29 июня 2025 в формате Zoom-конференции состоялась 111-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Дмитрий Песков и Евгений Чахоткин. О стихах говорили: Михаил Бешимов, Валерий Горюнов, Ирина Кадочникова, Алексей Колесниченко (очно), Евгения Либерман и Евгения Риц (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Андрей Козырев.
Представляем стихи Евгения Чахоткина и рецензии Алексея Колесниченко, Евгении Либерман, Ирины Кадочниковой, Валерия Горюнова и Евгении Риц о них.
Видео мероприятия смотрите на Rutube-канале проекта.
Обсуждение Дмитрия Пескова читайте в предыдущем выпуске «Формаслова».
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Евгения Чахоткина
Стилистику стихов Евгения Чахоткина есть соблазн назвать метапримитивизмом. Непосредственность и прямота высказывания контрастируют с его глубиной, которую автор не демонстрирует — лишь обозначает, сообщает о ней. Решение о том, лезть ли в пещеру с фонарём, отдаётся на откуп читателю.
Желания, впрочем, немного — и это намеренная позиция автора. «…Лежать на месте, не двигаться, сволочь!..» — предупреждают нас эти стихи. Потому что дальше возникают вещи, достойные Андрея Жданова и Андрея Родионова с приправой из Фёдора Сваровского.
Ностальгическая «третья мировая нашего маленького двора» трансформируется в «кровавую кашу», «и мы жуём чужие кости», «наворачиваем толстые кишки старого знакомого», смотрим на «трупы безвинно убитых ребят», и сорокинская буквализация работы Марса и Сатурна превращает политическое заявление в боди-хоррор, где маньяк и жертва одинаково ужасны, правых и виноватых нет — все одинаково омерзительны, как обогащённая сахаром жвачка.
Чахоткин заигрывает с метафорами войны и конфликта, и эта игра небезопасна этически, эстетически и политически, но кто-то должен её вести. «Надеюсь, всё будет с тобой хорошо», — говорит автор собственному лирическому «я», и в этих словах звучит больше смирения, чем надежды.
Впрочем, не все стихи подборки такие. Стихотворение «Мне приглянулись краски в магазине…» бреднем проходится по культурному коду нашего поколения и заодно по актуальной поэзии. В итоге получается постконцептуальный текст, притворяющийся наивным. Поверить его притворству мешает многослойность нарратива и пространства стихотворения: из магазина с красками мы переносимся в пространство «Тайной вечери», по всей видимости, да Винчи, а оттуда на балкон, в смерть и галерею. И все эти пространства делятся на белое — ещё или уже неживое — и цветное, уже или ещё живое. Банальная, на первый взгляд, метафора, но всё, что есть в этом стихотворении, в конечном итоге остаётся недокрашенным, «художник начинающий» не становится художником заканчивающим, а белым, тем не менее, становится, как и иуда, как верёвка, на которой он повесился, и как люди (!), наблюдающие эту картину. Жизнь и смерть взаимопроникают, сцепляются, перестают отличаться друг от друга. Но что-то есть и между ними, и это что-то — незавершённость. Недописанная картина или стихотворение, оборванная фраза, несделанный вывод, открытый финал. Возможно, поэтому в стихотворении нет ни одной точки.
Стихотворение «Ты никогда не приходишь вовремя…», интонационно схожее с хрестоматийным блоковским «Она пришла с мороза…», — интересный пример деконструкции любовной лирики: при полном сохранении структуры нарратива, в котором «я» и «ты» соединяются в «мы» и перерождаются, двигателем текста становится практически беспричинный конфликт. «Неуклюже и спокойно», «красивая и разнорядная», «сказка неправильная», песни и атомы — разные. Конфликт достигает абсурда в последней строке: «эта большая, а эта — спутник» — сравнение несравнимого. Любовь уничтожает категоризацию, путает карты и понятия, а ещё — полностью исключает «Сверх-Я» из фрейдовской триады, чтобы «слияние Я и Оно» звучало «радостно и неправильно», как и положено искусству, лишаемому этики в угоду свободе эстетики. И это неожиданно сближает стихотворение с текстом «Кирпичик ровно ложится на место другого…»: отвлечённость наблюдателя позволяет сближать вещи, которые вместе стоять, может быть, и не желают. Но у них нет выбора.
Рецензия 2. Евгения Либерман о подборке стихотворений Евгения Чахоткина
Стихотворение Евгения Чахоткина «Здесь я расстрелян был. в детстве. я помню…» содержит явную реминисценцию к тексту Алексея Цветкова «опыт конца света» и становится ключевым для анализа всей подборки. Первая неосознанная примерка посмертной оболочки не уберегла иных от «развеществления»: «нас просто было а теперь не стало». Самое последнее, о чём думается в момент исчезновения, — было ли оно предугадано, предсказано задолго до, ненамеренно. В поэме «Двенадцать», перефразированная цитата из которой задействована в стихотворении, смерть фигурирует как явственно, живо проступая в виде закономерного исторического итога, так и неявно, определяя себя посредством разбивающегося эха. Тексты Чахоткина, Блока и Цветкова сближает перманентность мортального, одномоментность обрыва бытия: Чахоткин и Цветков представляют минуту гибели как процесс, происходящий без участия человека («я помню / как неудачно споткнулся и — тах» и «всех по стеклу мороз размыл как сало»), а Блок утверждает именно человеческую ответственность за истребление себе подобных: «Стой, стой! Андрюха, помогай! / Петруха, сзаду забегай!..»; «Ужо, постой, / Расправлюсь завтра я с тобой!».
Мировой пожар продолжает раздуваться, разрастаться, как плесень на хлебе. Растут хаотичные звуки, воспроизводимые в произвольном порядке, строительство и трапеза воспринимаются как метафоры не примирения, но насилия и подавления. Жевание — слишком знакомый образ; молох, бог войны, змей, дробилка, мясорубка: это было сказано, это повторено такое количество раз, что вошло в привычку и вспоминается при первом удобном случае. Александра Цибуля в стихотворениях, вошедших в книгу «Татуировка в виде косули», демонстрирует незаметность и быстроту привыкания к картинам смерти, к эстетизации уродливого и антигуманного. Уже неоднократно было сказано, что расчеловечивание начинается с осознания обыденности войны — когда она входит, цитируя Ию Киву, «в каждую глотку», — и отсутствия реакции на преступления. Лишний раз напоминать об этом, пожалуй, покажется моветоном. Текст Евгения Чахоткина «и накрывают скатерть золотистую…» можно трактовать как своевременный или очередной отклик в числе бесконечно констатирующих разложение; отсутствие датировки отчасти затрудняет интерпретацию. Стихотворение, которое звучало бы зловеще и давяще в 2022 году, в 2025 уже не вызывает душевного надлома, даже несмотря на неувядающую актуальность. Творчество — зачастую перемалывание собственных внутренностей, но я не думаю, что охотников «попробовать себя на вкус» найдётся достаточно.
Следующий текст вступает в противостояние с этой мыслью: повествователь убеждает переломить внутреннее сопротивление и в поисках утраченной (ненайденной?) речи копать настолько глубоко, насколько хватит нравственного стержня, потому что в процессе есть вполне реальный риск наткнуться на тщательно затушёванное, забытое и сокрытое. Для Чахоткина процесс письма сродни пахоте — упорное, до истощения, стремление изгрызть пределы себя до состояния полного слияния с грунтом текста: «рой когда говорят рыть окопы <…> рой когда достаёшь капсулу времени». Закладка фундамента и возвращение к оставшемуся под слоями слоёв — равнозначные процессы.
Ещё одна черта поэтики автора, которую хочется отметить, — стремление к легитимации собственного «я» через пересоздание и новую интерпретацию претекстов. В данном случае на стол к художнику-поэту попадает «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. Работа с признанными культуремами в комическом или просто радикально отличном от их первоначального смысла ключе — популярный постмодернистский приём, каким активно пользовался Дмитрий Александрович Пригов. В процессе творения лиросубъект-ребёнок взрослеет и осознаёт неспособность пересотворения одного из ключевых христианских сюжетов на достойном уровне, близком к оригиналу, — слишком высок риск стать банальным подражателем. Обретение понимания этого несовместимо с жизнью, а следовательно, герой приходит к закономерному результату — его существование прекратилось. Однако успех находит автора спустя время, можно сказать, что жест удался: публика видит по-своему переработанное произведение.
Рецензия 3. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Евгения Чахоткина
В самых жутких стихотворениях («Кирпичик ровно ложится…» и «И накрывают скатерть золотистую…») Евгений Чахоткин напомнил Алексея Сомова: оба обращаются к поэтике снаффа, проблеме насилия. Стихи мрачные, тёмные, отражающие настроения современности. Из особенностей поэтического языка — многослойность, ассоциативность. В такие стихи можно вглядываться бесконечно: для интерпретатора это благодатная почва.
Первое стихотворение подборки произвело сильное впечатление. Хотя при обсуждении другие критики говорили о том, что концовка не оригинальна, меня лично этот текст задел — хотя бы тем, как автор работает с претекстами. При чтении стихов Евгения было как минимум интересно реконструировать авторский замысел, находить возможные источники. Это поэзия, построенная на отсылках, на культурологической базе, которую автор никак не маскирует — напротив, обнажает. Начальная строка стихотворения «Здесь я расстрелян был…» вызвала ассоциацию со строкой А. Твардовского «Я убит подо Ржевом…»: такое же говорение от лица мёртвого. Но у Чахоткина этот мёртвый — ребёнок, что повышает градус трагизма. Стихотворение по мере продвижения по нему всё время обращается к читателю двоящимися смыслами. Четвёртая строка подсказывается, что всё происходящее — детская игра в «войнушку»: по крайней мере, никто пока не умирает. А дальше включается Блок, и это самое интересное. С одной стороны, ссылка на поэму «Двенадцать» расширяет исторический контекст. Примерно по такому же принципу построен ахматовский «Реквием», в котором есть намёки на другие, не менее кровавые, чем 30-е годы, страницы русской истории (стрелецкий бунт, восстание декабристов, Гражданская война), которые в основном тоже вводятся через отсылки к литературным источникам (стихотворение Пушкина «Во глубине сибирских руд…», «Тихий Дон» Шолохова). Кроме того, поэма «Двенадцать» строится на приёме многоголосия, и на таком же приёме строится стихотворение Евгения Чахоткина: чувствуется преемственность на уровне поэтики. Пока цитируется Блок, пока звучит автоматная очередь, время словно растягивается, происходит временной скачок — из детства во взрослую жизнь, поэтому реплика «…Лежать на месте, не двигаться, сволочь!..» имеет двойного адресата и двойного адресанта: или это двое детей, играющих в «войнушку», или это два взрослых, оказавшихся на войне. Посыл у текста достаточно прозрачный: вся наша взрослая реальность вышла из наших же детских игр, мы уже всё проиграли в детстве и теперь повторяем уже отыгранный когда-то сценарий. Интереснее субъектная организация текста, присутствующая в нём полифония. Замена слова «откликается» (у Блока: «И только эхо / Откликается в домах…») на слово «раздувается» тоже считывается как отсылка к «Двенадцати» («Мы на горе всем буржуям / Мировой пожар раздуем»).
Второе стихотворение впечатлило меньше, но в контексте подборки смотрится органично. Ничего не зная об авторе на этапе чтения подборки, я решила (и ошиблась), что он принадлежит поколению 90-х: жвачка, которую «все дети нашего времени» «обогащали сахаром», лично для меня — примета этой эпохи. Оказалось, что 90-е ни при чём (автор родился в нулевые), но в любом случае здесь тоже есть почва для размышлений: эпохи разные, а приметы эпох — общие. Жвачка, потерявшая вкус и обогащённая сахаром, — это такой крючок, который может зацепить определённую часть читательской аудитории. В этом тексте мне не хватило какого-то неожиданного разворота, но послевкусие осталось: чувство одиночества, ощущение внутреннего опустошения — всё это автору удалось передать.
В трогательном стихотворении про Иуду много удач — уже хотя бы начало: повтор создаёт нужный эффект детской речи. В этом тексте интересна работа с цветописью — с семантикой понятия «белый», его смысловое наполнение постоянно меняется, но изначально — это даже не цвет, а отсутствие цвета. Сначала говорится о «белых монетах»: здесь белый = серебряный. «Белая верёвка», кроме буквального смысла, в контексте трагической судьбы Иуды — символ грядущей смерти, намёк на её белизну. «Белый иуда» — бледный, потому что осознающий своё предательство, испытывающий страх, муки совести (он продаёт Христа и сразу же покупает веревку). «Белый» герой — то есть мёртвый. Снова, как и в первом стихотворении, — говорение от лица мёртвого. В финале к слову «белый» стягиваются все смыслы, которые возникали по ходу текста, кроме того, возникает неоднозначность: или белый — это предавший, согрешивший, или, наоборот, очистившийся от грехов. Текст движется от наивного пафоса к трагическому. Вспомнился рассказ Чехова «Студент», где главный герой, Иван Великопольский, соотносится с Петром, трижды отрёкшимся от Христа. А в стихотворении Евгения — параллель между героем и Иудой, то есть тоже обращение к теме предательства, причём Лука может смотреть на Иуду, а герой не может. Как будто Иуда напомнил ему себя, ну или просто лирический субъект очень эмпатичный. В общем, думать об этом тексте можно долго: в нём, как в хорошем стихотворении, есть тайна.
«Кирпичик ровно ложится…». Сдержанная, спокойная, отстранённая интонация диссонирует с содержанием: автор работает с категорией ужаса. Жутко, когда о самом страшном говорится спокойно, но этическая, гуманистическая позиция здесь, конечно, считывается. Снова неоднозначность: речь вроде бы о кладке дома, но одновременно — об убийстве, и мы до конца не понимаем, что на самом деле происходит, первое или второе. Текст напомнил стихотворение Алексея Сомова «Декапитация по-русски»:
А между тем можно свести человека с ума,
медленно, методично срезая подушечки пальцев.
Можно превратить лицо в кусок мяса
при помощи бумаги — обычной, офисной —
если постараться, её края режут не хуже бритвы.
«И накрывают скатерть золотистую…» Хотелось бы обратить на мифопоэтический подтекст этого стихотворения, который позволяет посмотреть на текст под неочевидным, неожиданным углом. Почему, например, основная метафора — метафора еды — связана не с образом условного врага, а с образами близких герою людей, своих — Никиты, Антона, «старого знакомого»? Вспоминаются работы О. М. Фрейденберг, в частности, то, как она комментировала метафоры еды, стола. Вот известная цитата: «Проглатывая, человек оживляет объект еды, оживая сам, “еда” — метафора жизни и воскресения». То есть — как возможный вариант прочтения — в этом стихотворении метафора еды связана не с идеей смерти (не только с идеей смерти), а с идеей воскресения — воскресает и тот, кто поглощает («ради своего спасенья»), и тот, кого поглощают («попробуй сказать что не нравится… но продолжаешь»), поэтому так важны этикетные, ритуальные моменты. Это своего рода пир с целью с целью символического воскресения мёртвого. Мифопоэтический подход — один из ключей к стихотворению: пока ты будешь помнить своих мёртвых, сам не умрёшь, как будто они тебя хранят, как будто не можешь от них оказаться — ради своего же спасения.
В связи со стихотворением «где-то потеряно что-то забытое всеми…» вспомнилась «Фуга смерти» П. Целана: «Мы роем могилу в воздушном пространстве». Даже композиционно стихотворение напомнило текст Целана, оба строятся на повторе: «мы пьём» у Целана — «рой» у Евгения.
Финальное стихотворение показалось менее удачным, чем другие тексты: оно, конечно, поставленное в позицию финала, позволило сбалансировать негативные смыслы, но выглядит ученическим — из-за наивно-романтического пафоса, вторичности образного ряда. В числе претекстов — снова Блок («Когда вы стоите на моём пути…»). Да и образ несчастного Пьеро у окна тоже восходит к Блоку, к символизму. Но здесь эти отсылки как будто не работают. Несмотря на оригинальный финал про звёзды, который держится на обмане читательских ожиданий, на нарушении логики антитезы (большая — спутник), в этом тексте всё сказано как-то в лоб, хотя и очень метафорично, красиво. Но как будто это ещё не красота, а только красивость. А вот некрасивые, страшные стихи Евгения цепляют — по крайней мере, обращают на себя внимание. Да, они могут вызвать у читателя даже чувство физического отвращения, но в них есть важная для поэзии многослойность.
Рецензия 4. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Евгения Чахоткина
Познакомившись с Евгением, я осознал, что его творческий вектор направлен на проявление коллективной боли. Это поэтика узнаваемого чувства, мистификации, в которую веришь, поддаваясь авторскому напору. Даже не до конца пережитое в этих произведениях превращается в полностью отрефлексированное, потому что вступает в отношения с читателем.
Основной мотив подборки — «бесцветность». Мотив бросается в глаза, но остаётся тайной. Бесцветен поэтический голос, который может превратиться во что угодно. Скорее всего, автор не добавлял в «жвачку» сахар, но образ настолько проницательно говорит о поэзии, что невольно веришь каждому слову. Слова в этом творческом мире не блёклые, а способные в любой момент ожить, если добавить в них память разных поколений или смешать с актуальными событиями.
Игра со временем происходит на полутонах: вот двор, где дети играют в стрелялку, но сквозь этот невинный задор звучит подлинная агрессия «лежать на месте не двигаться, сволочь!..», которая точно не детская. В конце стихотворения автор пытается придать высказыванию прямоту, дойти до глубин читательской боли, но настоящий поэтический жест совершился, когда изменилась интонация с детской на взрослую.
Бесцветность, белизна в этих стихах ещё и образ смерти, но в стихотворении «Мне приглянулись краски в магазине…» важна, на мой взгляд, не сама смерть, а «смерть автора»: герой, умирая, становится «белым», как Иуда и как «белые люди», смотрящие на картину, как бы подчёркивая коллективную (и вневременную) ответственность за поступок предателя. Между строк многих произведений ощущается мотив коллективной вины за смерть других.
Но совместным может быть и созидание. В стихотворении «Кирпичик ровно ложится на место другого…» один кирпич становится орудием убийства, а множество — возможностью построить дом. Любовь к ближнему в творческом мире Евгения не действует, действует только общая созидательная цель, способная удержать в рамках звериную сущность человека.
Стихи Чахоткина говорят о сообществе и сообщничестве и воздействуют на знакомые чувства, чтобы проявить нашу способность сплочаться.
Рецензия 5. Евгения Риц о подборке стихотворений Евгения Чахоткина
Стихи Евгения Чахоткина, как и Дмитрия Пескова, доказывают, что для современной поэзии очень важно обращение к детскому опыту. Однако здесь перед нами не проживание детства здесь и сейчас — в памяти, но как бы сейчас, — а собственно воспоминание, переходящее в фиксацию «я как ребёнок» в стихотворении «Мне приглянулись краски в магазине…». И детский опыт предстаёт здесь трагичным, это не прустова история с мадленой, вообще это просто раскалённые стихи по уровню печали и хтонического ужаса, притом что они констатируют, а не кричат. Разумеется, здесь не все стихи о детстве, но эта печальная нота задаётся именно им. Скорее всего, подборку можно воспринимать как единый цикл или даже поэму, потому что герои, игравшие в солдатиков в первом стихотворении и убитые понарошку, потом предстают во всём ужасе посмертия, и мы уже не знаем, насколько оно настоящее или ненастоящее. Такие стихи, их настроение и звучание, мне особенно близки как читателю, и у меня они вызывают ассоциацию с циклом Дмитрия Зернова «Моё детство и тот свет».
Подборка стихотворений Евгения Чахоткина, представленная на обсуждение
Евгений Чахоткин родился в Витебске. Окончил исторический факультет ВГУ им. С. М. Кирова. Писать стихи начал весной 2022, прозу — летом. Участвовал в семинаре «Этап роста». С прозой публиковался на портале Textura. Активно участвует в литературных мероприятиях Витебска.
***
Здесь я расстрелян был. в детстве. я помню
как неудачно споткнулся и — тах
тах-тах-тах. а за этим в домах:
«Ты убит уже, Вов, не вставай!»
Трах-тах-тах!
Трах-тах-тах!
И только эхо
раздувается в домах
Трах-тах-тах!
Трах-тах так
…Лежать на месте, не двигаться, сволочь!..
…Вова! Антошка! Валик! Никита!
все вы пошли и исчезли
наверно не вспомнив при смерти
о третьей мировой
нашего маленького двора
***
А помнишь жвачку
сладкую как чай в поездах
хотя вкус уже перестала давать
мы обогащали её сахаром
как, думаю,
делали все дети нашего времени
знаешь
я сейчас пробую так же на вкус
слова
безмолвный
полночный
безмерный
бесцветный
***
Мне приглянулись краски в магазине
Гуашь и акварель
И я принёс домой из магазина
Гуашь и акварель
Художник начинающий, я взял
Листа четыре и достал те краски,
Которые принёс из магазина,
И карандаш простой, нанёс черты
Двенадцати людей сидящих в зале
За длинным и приземистым столом
В какой-то маленькой столовке
И кисточку окунул в гуашь
Такие маленькие чашечки! Как в детстве!
И кисточка такая же как в детстве
Рабочий стол мой выглядит как в детстве
За исключением самой картины
Вот я нанёс густую краску на андрея
Иоанна и луку
Но мне вдруг мне красить лица надоело
И взялся я за помещение
Прозрачной нежной акварелью
Я комнату заполнил без труда
Но стол остался белым, а еда
На нём была бесцветной
Над ней склонился розовый лука
Чрез стол смотря на белого иуду
Иуда был печален и задумчив
За ночь до событий того дня
Он за монеты белые продал Иисуса
И белую купил на них верёвку
Иуда бедный. Я не смог
Смотреть ему в глаза и вышел на балкон
Так и не вернувшися к картине
Её нашли когда я умер
Выставили в галерее
И белые люди смотрели
На белого иуду
И цветного андрея
И сам я был уже белый
***
Кирпичик ровно ложится на место другого
рядом с ним усаживается его товарищ
тем, что снизу, наплевать, что сверху давят
кирпич вещь символичная и прочная
Если взять много кирпичей — можно сделать дом
если взять один кирпич то разве что разбить
чужую голову в кровавую кашу
раздробить до пылинок череп
желе мозга превратить в смузи
если взять один кирпич,
он будет к лицу чужому лицу
чужому но такому близкому
ведь самые кусочки мозга
брызнув окажутся во рту
если взять один кирпич.
но это ничего
ничего
всё это временно
коротко и ясно
так что работаем
раз два
раз два
здорово и вечно
***
и накрывают скатерть золотистую
волнистой снедью прямо с фронта
и мы жуём чужие кости
которые принадлежали Никите и Антону
запиваем вéщей кровью
с привкусом маслянистого железа
используем форму как салфетки
вытирая губы от жшучего в сердце желе
Уже наскучил сосен шелест
и ради своего спасенья
хрустя, жуём чужих людей.
попробуй сказать что не нравится
попробуй похныкать или отказаться
попробуй
может не станет хуже
но продолжаешь наворачивать
толстые кишки старого знакомого
с которым прошёл всю школу
но расстался не помню когда
попробуй сделать что-то не по этикету
положить не туда вилку или взять не так нож
но готов поспорить тебе не хочется
попробовать себя на вкус
не пробуй
не пробуй
прошу
умоляю
не пробуй
делай
пока есть возможность
***
где-то потеряно что-то забытое всеми
пока никто не видит пытайся отыскать
пока никто не обращает внимания
на нервный стук твоих тонких пальцев
ищи пока достаточно силы
хоть кисти рук и болят
рой глубже чем когда-то хотелось
рой пока нечего сказать
пускай там будет глина мясистая
или трупы безвинно убитых ребят
главное не смотреть им в глаза
главное не смотреть в глаза
от них будет сложно оторваться
рой когда говорят рыть окопы
рой когда обречённо теряешь ключи
рой когда достаёшь капсулу времени
когда закапываешь — особенно
надеюсь, всё будет с тобой хорошо.
***
Ты никогда не приходишь вовремя
всегда в рыжих носках и дырявом галстуке
всегда так неуклюже и спокойно
Говоришь обнимаешь своими крыльями
целуешь по-иудейски и ставишь плюсик
ты всегда такая красивая и разнорядная
я навсегда твой несчастный Пьеро у окна
Мы с тобой вместе как сказка неправильная
мы как слияние Я и Оно
слишком радостно и неправильно
мы становимся солёной волной
Разными песнями и атомами.
Но в небо посмотрят и скажут: «Звёзды!»
Вот эта большая, а эта — спутник.
