1.
Цикл «Стихотворения Юрия Живаго» Бориса Пастернака — один из самых знаменитых стихотворных циклов русской поэзии. Цикл принадлежит семнадцатой части романа «Доктор Живаго» и в пространстве романа его автором является главный герой — Юрий Живаго. Всё это хорошо известно. Парадокс в том, что поэтический цикл и роман зачастую воспринимаются читателями отдельно друг от друга. Есть люди, которые любят стихи Пастернака, но не в контексте романа, а просто — как стихи. И есть люди, которых интересует история Юрия, Лары, Тони, других персонажей и которые не стремятся открывать последнюю, стихотворную часть «Доктора Живаго».
Есть, разумеется, и читатели, ценящие и то и другое. Но — пусть это будет моим субъективным мнением — мне кажется, их не так много. Большинство же все-таки делает выбор между поэтической и прозаической составляющими романа.
И это обидно, потому что «Стихотворения Юрия Живаго» привязаны к роману не только по названию. В романе неоднократно встречаются намеки, а то и прямые указания на обстоятельства появления в реальности романа того или иного стихотворения. И, перечитывая их в этом контексте, мы можем узнать что-то новое как о стихах, так и о прозе.
2.
Вполне очевидно, что цикл стихов следует природному циклу — смене времен года, который естественным образом сливается с циклом христианских праздников. «Стихотворения…» начинаются и заканчиваются сюжетом о молении Христа в Гефсиманском саду. В православии эти события вспоминают весной, в Великий Четверг, в предпоследнюю неделю Великого Поста.
Между двумя весенними датами — весна, лето, осень, зима. И другие христианские праздники. В одном из летних стихотворений («Август») упомянут праздник Преображения Господня. Среди зимних мы встречаем чуть ли не самое знаменитое рождественское стихотворение в русской поэзии — «Рождественскую звезду».
Ну а уж весенние стихотворения вообще пронизаны евангельской историей. В них помимо упомянутой молитвы в Гефсиманском саду поэт описывает и вход Господень в Иерусалим («Дурные дни»), и свои переживания во время страстной недели («На Страстной»).
Согласно тексту, составлением цикла стихов занимался не Юрий Живаго, а Лара и брат Юрия Евграф. Может быть, этим и объясняется тот факт, что отчет календаря в стихотворном цикле начинается с молитвы в Гефсиманском саду. Возможно, Пастернак сознательно заложил эту странность как раз для того, чтобы мы поняли — сам Юрий Живаго сделал бы по-другому. Он бы начал с Рождества!
Во всяком случае, в романе именно в преддверии Рождества в 1911 году мы впервые встречаем взрослого Юрия Живаго. Именно в этот вечер он видит в окне свечу, которую зажгла ещё не знакомая ему Лара и бормочет про себя: «Свеча горела на столе… Свеча горела».
Так в мире романа появился знаменитый рефрен «Зимней ночи». Тогда же — и это прямо указано в книге — у Живаго возникает замысел «Рождественской звезды». Так что, если стихи расположить по «романной» хронологии, именно эти два стихотворения — пятнадцатое и восемнадцатое в цикле — должны были бы стать первыми.
А вот стихотворение «Гамлет», открывающее цикл, напротив, было бы в самом конце. Об этом свидетельствует цитата из бумаг Юрия Живаго, приведенная в романе: «Постоянно, день и ночь шумящая за стеною улица так же тесно связана с современною душою, как начавшаяся увертюра с полным темноты и тайны, еще спущенным, но уже заалевшимся огнями рампы театральным занавесом». Текст этот — и об этом тоже сказано прямо — написан Живаго не раньше 1922 года, уже после расставания с Ларой и возвращения в Москву. И Пастернак его прямо связывает с наполненным театральными образами «Гамлетом».
Другие стихотворения к сюжету романа привязать сложнее. Разве что «Август», четырнадцатое стихотворение в цикле. Я думаю, в мире Живаго это 1917 год, Москва. Во всяком случае в романе при описании работы главного героя врачом также упоминаются и золотая осень, и солнечный свет, и мысли о смерти. Умрет Юрий в августе 1929 года, так что мысли эти окажутся пророческими.
Вне зависимости от того, какие стихи должны были бы стоять первыми, а какие последними, мы видим, что Юрий Живаго в мире романа и Борис Пастернак в реальности размышляют в них об одной и той же истории. И история эта — евангельская.
3
Любовная лирика, лирика, обращенная к женщине, составляет еще один важнейший — наряду с природно-религиозным циклом — сюжет «Стихотворений…». Как ни странно, это самые загадочные стихи цикла.
В самом романе мы видим трех женщин Юрия Живаго — Тоню, Лару и Марину. Стихи он посвящает при этом только одной из них — Ларе. И вроде бы не так сложно соотнести отдельные эпизоды романа с содержанием стихов. Но в действительности — не совсем.
Так, стихотворение «Белая ночь» не стыкуется с биографией ни одной из романных героинь. Никто из них не жил в Санкт-Петербурге и не встречался там с Юрием Живаго. Дочерью «степной небогатой помещицы» тоже ни одну из них не назовешь. На курсах в разное время учились, впрочем, и Лара, и Тоня.
Но это не важно. Важно другое — тайна! Пастернак в романе дает нам понять, о какой тайне речь.
«В подвале пахло формалином и карболкой, и присутствие тайны чувствовалось во всем, начиная с неизвестной судьбы всех этих простертых тел и кончая самой тайной жизни и смерти, располагавшейся здесь, в подвале, как у себя дома или как на своей штаб-квартире».
Речь идет о периоде, когда Юрий Живаго учится на медицинском отделении университета в Москве. И о работе в анатомическом театре, которую предполагает такая учеба. Но эту тайну, тайну жизни и смерти Юрий Живаго чувствует там один. Тоня тоже учится рядом, но на юриста, а с Ларой он еще не знаком. Так что рядом с Живаго просто нет женщины, которая могла бы разделить это вот ощущение тайны.
Но в пространстве стихотворения эта женщина — способная разделить с героем тайну жизни и смерти — рядом. Они смотрят вниз на город, причем не на Москву, а на Санкт-Петербург, в котором оба никогда не бывали в реальности.
В романе есть место, в котором, мне кажется, говорится о моменте возникновения замысла «Белой ночи». Это момент, когда Юрий Живаго хочет расстаться с Ларой, но в последний момент решает встретиться с нею еще раз. И вот он представляет себе эту встречу…
«Дверь отворит в темное закутанная фигура. И обещание ее близости, сдержанной, холодной, как светлая ночь севера, ничьей, никому не принадлежащей, подкатит навстречу, как первая волна моря, к которому подбегаешь в темноте по песку берега».
Дело происходит не в Санкт-Петербурге, а в придуманном Пастернаком уральском городке Варыкино. Но по настроению — вот она, белая ночь Санкт-Петербурга. Да и соловей из стихотворения тоже присутствует, буквально абзацем выше.
Образ Петербурга мог быть навеян также и Петровскими линиями — «Петербургским уголком в Москве» — местом, где располагался дом Комаровского и неподалеку от которого Юрий Живаго увидел ту самую свечу.
В общем, нет смысла искать конкретный эпизод в романной биографии Живаго. Пастернак — великий поэт! — показывает нам, как работает поэтическое мышление. Как возникает замысел стихотворения. Как обычная реальность из разных ее осколков преображается в реальность метафизическую.
4.
И кстати, мы же помним, как начинается «Белая ночь»? «Мне далекое время мерещится». Этот вот глагол «мерещится» — он о прошлом или о будущем? Или о несбывшемся? Или о небывалом?
Допустимы все варианты. И в случае «Белой ночи», и в случае иных любовных стихотворений Живаго. «Объяснение», «Лето в городе», «Осень», «Свидание» — есть ощущение, в каждом из них действие (все эти встречи и расставания) происходит в альтернативной реальности, в мечтах, в воображении поэта. Да и Лара — та ли эта Лара, что мы видим в романе?
«Он пил и писал вещи, посвященные ей, но Лара его стихов и записей, по мере вымарок и замены одного слова другим, все дальше уходила от истинного своего первообраза, от живой Катенькиной мамы, вместе с Катей находившейся в путешествии».
Так, героиня романа в стихах поэта превращается в идеальную женщину, в воплощение женственности вообще.
Конечно, тут на Пастернака явно повлиял Блок с его вечной женственностью. Блок упоминается в тексте романа, да и сам Пастернак позднее называл его в числе прототипов Юрия Живаго. И в стихах, и в прозе у Пастернака множество пересечений с лирикой Блока. Мы знаем «Гамлета» Блока и Гамлета «Пастернака».
Прекрасная Дама в стихах Блока принимает множество образов. Один из них роднит его с пастернаковским персонажем. Это образ Марии Магдалины в стихотворении «Из хрустального тумана…» 1909 года.
Взор во взор — и жгуче-синий
Обозначился простор.
Магдалина! Магдалина!
Веет ветер из пустыни,
Раздувающий костёр.
«Доктор Живаго» — роман, изучая который, не приходится долго гадать о мировоззрении его автора, да и персонажей. Это мировоззрение прямо выражено то авторским голосом, то в философских разговорах между героями романа. Мысли Пастернака о Магдалине выражены в словах Симы Тунцевой: «Меня всегда занимало, отчего упоминание о Магдалине помещают в самый канун Пасхи, на пороге Христовой кончины и его воскресения. Я не знаю причины, но напоминание о том, что такое есть жизнь, так своевременно в миг прощания с нею и в преддверии ее возвращения».
Итак, Магдалина — это сама жизнь. Думаю, можно сказать и шире. Сама жизнь в глазах Живаго (и Пастернака) — это женщина вообще. И для Живаго важно — что именно женщина сопровождает Христа на смерть и муку. И для себя он просит о том же. «Смягчи последней лаской женскою \\ Мне горечь рокового часа».
Но для Юрия, к сожалению, этого не случится. И виноват тут только он сам.
5.
В некоторых статьях мне уже доводилось рассуждать об универсальном метасюжете русской литературы, который условно мною назван «камень-ножницы-бумага». Когда героиня вначале встречает «ножницы» — коварного соблазнителя, манипулятора, трикстера. Потом, обжегшись на нем, ищет спокойствия в надежности «камня» — государственного человека, часто офицера, всегда защитника. А затем, оказавшись под защитой «камня», сбегает вслед за «бумагой» — чистым душой творцом и искателем.
Обычно этот метасюжет реализуется в произведениях нашей классики фрагментарно, но Пастернак воплотил его полностью. И Лара последовательно вступает в отношения с «ножницами»-Комаровским, «камнем»-Антиповым и «бумагой»-Живаго.
Однако Пастернак идет еще дальше. В своих размышлениях о цикле христианских праздников Юрий Живаго в какой-то момент переходит от богословия обычного к богословию народному и пишет стихотворение «Сказка» о Святом Георгии, поражающем дракона. Или, как его называют в народе, — об Егории Храбром.
Пастернак показывает в романе момент возникновения замысла у героя, это происходит в 1921 году в Варыкино.
«Волки, о которых он вспоминал весь день, уже не были волками на снегу под луною, но стали темой о волках, стали представлением вражьей силы, поставившей себе целью погубить доктора и Лару или выжить их из Варыкина. Идея этой враждебности, развиваясь, достигла к вечеру такой силы, точно в Шутьме открылись следы допотопного страшилища и в овраге залег чудовищных размеров сказочный, жаждущий докторовой крови и алчущий Лары дракон».
Образ дракона вызвал к жизни и образ его победителя — святого Георгия. И этот образ Живаго не мог не примерить на себя. Тем более что святой Георгий — это еще и небесный покровитель всех Юриев. Естественно, что у Живаго появляется желание спасти, защитить свою возлюбленную от мирового зла. На этом его и ловит Комаровский, играющий в романе роль своего рода трикстера, беса-искусителя, который под предлогом защиты увозит Лару. Увозит, чтобы окончательно погубить.
Круг замкнулся. Решение главного героя отпустить Лару оказывается губительным — и для нее самой, и для самого доктора, который так и не смог забыть свою возлюбленную.
6.
В романе «Доктор Живаго» Пастернак создал протагониста, который сознательно уподобляет свою жизнь жизни Христовой. И поначалу даже шокирует, насколько у него это получается. В самом начале книги совсем еще маленький Юрий каждый день молится за оставившего семью отца. Однажды он решает не молиться — и именно в этот день его отец умирает. Такова у главного героя ещё не осознаваемая им самим связь с Богом.
В третьей части романа матери Тони Анне Ивановне становится лучше после одного только разговора с Юрием Живаго.
В одиннадцатой части он обнаруживает в ладанке на теле лежащего без сознания красноармейца текст псалма, призванного уберечь от пули, и спасает этого красноармейца, сам становясь орудием божьей воли.
С момента расставания с Ларой — как нам показывает Борис Пастернак — что-то словно меняется в Живаго, он словно ломается и начинает неуклонно приближаться к печальному финалу.
Но это в прозе.
В поэзии же мы видим стихи о Христе, торжественно вступающем в Иерусалим, и о Марии Магалине, которая с ним рядом. В стихотворении «Гефсиманский сад» мы видим Христа, предчувствующего свою победу, Христа, к которому на суд плывут столетья.
Как и в случае с «Белой ночью», тут нет смысла искать параллели с реальностью. В своем поэтическом мире в образе Христа, равно как и в образе Магдалины, Юрий Живаго воссоздает свой идеал!
В религиозных стихотворениях цикла «Стихотворения Юрия Живаго» не хватает важнейшего христианского праздника — Пасхи. Есть только предчувствие Пасхи в стихотворении «На страстной».
Долго думал, почему так? Ответ, мне кажется, прост. Юрий Живаго пережил свое духовное Рождество — когда увидел огонек свечи в замерзшем окне. Он пережил свое преображение — когда вновь вернулся работать в больницу. И свои страсти, то есть страдания, — когда остался без Лары. В своих стихах он сопоставляет эти события собственной жизни с евангельской историей. А вот условного воскресения у него не было.
Но для нас оно есть. После смерти доктора его брат и Лара составляют поэтический сборник. А Гордон и Дударов — друзья Живаго — находят Таню Безочередову, дочь Юрия и Лары. Всё вместе словно символизирует воскрешение, продолжение жизни Юрия Живаго — в читателях и в потомстве.
Сергей Баталов
