15 ноября 2025 в формате Zoom-конференции состоялась 114-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Елена Перминова и Костя Ямщиков, разбирали Ольга Аникина, Михаил Бешимов, Егор Евсюков, Мария Мельникова, Валерий Горюнов, Андрей Козырев и другие. Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем стихи Кости Ямщикова и рецензии Ольги Аникиной, Михаила Бешимова, Егора Евсюкова, Марии Мельниковой и Валерия Горюнова о них.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Елены Перминовой читайте в этом же номере «Формаслова».
21 декабря приглашаем на 115-ю, заключительную в этом году серию «Полёта разборов» в формате Zoom-конференции; стихи читают Павел Автоменко-Прайс и Сергей Трафедлюк. Желающие получить подборки к мероприятию и ссылку на конференцию — пишите Борису Кутенкову на boris.kutenkov@mail.ru.
Рецензия 1. Ольга Аникина о подборке стихотворений Кости Ямщикова
«Реплики» Ямщикова, на мой взгляд, близки к детским песенкам-страшилкам Олега Григорьева «дети в подвале» («ночью дети выли песни») или к сетевой традиции стихов-«пирожков», о которой, впрочем, сам автор напоминает нам стихотворением про пирожки «с капустой, луком и яйцом / с нечеловеческим лицом». Фрагментарность реплик, не связанных друг с другом по смыслу, но связанных по форме, работает в нескольких направлениях: с одной стороны, это просто коллекция миниатюр, что-то вроде мини-цикла; однако, объединённые обозначениями прямой речи, они могут выглядеть как элементы некого метадиалога в стиле Натали Саррот — диалога неизвестных зрителю людей, в котором завершённые или оборванные фразы наползают друг на друга и перебивают одна другую. Их взаимное расположение неочевидно; «реплики» вполне могут восходить к карточкам Льва Рубинштейна, скажем, из «Большой картотеки».
Начиная с «Реплик» и на протяжении всей подборки я вижу фрагменты, напрямую отсылающие к поэтике обэриутов: не только «елизавета» неизменно создаёт связь с «Елизаветой Бам» Хармса, но и действие из следующей «реплики», где герой «на неё верхом залез / и поскакал», также в духе этого поэта («На коня вскочил и в стремя / ногу твёрдую вонзил»). В текстах обэриутов всадник появляется довольно часто, равно как и чудесный лес, полный разнообразных метаморфоз; поэтому двустишие «в заколдованном лесу / службу строгую несу» в глазах читателя приобретает черты чуть ли не декларации подобной преемственности. Образ леса — сквозной в подборке; это и лес Введенского/Заболоцкого, и лес из «Божественной комедии» Данте, а значит, выбранное автором слово обозначает не просто лес или природу как таковую — оно больше и шире. Поэтика Ямщикова предполагает говорение от имени наивного субъекта, конструирование «примитивного» сознания, в результате чего создаётся лес-универсум, наполненный неожиданными связями и нелогичными, странными законами. Наивному сознанию свойственна натурфилософичность. В отдельных миниатюрах подборки мы можем познакомиться с законами мироустройства универсума Ямщикова: например, сила жизни, наносящая индивидууму чувствительные удары, присутствует в забродившем морсе. Характерная черта мышления «наивного персонажа» — алогичное движение мысли, рождённой импульсом, содержащимся в обыденных, повседневных явлениях. Неслучайно разговор об одном из «законов природы» в стихотворении Ямщикова начинается с по-приговски нарочито тривиальной строчки «бывает выпьешь морс вечерний».
Столь же ясно показано возникновение короткого озарения, произошедшее на фоне обычной поездки в трамвае в стихотворении «я в старом трамвае сегодня катался…». Мало того, что автор высвечивает остранённое осознание человеком самого себя, он ещё и попутно рефлексирует о не теряющей актуальности дискуссии вокруг употребления предлогов «на» и «в», носящей скорее не языковедческий, а социально-политический контекст:
я в старом трамвае сегодня катался
на третьем, потом на шестом.
Интересно, что трамвай, «заражённый» человеком как вирусом, как «дитятя больной колыхался», что напоминает стихотворение Введенского «Большой который стал волной…».
Главную часть подборки составляет «Оратория Невского проспекта», написанная в форме маленькой поэмы. Заставляя читателя воспринимать этот текст как музыкальное произведение — а точнее, барочную духовную оперу, — автор скорее отсылает нас не к заявленной форме (текст построен без учёта формальных требований к партитуре этого жанра и даже без намёка на них), а к содержанию и комплексу «ощущение/впечатление».
«Оратория» состоит из неурегулированных по длине строф (от 3 до 6 строк в каждой), внутри строф отсутствует рифма, строки полиметричны (по моим наблюдениям, трёхсложники в них преобладают). Строфы образуются благодаря внутреннему ритму фразы, каждая из которых построена с применением одного и того же ритмико-синтаксического паттерна, восходящего к архаическим, в том числе церковным формулам: в первой строке даётся присущее некоему предмету качество, иногда его сопровождает эпитет (сухость металла, покраснённость кисти правой руки); во второй-третьей строке уточняется некое неотъемлемое, главное качество уже упомянутого качества (их малая «едва примятость», его «сумрачная никитадавыдовость»). Далее выводится формула «натуры» (сиречь природы) предмета («неотделимая от жизни натура», «и вся их натура здесь присыпаемая»).
На этом паттерне, как на скелете, держится вся конструкция «Оратории». Навязчивые многократные повторения создают эффекты узнавания и ожидания, впрочем, последний время от времени ломается благодаря вариациям в количестве строк, ритмическим и смысловым скачкам (игра со словом «натура»). Любопытно следить за тем, как благодаря этой ритмической находке в тексте, написанном как будто с отсылкой к пёстрой и перенасыщенной образами барочной культуре, начинают проявляться черты нашего времени: ирония, информационные шумы, фрагментарность реальности, затерянность в ней человеческого сознания и растерянность, разъединённость человеческой личности.
«Реплики» с их диалогичностью и монументальная «Оратория», на мой взгляд, в сегодняшней подборке Ямщикова выглядят ярче и целостнее миниатюр; возможно, это результат найденного автором баланса взаимодействия фрагментарной раздробленности содержания и условной жёсткости выбранной формы. Вероятно, такой баланс оказался весьма органичным и для авторского мировидения и для той точки («наивный мыслитель»), из которой автор ведёт речь, и в совокупности можно сказать, что, хотя автор и стоит «у развилистой дороги», кое-что важное для себя он уже нашёл.
Рецензия 2. Михаил Бешимов о подборке стихотворений Кости Ямщикова
Стихи Кости Ямщикова, простые на первый взгляд, даже по-своему, наивные, не дают обмануться мало-мальски подкованному читателю современной поэзии. Тавтологичные рифмы, нарочитые затычки «бы» сочетаются с прекрасным чувством формы, ироничной интонацией и постоянной игрой с читателем. В совокупности, конечно, мы имеем поэтику, прямо соотносящуюся с поэзией московского концептуализма, а если быть конкретнее, с поэзией Дмитрия Александровича Пригова. Однако, что крайне симпатично и что также бросается в глаза, — в отличие от опусов Дмитрия Александровича, при чтении стихов Кости Ямщикова не возникает ощущения, что над тобой издеваются.
Правильно пишет Даня Данильченко в предисловии к публикации стихов Кости в «журнале на коленке», что у Ямщикова, так сказать, концептуализируется концептуализм. В сущности, когда концептуализм возникал, он нёс с собой заряд невообразимой разрушительной силы. Стихотворения Пригова тяготели к тому, чтобы создавать своего рода «чучела» пустых форм и тем самым «бить по носу» читателя, указывая ему на таксидермическую природу поэтического дискурса. В стихах Кости же концептуализм с его созданием «чучел» уже совершенно усвоен и растворён так же, как и сам поэтический дискурс, который концептуализмом ставился под сомнение. А ставя под сомнение приёмы по созданию бесплотных чучел, по принципу «минус на минус даёт плюс», закономерно получаем ту самую меланхолически ироничную интонацию Ямщикова — интонацию не приговской маски, но живого человека, который иначе не может взаимодействовать с миром, кроме как через мгновенное схватывание дискурсивно-событийных точек.
пахнет странно из-под крана
эта вроде бы вода
как запёкшаяся рана
у заросшего пруда
как бы йодом или мёдом
написали ерунду
где вы взяли эту воду
ну и ну
Какова исходная точка этого поэтического высказывания? Рискну предположить следующее. Поэт чувствует странный запах воды из крана (таково первичное событие). В этот же момент событие опознаётся им как дискурсивное (в языке существует истёртая пустая формула «из-под крана»), и уже отсюда возникает возможность высказывания — через ироническое обращение к ироническому обыгрыванию дискурса концептуалистами, Ямщиков начинает «развивать» первично схваченное событие в плане дискурса. Это не «прямое поэтическое высказывание», но умелое жонглирование речевыми шаблонами с одной стороны и логическими ходами концептуалистов, с другой.
Однако экзистенциально этот способ письма у меня вызывает если не опасения, то сомнение, что ли… Когда личное (не масочное) поэтическое высказывание, основанное на схватывании мелких событий, требует столь малого количества усилий со стороны поэта и может возникнуть в считанные минуты, то антропологическая модель мира совершенно… уплощается (?). Поэт становится не способен как на глубокое драматическое отношение к миру, так и на изощрённо концептуалистское (в духе Рубинштейна, всё время искавшего возможности новых дискурсивных практик). И даже если рассматривать такого рода поэзию как некоторый медиатор, с помощью которого поэт может исследовать (и доказывать) возможность собственного высказывания, что выглядит как интересная концептуальная схема, достаточно задуматься о том, стоит ли каких-то усилий поэту такое доказательство. И, соответственно, не называем ли мы исследованием вопрос в пустоту, ответ на который давно получен?
Рецензия 3. Егор Евсюков о подборке стихотворений Кости Ямщикова
Стихи Кости Ямщикова очевидно продолжают концептуалистские практики де(ре)конструкции словесного материала — но уже в пост-, репост-, the most версии? — и здесь я ставлю вопрос. Ведь и сам концептуализм как метод впадает в итерации, повторения, клише, чтобы их деконструировать — обнажить несостыковки языка-сознания-реальности и так освободить читателя и себя от набивших оскомину идеологий и нарративов (хрестоматийное «свобода есть свобода есть свобода есть свобода»). Но насколько свободна поэзия Кости от такой, казалось бы, совсем-совсем свободной традиции? Нет ли здесь очередного повтора? Ведь и главенствующие — а вообще и вотще разные: от масс-маркета до нейро-айти-меметики — идеологии и язык их конструирования подвижны, как и наша историческая и уже виртуальная реальность. Давайте разбирать и разбираться.
Конечно же, московские концептуалисты, работавшие с позднесоветскими дискурсами, оказали прямое влияние на поэтический метод Кости (Монастырский указан прямо в посвящении, Пригова узнаём в бытовых зарисовках про морс и сосиски в тесте-тексте, Рубинштейна — в принципе картотеки-монтажа, по которому строятся «реплики»), его поэзию можно даже прочитать как некоторый метатекст, а точнее, мистификацию, дополняющую тексты предшественников. Почему же? Скажем, и «морс вечерний», и «литр яблочного сока», и горячо любимый «горячих пирожков контекст» как образы вроде бы гастрономически-вечные, но явно отсылающие к культуре советского общепита (которая и сама стала мифом), в современной жизненной практике стремительно вытесняются полуфабрикатами, пакетами быстрого приготовления, а то и самокатной доставкой. А раз меняется бытовая практика — и язык, её обслуживающий, неминуемо должен поменяться и концептуальный аппарат, который это схватывает. (По крайней мере, нужно быть чутким к изменениям в жизни-языке-дискурсе — на этом, как кажется, и держится вся деконструирующая, но и пересобирающая мощь такой поэзии). С этим работает, например, Данил Файзов («Хинин», «Поиграй да отдай»).
Более того, советские концептуалисты не застали интернет, нейросети, мемы — а субъект Ямщикова как будто бы и не спешит покидать мифическую ленинградскую коммуналку и её окрестности («Оратория Невского проспекта», где гиперболизируются и абстрагируются — и это интересно! — конкретно-материальные артефакты существования и культуры: «ветренность вагона метро / его освещённая хромированность», «глянцевая гипсовость белого памятника / его алексансергеевичность и всепотрясающая бледная сидящевость»). Дальше идут, скажем, Ерог Зайцве («фокус внимания») и Оля Цве («сегменты: призраки тепла»), работающие с виртуальными и речепорождающими, матричными дискурсами. Но к чему это всё? А чтобы выделить ключевую, на наш взгляд, концептуалистскую оптику, которая и выделяет поэтику Кости в контексте современников.
Между прочим, сюжетопорождающей ситуацией в этих стихах часто становится не столько концепт, сколько сама фонетика, внутренняя форма слова. Так, «спутник небесный» по созвучию и скрытой божественной семантике вызывает к жизни «библейского путника». А далее сюжет и вовсе ставит вокально-фонетическую (и даже синестетическую) составляющую во главу угла: шум листвы, ассоциативно связываясь с зелёными глазами бога, вырастает до «и голоса того зелёного / и крика на непонятном языке». Здесь, как кажется, и происходит главная поэтическая работа. Истоки её, с одной стороны, в творчестве обэриутов (отсюда такие хармсовские игровые размеры). С другой, кажется, важна онтологическая текучесть слова Генриха Сапгира, у которого посредством словесных и фонетических кульбитов вещи меняются местами, а люди — лицами.
С третьей же стороны — и это самое оно! — творящий поток не столько речи, сколько сознания-реальности-воображения, шизофреническая ассоциативность, характерная для прозы Саши Соколова (вспомним его «как твое имя меня называют Веткой я Ветка акации я Ветка железной дороги я Вета беременная от ласковой птицы по имени Найтингейл я беременна будущим летом»). Ту же взвихренность образопорождения наследует-заимствует и Ямщиков, в чьей поэзии, кажется, субъект и стремится к космогонии языка, к его словотворческой способности буквально терраморфировать реальность («это не елизавета / это ели завета / ветхого», «а это максим плакин плачет», «анна ахматова / ванна парадная»). Знаковая реальность, которая к нам приклеена, на минуточку, в паспорте по принципу ФИО, здесь отелеснивается и опредмечивается, как бы возвращается к своим бытовым, а то и природным корням. Да и, признаемся, имянаречение, гетеро-псевдонимия — как бы вечная идеологема, одинаково применимая и к классикам, и к современным поэтам. Или в другом случае, уже в работе с культурой, когда дантовский сумрачный лес («земную жизнь пройдя до половины / на призрачный я лес гляжу») ассоциативно разрастается до сюрреалистической картинки: «гляжу» вызывает «ежа», а «ёж» неминуемо тянет попытку интерпретировать и так «понятную» ситуацию блуждания в этих лесных потёмках. (И такая хорошая игра контекстами и паремиями!). В этом, как кажется, и своеобразие поэтики Кости, выделяющее его из итераций-повторов предшествующих соцартовских и прочих проектов.
(Вот только с карнализацией — этим отелесниванием имени, если хотите, — есть некоторые проблемы: увы, этимология-ономастика иногда предлагает почти прозаические, лишённые поэтического преображения денотаты. Если Елизавета, распавшаяся до елей Ветхого Завета, удивляет и повергает в нуминозный ужас-восхищение (хотя бы меня!), то плескающаяся в ванне Анна Андреевна, да ещё прямо в парадной, вызывает смешок и кивок «ну да». (А может, так и должно быть, в этом и прикол: переключение тональностей-модальностей, высокого-низкого, мифологического-обыденного).
Заметим также, что другой соколовский претекст — «Между собакой и волком» — присвоен-травестирован в жанре докучной сказки («у попа была собака / и была она убога», читай: у бога), преображающей социально-бытовую (и скажем прямо, идеологизированную) ситуацию встречи с представителем исправительного учреждения до патрулирования небесных границ («а она на службе фсина / само небо сторожила»). «Волчий» текст закона — а это широкий спектр семантических регистров: не только пресловутый «волчара», но и, например, Лицей, он же Ликей Аристотеля, Аполлон Ликейский у Рильке и т. п., — демифологизируется и пересобирается в авторском мифе уже о божественном законе. То есть и происходит то самое освобождение от затёртых дискурсов — чтобы восстановить контакт читателя с истинным и небесным. (И вот мне опять не хватило той глубины и ветхости елей, эх! Можно, было бы, конечно, играть и дальше, но тогда бы жанр миниатюры провалился.)
Да и в целом здесь много такой освобождающей игры с авраамической и христианской мифологией («сим», «поднебесные», «аз есмь таков», «небесный путник», «ели ветхого завета»). Субъект Кости в «прямом контакте с богом», наблюдает, как «ангелы сошли в дубраву», видит «небо, принимающее отсвет всего, к чему прикасается». И так, раз за разом, перебирая профанные и божественные дискурсы нашей речи, нас на самом деле и приглашает к освобождению.
Рецензия 4. Мария Мельникова о подборке стихотворений Кости Ямщикова
Знакомясь с творчеством Кости Ямщикова и пытаясь его оценить, сталкиваешься с довольно необычным препятствием. Перед тобой — поэзия, настолько исполненная традиции и духа обэриутов и Дмитрия Александровича Пригова, что воспринимается она почти как литературная мистификация. Хорошая мистификация, не «головная», уныло-постмодернистская, а живая и искренняя, этакое «однажды Гоголь переоделся Пушкиным». Возникает коварный соблазн этим утверждением и ограничиться… да, подобные сравнения — плохой друг критику, они склоняют к лени. Не будем лениться и посмотрим на стихи Ямщикова без исторических очков.
Пожалуй, одно из главных качеств этой поэзии — кажущаяся беспечность в обращении с литературным материалом, причём беспечность творческая и многообразная. Полифоничные «Реплики» больше всего напоминают вытряхнутое на лист содержимое записной книжки. Откровенно трудночитаемая «Оратория Невского проспекта», наоборот, нанизана на жёсткую структуру, как жук на булавку, — точнее, как целая коллекция красочных жуков. А между этими полюсами располагаются небольшие произведения, способные привести в ужас любого поборника «правильной» поэзии.
Короткие стихи Ямщикова похожи на уличную магию: реквизит — самый простой, в распоряжении волшебника лишь маленький пятачок пространства, время — ограничено (иначе прохожему станет скучно, и он уйдёт), внимание… оп! Получилось удивительное. Возник микромиф. Препятствие между людьми и богом — слёзный дождь некоего Максима Плакина. Небо сторожит обманчиво убогая псина из хрестоматийной истории о попе и собаке. Ударяющий в нос морс — свидетельство силы самой жизни. При всей своей кажущейся невесомости поэзия Ямщикова очень конкретна, прочно и изящно привязана к материальному миру. Её сюжеты отлично подошли бы для современного лубка или наивной живописи.
Лирический герой Ямщикова живет в мире чудес, где равно поразительными событиями являются странный запах воды из-под крана и таинственная надпись в призрачном — с приветом от Данте — лесу «ЕЖУ / ПОНЯТНО ДАЖЕ — ГОРЛОВИНЫ / СУЖАЮТСЯ», вот же бред, хотя постойте, Дантов ад как раз сужается… и, в общем-то, и стихотворение о поездке на трамвае, в котором пассажир транспортного средства превращается в поразивший бедную машину зловещий вирус, и крошечная зарисовка о победоносном созерцании пирожков не так абсурдны, как может показаться на первый взгляд. Тут можно поразмышлять и о сложных отношениях человека и техники в современном мире, и о культуре консьюмеризма. Но можно, конечно, и не ударяться в размышления, а просто от души повеселиться. В настоящей литературной игре у читателя всегда должна быть свобода, и Костя Ямщиков отлично справляется с ролью поэта играющего.
Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Кости Ямщикова
Стихи Кости Ямщикова опираются на идеи московского концептуализма, но преодолевают их из-за несходства художественных задач. Д. А. Пригов, А. Монастырский и другие стремятся деконструировать язык, быт и мышление советского человека, их произведения глубоко ироничны. Поскольку объект деконструкции в стихах «московского концептуалиста» Кости исчез, стихи из ироничных становятся постироничными: возвращают нас в другое время, веют ностальгией, точнее, рисуют некую альтернативную эскапическую реальность. Новый старый мир.
Из-за отсутствия объекта деконструкции стихи Ямщикова наследуют скорее обэриутам, строящим новую абсурдно-карнавальную реальность, что можно увидеть по «репликам»: например, театральное столкновение «ванны парадной» и «анны ахматовой», «запёкшейся раны» ржавчины с неприятным затхлым запахом, телепортирующим к пруду и написанной водой и металлом ерунде. В стихах Кости есть быт, который превращается в перформанс: так герой, заходя в трамвай, становится вирусом и причиной его «колыхания».
Такая поэзия, на мой взгляд, равна самой себе и ею можно только наслаждаться, ощущая, как уносишься в реалиии ветхого завета, сплетая одно время с другим, слушая про «горловины», понимая, что имеются ввиду «гайки».
Прошлое и настоящее, реалии (ФСИН) и абсурд (собака как служащий) в этих стихах сливаются, превращаются в эскапическое и карнавальное не-время. Это ярко выражено в «Оратории Невского проспекта» — медитативной энциклопедии одного дня героя, где он осязает поверхности, созерцает дома, памятники, оживляя с помощью эпитетов каждую мелочь. Создаётся гимн жизни («песенность и напевность жизни»), достигающий и поднебесного блаженства, и последних дней («ослепительная трубность звона меди»). Жизнь этого мира «полая», но её можно преисполнить языком.
Подборка стихотворений Кости Ямщикова, представленная на обсуждение
Костя Ямщиков — ленинградский поэт и исследователь концептуализма. Родился в 1989 году. Публиковался в журналах «Формаслов», «Хлам», Poetica, в «журнале на коленке», «Другом журнале», на портале «полутона». Живёт между Петербургом и Москвой.
реплики
— ночью дети выли песни
ночью пламенели звезды
— что тебе в моих стихах
горький пепел, голый прах
— в заколдованном лесу
службу строгую несу
слушаю сигнал из центра
и передаю на церкви
я в прямом контакте с богом
только вряд ли в это смогут
прочие уверовать
под покровом серого
серого серого неба
словно бы серого пледа
— это не елизавета
это ели завета
ветхого
нам машут ветками
— когда слова имели вес
я на неё верхом залез
и поскакал
— вы слышите, как ночной летний дощь
стеной непроглядной встаёт между нами и богом?
а это максим плакин плачет
— мой милый саша соколов
мой вестник из ребячьих снов
— а то что самолёт упал
мне что приснилось, милая?
— сперва это было невозможно писать
теперь это стало невозможно читать
а значит что всё-таки стало
— анна ахматова
ванна парадная
***
бывает выпьешь морс вечерний
а он ударит резко в нос
и пробежит такой мороз
суровый, и неимоверный
что думаешь себе: наверно
то жизнь сама чрез этот морс
вот так вот бьёт
***
земную жизнь пройдя до половины,
на призрачный я лес гляжу,
а там написано «ЕЖУ
ПОНЯТНО ДАЖЕ — ГОРЛОВИНЫ
СУЖАЮТСЯ», и я сужу
о жизни дальше исходя из этой правды
***
сегодня запускали спутник
небесный
как библейский путник
тот что явился аврааму
под сенью дуба
пять тысяч лет тому назад
как ангелы сошли в дубраву
и у него твои глаза
зелёные!
как и у авраама
глаза у бога
почти наверное такие же они
зелёные
как листья дуба
но вот они обратно в небеса
устремлены
едва ли даже вспомнить:
забытая зелёная листва
и голос тот зелёный
и крик на непонятном языке
и точка в небе том
и бог
как гость
напоминание о ком
лишь пронеслось, лишь пронеслось
***
я в старом трамвае сегодня катался
на третьем, потом на шестом
и словно дитятя больной колыхался
трамвай этот, я же в больном
сим деточке словно бы вирус
какой-то неведомый вырос
сидел словно энцефалит
***
у попа была собака
и была она убога
и другие псы божились
что ни пользы и ни толка
не имеет эта псина
а она на службе фсина
само небо сторожила
между ней и между волком
так границы и сложились
поднебесные
***
лежит сосиска в своём тесте
в горячих пирожков контексте
и прочих разных пирожков:
с капустой, с луком и яйцом.
с нечеловеческим лицом
гляжу на них: аз есьм таков
сегодня — победитель.
Оратория Невского проспекта
Андрею Монастырскому
сухость металла
его холодная неровность
рыжеющая и пищащая натура
тьфу, какая гнида
пористость дерева
его тёплая пульсированность
влажная и всепринимающая натура
боже, откройся и ты мне тождественно
ветренность вагона метро
его освещённая хромированность
замызганная и отторгающая натура
всепоглощающая
глянцевая гипсовость белого памятника
его алексансергеевичность и всепотрясающая бледная сидящевость
как бы замершая натура
и живые цветы, и цветы неживые
вибрированность эскалатора
его липкая сетчатость
приобутая и глазеющая натура
в неловком шёпоте
перистость облаков
их бледная паутиновость
снежная и опустошённая натура
опускается под ноги
зебренность пешеходного перехода
его поистёртая бесформенность
прескриптивная и гудящая натура
и цокающая! цокающая!
покраснённость кисти правой руки
ее пятипалая неодетость
замороженная и непослушная натура
и больно, ай, как больно! больно!
удлинённость пальцев левой руки
их вкрадчивая аккуратность
женственная и ранимая натура
и гладит левую ногу, гладит!
гладит внутри кармана, гладит!
скученность сугроба
его припорошённая заледенелость
выпачканная испещрённая натура
медленно и незримо, медленно и незримо колышется
фасадистость дома номер 14
его завершённая оконность
ветшающая и невозмутимая
а натура, натура какая!
и небо, принимающее отсвет всего, к чему прикасается
красность красной машины
ее фонарная зеркальная
колёсная и номерная натура
денно и нощно, оракульно и константно
тенистость арочного свода
его кованность и вымощенность
хабаристая и трубная натура,
насквозь просматриваемая
закрытость рюмочной на пушкинской улице
ее пушкинская алкогольная обезлицензенность
паркая и застеклённая натура
звенит и трепещет
пробковость невского проспекта
его многолюдная несдержанность
чрезмерная и многострадальная натура
и мокро, мокро и мокро! ай, как мокро!
прозраченность мерцающих лиц
их перистая облачность
покраснённая и тусклая натура
но необезличенная
конность аничкового моста
его медная чёрно-зелёность
многообразная и памятная натура
с видом на ход времени, на ход ледяных сугробов,
на ход белых следов на белом снегу
белость белых следов на белом снегу
их малая едва примятость
и нетронутая детская припорошенность
и вся их натура здесь присыпаемая
снежная дымчатость
её призрачная пугающность
неуловимая и непреодолимая натура
всё затягивающая
кинематографичность дома кино
грифонность потолочных сводов дома кино
их феевость, и орфеевость, и арфичность
колесничность их перистости
ионическость, и звёздность,
и в бархат одетость натуры
влажность поцелуя
его натура щелчками и пальцами
передаваемая
пьяность влажности поцелуя
его зудящая натура
и трубность вниз низвергающая
пьяная влажность поцелуевости дома кино
его сиюминутная колкость
ватная взбудораженность и обезоруживающая натура
в узком скрипящем кресле
горячесть борща
его густая обжигаевость
душеспасительность и национальность
неизменная и стремящаяся натура
заиндевелость рюмочной водки
ее мимолётная натура
выпиваемая
и стремительный холод
сменяемый опустошённостью
блестящесть февральского солнца
его точечная прорезаевость
звенящая колокольчатость
переливистая и полая натура
являемая и отъявляемая
снова
песенность
песенность и напевность жизни
ее полая натура
лишь напоследок приоткрываемая
ослепительная трубность звона меди
его райскость и пронизывающесть
всепроникающая натура
непозволительная и отрешённая
искорность
искорность искренности трамвайной дуги
ее поднебесная нимбовость
и заскорузлая трамваеванность натуры
коия, а ещё лучше которая, движима законом иным
лайевость собаки на улице
ее поспешная жизненность
опережающая и редуцированная холодом натура
меньше малого. меньше, меньше! еще меньше. меньше!
метелеивость раннего вечера
его постылая пениевость
разбухающая по горизонту натура
метелеивость раннего вечера
тусклость бара хроники
его сумрачная никитадавыдовость
мелодическая и ускользающая натура
опять и опять проявляемая
голубиная засранность памятника добролюбову
его вертикальная выспренность
монументальная и молодцеватая натура
сим зиждущаяся
терпкость табачного дыма
его густая античность и пористость
и натура важна. натура какая, натура!
ускользающая в терпкой дымчатости и пористости
сухонность промёрзшего куста
мнимая сдержанность его зимности
ветвистая и по-весеннему обновлённая натура
февральская, новая! истая!
ограниченность лифтового пространства,
его тусклая запертость
механическая и возносящаяся натура
ангелоподобная
мокрость носков
их вязкость и каплевидность
мёртвенная и ледянящая натура
отторгаемая, кажется, самой природой
поэтическость каждого движения
их порывистая невыверенность
бьющаяся, трепещущая и кустящаяся натура
из старого в новое прорастающая
и дальше, дальше, и дальше!
неповторимость момента
его исключительность и неразличимость
неотделимая от жизни натура
но и запредельность неоспоримая
осязаемая
неуловимость мысли
ее участливая рефлексированность
сокрытая сочувственная натура
аз есмь за каждым поворотом
ныне и присно
неустанность повторения жизни
жизненность жизни
ее неустанная и жизненная натура
всеповторяющаяся
***
я рассказал совсем немного
на литр яблочного сока
на выпад строгий
но пустой
на метр склоки
на ожидание «постой»
на рифму «у развилистой дороги»
