджанры стихотворения. И в итоге посреди всего этого мультикультурного контекста он достигает простоты (не переходящей в примитив) и стопроцентной точности в переложении на бумагу авторского замысла.

Карелина приблизилась к воплощению подобного в стихотворении «В лодке младенчик и моря солёный кусок…». Десакрализация образа «рыбы-матери» как символа культурной тени Христа и Отечества в одной проекции читательского восприятия делает сознательно стилизованную под фольклорный, частушечный ритм интонацию стихотворения телесной и правдивой. В «Лодке…» правдив не только ритм, но и масштаб изначально заявленной и бережно пронесённой через все извилистые дороги текста идеи автора: «Это ты во всём виноват! / Не созвонился с луной, засмотрелся на корабли / и проворонил отлив». Эта последовательность кадров, отделённых друг от друг с помощью технологии резкого монтажа (категорический привет видео-арту), иллюстрирует пример удачного совмещения музыкальности и смысла в пределах отдельно взятого продукта созидания. А также музыкальности, смысла и того, что Пьер Паоло Пазолини охарактеризовал как «несобственно-прямая образность», когда «рыба-мать», рождённая и внедрённая автором, тем, кто, по Прусту, находится за пределами аквариума, убивает автора как субъекта и авторство как институт и уже сама формирует контекст. Причём как контекст исключительно литературного порядка, так и контекст документальный, выходящий за рамки стилистической и содержательной композиции конкретного сюжета.

Однако дальше, по ходу подборки, Карелина повторяется. Повторяется в манере построения центрального образа стихотворения, в подходе к той самой игре с архетипом и с буквальностью окружающего. Да, игра Али современна и даже своевременна, но конъюнктуры и штампованности в ней больше, нежели нового слова и новой поэтической, а следовательно, и эстетической морали. На фоне этого даже любимая мной «Лодка…» воспримется нынешним читателем (в большинстве своём) спокойно и незаслуженно нейтрально, с неосознанным намёком на исследовательский интерес. Присутствует значительный риск, что это очень сильное стихотворение останется недооценённым глубокоуважаемой публикой. Добавлю от себя, что «Лодке…», безусловно, быть, но желательно лет 15 назад, либо сейчас в формате верлибра. «Лодка…» сегодня, как она явлена в подборке — это архаика, читаемая и смотримая и вместе с тем не резонирующая с тем, что у философов принято обозначать схемой «здесь и сейчас».

Исключительно в этом смысле подборку не спасают откровенно неуклюже проработанные идейные конструкты, которые в проекте должны максимально достоверно отражать и тем самым безоговорочно преодолевать жизнь как псевдосоциальную мифологему, жизнь как торжество бессвойственности всех и каждого, жизнь как каждодневную, антиутопическую трагедию. Поэтому такие изначально мощные, по содержательной составляющей, образы, как «почтальон» — вестник и предтеча беды; «цыплята» — рабы, причём добровольные, наделённые цено́й и даже отличительными качествами, — тот кастовый срез, который этих «цыплят» выставляет на продажу и другой кастовый срез, который этими «цыплятами» трапезничает, — все эти образы выглядят неубедительно и вызывают у читателя скорее трусливое смирение перед трагической повседневностью, нежели желание совершить её публичную и справедливую казнь. Предложить вестнику беды (разумеется, в контексте стихотворения) рюмку водки и, проявляя искреннее участие, интересоваться его нелёгкой материальной судьбой, — это, быть может, и претензия на реализм, но на реализм розовый, где, как правило, умиление затмевает осуждение.

Подобный розовый реализм был изжит в отечественной поэзии ещё во второй половине 1990-ых. И не столько «звёздами», сколько, на тот период, поэтами второй-третьей величины, чьи безграничные таланты по достоинству начинают оценивать сейчас. К примеру, в стихотворении Леонида Шевченко «Как мы копали яму» гениально высмеиваются сложившееся восприятие архетипа и попытки конструирования на его базе самостоятельного высказывания и полноценной риторики: «гробокопатель не становится поэтом», «Ни войны, ни мира, / и солнца не увидишь своего», «Жизнь горяча, жизнь горяча, и никому / не сделаться холодным, а потом / опять раздуть огонь в самом себе, / рукой костлявою ломая спички». Так что отдельного и сильного образа «почтальона» недостаточно для точной передачи смысла внутри конкретной жанровой и фонемной стилистики письма. Лучше вовсе отказаться от «почтальона», если его функционал порождает дурную литературность и убивает честность.

Но, вероятнее всего, я слишком категоричен и, по большому счёту, не прав. Дело в том, что спектр образности Али Карелиной очень широк и многогранен. Показательно, что она обращается к животному миру как к символу, тождественному буквальному человеческому миру. При таком подходе, в частности, образ загнанного волка гораздо достовернее иллюстрирует человеческий страх, чем молитвенный плач и нервная мимика самого человека. Все мы знаем примеры совершенного достижения достоверности в трансляции чувственных состояний через «братьев наших меньших». Тут нам и насекомые Хлебникова, и насекомые Мандельштама (чего стоит одна только «бабочка-мусульманка»), и хищные млекопитающие, закреплённые практически за всеми «шестидесятниками». Теперь уже в этом смысле Аля благостно и продуктивно традиционна. А значит, прогрессивна. А значит, её новаторство заключается в последовательной и непоколебимой предрасположенности к правде написанного и произнесённого.

И категорически наплевать, что движение к правде осуществляется сквозь череду отдельных авторских неудач. Всё это мелочи. Жемчужина явлена прежде всего в величии замысла. Как пропел когда-то Борис Гребенщиков, опять-таки, под аккомпанемент пленительного царства животных: «У каждой женщины должна быть змея. / Это больше, чем ты, это больше, чем я». Так вот, «змея» и есть величие замысла, которым Аля Карелина определённо обладает и в котором она безудержно элегантна и дико сексуальна. Вообще, при первом прочтении я воспринял её подборку как объёмную рок-н-ролльную балладу. И в этой балладе внутренняя свобода пишется и читается не словами, а дыханием и почерком пишущего и читающего соответственно.

Со своей стороны желаю Але одного. Никогда, даже если очень захочется, не ночевать в спичечном коробке. В этом месте есть риск задохнуться.

 

Рецензия 5. Андрей Тавров о подборке стихотворений Али Карелиной

Андрей Тавров // Формаслов
Андрей Тавров // Формаслов

Говоря о подборке стихотворений Али Карелиной, хочется задать себе вопрос: что происходит в ее стихах? А там много чего происходит, но действия недоговорены, происходящее не имеет начала и завершения, события стихов словно закутаны каким-то туманом, через который трудно разглядеть, что же делается с героями.

Герои тоже вполне ускользающие и не высветленные. Иногда теряешь связь повествования, а повествование в стихах присутствует, но тоже ни к чему определенному не ведет. Такое ощущение бывает, когда кто-то сам себе что-то рассказывает «о чем-то своем», ему понятном, но без расчета на слушателя.

«Некому рассказать о том и об этом, / некому слушать» — так заканчивает автор стихотворение о фантастическом почтальоне, который носит в каком-то пакете не корреспонденцию, а собственную душу: «Здесь никого не осталось кроме счастливца с пакетом, / корреспонденции нет, в нём таскает дырявую душу». Что происходит в почти каждом стихотворении, а там все время что-то происходит, какой-то непонятный сюжет, о котором автор рассказывает словно бы сам себе, — установить трудно.

Причем, кажется, эта установка на непонятность не случайна, а избирается нарочно. И сама интонация повествований в стихах по жанру и стилю напоминает юродивых старушек, которых иногда можно встретить на улице или в метро, разговаривающих с собой, ведущих какую-то одну им понятную тему, но кажется, они знают, что им никто не ответит, хотя это не мешает им поддерживать интонации убеждения, спора или отказа.

Корреспондент и адресат такой речи хотя и проблематичен, но в стихотворениях он все же присутствует. Что же ожидает автор от потенциального слушателя? Чтобы он понял и разобрался в сюжете стихов? Чтобы он что-то ответил? Да, скорее всего, автор, хоть и не явно, но все же ждет ответа на то, что было рассказано в стихотворении, а само стихотворение во многом родственно жанру загадки:

Собаки не лаяли, не кусали, скрежетали зубами,
косточки побросали, разгрызли цепи, бежали, выли.
Кошки клубки катали, скатали в огромный камень,
в лес покатили.
На дровницу села сова-дереза, чёрные глаза,
на макушке у ней то ли пёрышки, то ли рожки.
Раз в сто лет ей бывает что рассказать,
чем огорошить.

Хоть и заявлено, что есть о чем рассказать и чем огорошить, однако рассказа как такового не последует, и огорошить сове-дерезе никого не удастся. Возможно, потому что — «Некому рассказать о том и об этом, / некому слушать».

Однако тут происходит вот что — и предполагаемая условная женщина в метро, говорящая сама с собой, и человек, загадывающий загадку, становятся в глазах слушателя причастны к какому-то высшему знанию, становятся в силу этого носителями какой-то странной сакральности, какой-то юродивой правды, немного страшной (кто его знает, что у них на уме?), какой-то тайны. На самом деле также страшен и сон наяву — когда от нас скрыта реальность, когда мы не знаем, что имеется в виду в конкретном случае носителем этой тайны — загадывающим или бормочущим.

Автор и не скрывает своей причастности к загадке. Вот как звучит эпиграф к одному из стихотворений: «Идут лесом, поют куролесом, несут деревянный пирог с мясом». (Старинная загадка про похороны).

Вообще, существует же одна из научных версий происхождения поэзии, происхождения стихотворения, которая утверждает, что стихотворение произошло из загадки. И я думаю, что эта особенность стихотворений автора плюс присущие им в некоторых случаях фольклорные зачины и запевы — это самое интересное в подборке. Ведь ее стихи — загадки без разгадки — похожи на сны, которые развиваются бесцельно и непоследовательно.

В лодке младенчик и моря солёный кусок.
Лодка уткнулась в песок.
Из лодки — брызги — бензиновые мальки,
никто не хотел последним, и каждый из них погиб.

Что «никто не хотел последним»: быть? выскочить? оставаться в лодке? — неясно, как не ясна и неоправданная деформация синтаксиса.

Приметы реальности, ее вещи смешиваются, теряют свои очертания и смыслы. Кто такой был этот младенчик, который в конце стихотворения, несмотря на свое младенчество, лихо управляется с веслом, что это за бензиновые мальки, погибшие все до одного, так и не становится ясным. Но, как я уже сказал, в задачи автора и не выходит прояснить ситуацию, скорее он (она в данном случае) заинтересован в том, чтобы ее затемнить. Что ж, это автору удается, и даже слишком.

Произвол сновидческой ткани стихотворения чрезмерен и, как кажется, приводит к необязательности написанного в принципе. Произвол повествователя становится также одним из принципов подачи. Но все мы знаем один универсальный закон — чем больше произвола, тем меньше энергии.

Блок писал о том, что ему надо какое-то время не писать, чтобы заново ощутить сопротивление материала. Сопротивление материала — признак жизни, жизненной энергии стихотворения. В нашей подборке сопротивления материала практически не ощущается — произвольная поэтика ставит себя на грань обесточивания: когда все дозволено, включая очень слабые временами рифмы: строчканеразборч, подолАхцыплят, па мордеработал и т.д.

Воля к форме не является сильной стороной автора:

туча сморщилась как тряпка
там её стремятся выжать
может для небопорядка
может чтоб никто не выжил
пусть не мой а мокрых рыб дом
водорослей страх и пена
между сциллой и харибдой
по колено по колено

На мой взгляд, и интонация, и рифма, и происходящее довольно-таки аморфны, почти бесформенны. Где — там? Что такое «небопорядок»? Кто стремится выжать тучу? Почему никто не выживет, если ее выжать? Если рыба мокрая, значит, она на суше. Про рыбу в воде, где ее «дом», так не скажешь. Что по колено? Вода? Почему «между сциллой и харибдой» «по колено»? Зачем такая насильственная громоздкость составляющей рифмы — «мокрых рыб дом?»

Поэзия, как я уже писал в одной из статей, по природе своей преступна. Это преступление нездешней, высшей жизни против детерминированного профанного мира. Это преступление, схожее с преступностью знающего сокровенное пророка в глазах обывателей. В таком стихотворении всегда есть риск, всегда есть подсознательное «ах!», всегда есть некоторое сопротивление свету и взлет, полет над этим сопротивлением, рискованный и освобождающий.

Этого качества представленная подборка в себе не содержит, ибо занята констатацией сменяющихся нечётких картинок как самоцелью.

Но там, где поэтика стиха приближается к фольклору, подборка становится наиболее интересной, живой, динамичной, яркой. За это и поблагодарим автора.

 


Подборка стихотворений Али Карелиной, предложенная на обсуждение

 

Аля Карелина родилась в 1993 г. в пос. Малиновка Кемеровской области. С 2019 г. живёт в Краснодаре. Училась в КемГУ (Институт филологии, иностранных языков и медиакоммуникаций). Лауреат региональных поэтических премий и всероссийских фестивалей. Награждена медалью им. Лермонтова (МГО СПР, 2016). Стипендиатка Министерства культуры РФ (2018, 2019). Публиковалась в журналах «Образ», «Союз писателей», «Новая словесность», «Новая юность», «Prosodia» и др.

 

КОРАБЛЕНЕКРУШЕНИЕ

туча сморщилась как тряпка
там её стремятся выжать
может для небопорядка
может чтоб никто не выжил
пусть не мой а мокрых рыб дом
водорослей страх и пена
между сциллой и харибдой
по колено по колено

 

***

вслед за пятым седьмой и девятый угол
попещерно оскаливаясь вырастают
дом становится ненадёжно кругл
его заполняет вода морская
мне понадобились бы рыбьи жабры
если б ртутное море не знало меры

вы медузы или вы дирижабли
вы акулы или вы браконьеры
ничего не знаю об этой фауне
гребешки похожи на кастаньеты
я играю ими на мокром камне
ведь другой здесь музыки нет

в мытых бутылках лежат послания
в каждом послании строчка строчка
снимок сепия букв раненых
неразборч
эти чёрточки от руки ли
эти кляксочки соль вода соль

посвящение стайке килек
путешествующей тарантасом
вы семья или вы консерва
вы в составе или поэме
не хватайте крючки там черви
не ныряйте в сачки там все мы

 

***

В лодке младенчик и моря солёный кусок.
Лодка уткнулась в песок.
Из лодки — брызги — бензиновые мальки,
никто не хотел последним, и каждый из них погиб.
Горько заплакала рыба-мать:
«Это ты во всём виноват!
Не созвонился с луной, засмотрелся на корабли
и проворонил отлив».

Отовсюду уже зубами «щёлк!»
Затаились лиса и волк,
охает дереза-сова:
«Ох младенчик! Ох уплывай!
Здесь у всех есть уши, глаза везде,
мало тебе — догола раздет.
Не из чего сшить паруса,
да разве сможешь сам?..»

Вода прибывает, младенчик берёт весло
и улепётывает, на этот раз повезло.

 

***

«Идут лесом, поют куролесом,
несут деревянный пирог с мясом».
    (Старинная загадка про похороны).

День не созреет, пока цыплят не распродадут.
Каково им в ржавом подпрыгивающем фургоне!
«В тесноте не в обиде, в курятнике не в аду», —
повторяет голос из мегафона.

Полоротые тётки, запутавшись в подолах,
соберутся камлать и живое щупать.
День не созреет, пока не распродадут цыплят.
Солнце-клёцка стынет в курином супе.

В медном тазике тесто месят,
в алюминиевом яйца красят.
Идут лесом, поют куролесом,
несут деревянный пирог с мясом.
— А почём нынче цыплят лоток?
— А когда вы нас посетите снова?
Разошлись, никого не купил никто.
Огорчился чумазый повар.

 

***

Почтальон, где твой миллион?
Ты старик, давно прохудилась сумка —
может, деньги выпали? Мы поймём,
пожалеем, предложим рюмку.

Не ходи с пакетом, возьми рюкзак,
ну а всё-таки, как ты без капитала?
Неужели горбатился просто так,
ничего не стало?

Где твой миллион, почтальон? Ах, где?
Говоришь, что нет — мы дадим по морде.
Тыщу лет горбатясь, не разбогател?
А зачем работал?

«Отрицательный прирост конечностей. Кровь в избытке.
Так что всё под контролем. Живём как в Париже».
Почтальон сам с собой ворковал у калитки.
«Почему все попрятались? Я объяснил же».

Собаки не лаяли, не кусали, скрежетали зубами,
косточки побросали, разгрызли цепи, бежали, выли.
Кошки клубки катали, скатали в огромный камень,
в лес покатили.
На дровницу села сова-дереза, чёрные глаза,
на макушке у ней то ли пёрышки, то ли рожки.
Раз в сто лет ей бывает что рассказать,
чем огорошить.

Сова-дереза, лети назад!
Здесь больше некого спасать.

Здесь никого не осталось кроме счастливца с пакетом,
корреспонденции нет, в нём таскает дырявую душу.
Некому рассказать о том и об этом,
некому слушать.

 

ПОХОРОНЫ ЖУКА

Всем жукам, задохнувшимся в спичечных коробках,
всем мальчишкам вихрастым, жуков туда посадившим:
я вас вижу во снах; пощади, Ахерон-река.
Что ни ночь, то снятся похороны жука,
что ни ночь, то снятся похороны мальчишьи.

Если верить прогнозу, то завтра наступит снег — 
подходящее слово долго искал ведущий.
Он, наверное, тоже видит жуков во сне.
Он, наверное, тоже; иначе бы знал, как лучше.

А наутро снег действительно наступил;
приказал долго жить ведущий и мало помнить.
Покидают жуки свои спичечные гробы,
небо давит со всех сторон белизной стопы,
мнёт подошвой нечеловечьей коробки комнат.

Я полагаю, что ангелов светлый сонм —
сквозные отверстия разнообразных форм
в шести плоскостях от пола до потолка 
домика из картона, спичечного коробка.
Когда я, зажмурившись, слышу знакомый хруст,
мне не становится страшно, я не берусь
даже прикинуть, какой нанесли ущерб,
мне никого не жалко, а им вообще.

 

ПОБЕГ

Живёт лесок муравьями и воробьями,
оранжевыми огнями.
Мой волчок без меня
не живёт,
мается целыми днями.
Но вот он выходит в поле, за ним река.
Сядет на бережок ласки моей алкать.
Гладь!

Я собираю корзинку: платок, простынка,
костяная гребёнка,
чтобы шерстинка к шерстинке,
холка из шёлка.
Выбрасываю колечко в серебряную речку,
оплакиваю недолго.

Мостик зачем-то дрожит, то ли лыком шит?
Серый волчок втянул всю водицу в ноздри —
вот перейду, и будем с волчком дружить.

Вряд ли он что-нибудь заподозрит.

 

Редактор отдела критики и публицистики Борис Кутенков – поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Редактор отдела культуры и науки «Учительской газеты». Автор пяти стихотворных сборников. Стихи публиковались в журналах «Интерпоэзия», «Волга», «Урал», «Homo Legens», «Юность», «Новая Юность» и др., статьи – в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы» и мн. др.