Маргарита Мамич родилась в Москве, несколько лет прожила в Лаосе, Камбодже, Малайзии, Вьетнаме, Индонезии и Таиланде, постоянно перемещаясь между городами поездами, автобусами и паромами. Получила образование в музыкальном училище МГИМ им. А. Шнитке и в Московской Консерватории им. П. И. Чайковского, студентка Литературного института им. А. М. Горького.  Победитель XVIII Международного конкурса им. Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков (2023), победитель I Международной Литературной премии им. А. С. Серафимовича в номинации «Лучший молодой прозаик» (2022), член жюри V Международной премии в области литературного творчества для детей «Алиса-2023», член жюри Международной Литературной премии им. А. С. Серафимовича (2023), участник Зимней школы поэтов в рамках Фестиваля Ю. Башмета, лауреат международного поэтического конкурса одного стихотворения «А вы могли бы», посвящённого Владимиру Маяковскому (2023), участник ФМП «Липки». В издательстве «Детская литература» вот-вот выйдет дебютная повесть «Рельсы под водой».

 


Маргарита Мамич // Коробка с флакончиками (рассказы)

 

Коробка с флакончиками

Женя гладит солнечных зайцев, пытаясь нащупать под шкафом коробку. Руки осторожно, с опаской рисуют в пустоте, читая кончиками пальцев лучи, в которых танцуют пылинки. Правая бровь то и дело нервно вздрагивает.

Вот коробка. Наконец-то! Неуверенно, будто боясь обжечься, Женя трогает её подушечками пальцев, угадывая надписи на потёртых картонных боках. И снова, будто не решаясь взять, плавно убирает руку. Но рука упрямая — она вновь нащупывает шершавый, не холодный и не тёплый картон и с усилием выталкивает его из-под шкафа.

В коробку заглядывает любопытный луч, и по потолку рассыпаются радужные жемчужины, отскакивающие от симметричных граней флаконов из-под духов. Пыльная тишина попыталась нанизать растерянные солнечные шарики на нитку бус, но нитка развязалась у серебристой застёжки — старой люстры. Бусины-зайцы снова расскакались по углам.

Поставив коробку на ребро, Женя опрокидывает её: на выцветший ковёр брякается тяжёлая стеклянная кучка разноцветных пузырьков.

Это Женина коллекция. Она уже давно складывает флакончики из-под духов в старую обувную коробку, которая «бросила якорь» под шкафом. Бабушка ворчит и грозится выбросить эту коробку: она только собирает пыль, кочуя из одного угла в другой.

Женина коллекция пополнялась благодаря соседке тёте Свете, которая время от времени передавала ей через бабушку пустые, но продолжающие благоухать пузырьки. Сама же бабушка не признавала никаких «женских штучек». Баночки с букетами шёлковых кисточек всевозможных форм и размеров, палехские шкатулки с диковинной росписью, обклеенные зеркальными осколками футляры для радужных порошков, которыми другие бабушки красили свои постаревшие, складчатые веки — всё это было не о ней. Единственная её помада уже не один год стояла нетронутой в своём футляре за стеклом серванта, рядом с хрустальными бокалами и кофейным сервизом, а на тумбочке у зеркала никогда не выстраивались шеренги склянок с блестящими колпачками.

Женя запрокидывает голову и пытается разглядеть рассыпавшиеся бусины солнца на потолке. Воображение создаёт их светящимися в темноте тропическими бабочками. Но Женя не может их увидеть: она незрячая.

Левой рукой она ищет деревянную табуретку для ног. Воздух под её пальцами мягкий и мнётся, как перина, в которой пытаются нащупать потерявшуюся иголку. Наконец табуретка найдена. Женя придвигает её к себе и переворачивает вверх ногами. Перекладина под основанием превращается в длинную скамейку у тёмного окна, а сама табуретка становится вагоном метро. Не теперешнего, нет. Старинного.

С безупречно ровной осанкой, чуть покачиваясь из стороны в сторону, Женя перебирает пальцами, прощупывает флакон за флаконом насквозь: подушечки как будто зажимают струны невидимого контрабаса. Очень тихо, аккуратно она ставит флакончики в ряд и пригибает голову, исподлобья пытаясь взглянуть на них невидящим взором.

 Вот пузатик в высоком цилиндре. Она немного побаюкала его в ладонях, как младшую сестрёнку. 

— Ты будешь толстый, важный господин в старинной шляпе!

— Прошу прощения, сударь, вы не против, если я присяду рядом? Так устал сегодня, — смущённо промямлил маленький овальный флакончик с круглым завинчивающимся колпачком и выпуклыми узорами на стеклянных боках. Он был франт.

— Да-да, конечно, присаживайтесь, будьте любезны — галантно ответил пузатый господин в цилиндре.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция Баррикадная!» — объявил машинист.

— Ох, еле успела! — пропищала тоненьким визгливым голоском хрупкая леди. Флакончик был крошечный, но по форме походил на кривоватые песочные часы с холодной металлической крышечкой. — До Театральной? — решила уточнить дама у долговязого пассажира из шершавого матового стекла с квадратной верхушкой: — Мне нужно в Большой театр!

— Поезд в сторону Баррикадной, — сурово ответил прямоугольно-квадратный пассажир с приклеенной на груди этикеткой. Там было написано название лекарства. На самом деле этот пассажир был просто пузырьком от бабушкиных капель. Он успешно маскировался под флакончик из-под духов.

— Люди добрые! Прошу прощения, что обращаюсь к Вам, — глубоким и звучным голосом начала речь сутулая женщина с пупырышками и вмятинами на стеклянной коже: наверное, это были конопушки. Бабушка говорила, что конопушки — это много родинок, а родинки ведь выпуклые… На стеклянной женщине не было колпачка — головной убор переходил из рук в руки, от пассажира к пассажиру вдоль длинной скамейки.

Стеклянная женщина держала на руках стеклянного ребёнка — совсем малыша. Это был всего лишь спелёнатый свёрток: треугольная пластмассовая крышечка от самого красивого флакона. Как Жене хотелось увидеть его! Бабушка говорила, что он из редкого тёмно-синего стекла, через которое так здорово смотреть на лампочку люстры…

— Моему ребёнку требуется лечение. Нужны деньги на операцию, — напевала скучным тембром стеклянная женщина.

— А что с вашим ребёнком? — дотошно полюбопытствовал круглый пузатый флакон. Он был довольно вредным господином.

— Её глазки не видят. Но когда ей сделают операцию, она сможет заглянуть вам в лицо и поблагодарить.

Тогда все флаконы сняли свои шляпы и вынули из них по маленькой монетке, хранящейся на дне каждого колпачка. Крышечка стеклянной женщины быстро наполнилась холодными железными кружочками.

— Спасибо Вам, люди добрые! Теперь моя дочка будет видеть!

Женя запрокинула голову, будто желая рассмотреть потолок. Она не могла видеть, но плакать она могла. И поэтому хотелось, чтобы слёзы вкатились в глаза обратно и высохли, пока в комнату не вошла бабушка. Иначе она начнёт расспрашивать, что да почему. А что ей сказать?  Будет — как в тот раз, когда она отдала девочке во дворе свою любимую куклу. Бабушка спросила:

— Зачем ты отдала эту куклу? Она ведь тебе самой очень нравится.

— Я просто хочу, чтобы другие были счастливы, — заплакала маленькая Женя.

*  *  *

Выходные закончились, и Женя уехала. Когда она вернулась через две недели и начала гладить солнечных зайцев под шкафом, пытаясь нащупать коробку, оказалось, что коллекции флакончиков больше нет. Бабушка выбросила её, потому что «коробка занимала слишком много места».

 

Моя сестра — балерина

Она всегда ходила со мной в балетную школу, всегда! С трёх лет. Просто вбегала в дверь моего класса во время разминки, а потом громко ревела на весь коридор, когда Анна Александровна — сдержанная и горделивая — выводила ее за дверь к маме с тактичной просьбой не мешать занятиям. Я помню её лицо в этот момент: капризно сморщенный нос, распухшие губёшки и опущенные уголки рта — точь-в-точь рыба-капля! Мы продолжали оттачивать экзерсис на середине зала, а сестрица за стеной сердито захлопывала поднимающиеся сиденья складных стульев, которые глухо клацали, как пасти крокодилов. А потом наступило то злосчастное 8 марта.

В честь праздника наша преподавательница решила повеселить класс, позволив поприсутствовать на уроке моей малолетней сестре. Уже через полчаса я увидела, как загорелись две пары глаз — Еленкины и Анны Александровны. Они словно почувствовали друг в друге родственные души. Взгляд Анны Александровны вдруг стал непривычно мягким и ласковым. Чернильно-лиловые ресницы уже не отбрасывали на скулы тень строго очерченным грозовым облаком. Наоборот. Они раскрылись пушистыми лепестками крокуса и обнажили в сердцевине еле теплящийся оранжевый огонёк добра и принятия. А может, это было всего лишь отражение лампочки на потолке?

С этого дня сестрица начала заниматься в нашей группе. Мы были гораздо старше неё, но Анну Александровну, кажется, это не смущало. Волосы Еленки оказались самыми светлыми в классе, а уж я-то знала, что в балете блондинки всегда в приоритете. Даже Цискаридзе говорил, будто жалеет лишь о том, что не родился блондином. И краситься не хочет — мол, это фальшь, а фальшь он не терпит.

Так уж повелось: светлые волосы априори открывают тебе дорогу к главным партиям. Только со светлыми волосами можно стать принцем или принцессой. Внешность Еленки идеально подходила для партии Одетты или Спящей Красавицы… Мне же в лучшем случае предложили бы Баядерку. А Баядерка ведь не принцесса, а всего лишь храмовая танцовщица, прислуживающая жрецам. Но дело было не только в волосах. За полгода она запомнила все движения экзерсиса, догнала самых сильных девочек нашей группы в технике и растяжке (вот что значит раннее развитие) и с лёгкостью старших выполняла releve и battement tendu.

Ей (как самой маленькой и милой) доверили партию Мари в первом действии «Щелкунчика», которое мы готовили к новогоднему концерту. Остальным только и оставалось, что двигаться вокруг и подыгрывать сестрицыной эмоциональной мимике и пантомиме. Помню, как её жиденькие волосы блестели тонкими медными проволочками в свете голубых софитов. Приглаженные и заасфальтированные несколькими слоями геля, они переливались в строгой причёске блёстками лака для волос. В антракте только и говорили, что о ней: «Какая маленькая!», «Если уже такие успехи…», «В прыжках что-то есть от Улановой», «Вот это настоящая Мари, а то вечно ставят каких-то подростковых девиц», «А как чувствует музыку…».

Еленку наградили похвальным листом. Понимаете, не всю группу, а только её. После концерта я собиралась забрать его: «Ты помнёшь!». Но она не отдавала. Я не хотела… Она первая начала. Я просто слегка толкнула её. И она оступилась.

Да, мне стыдно. Но зато теперь, когда я прихожу в класс, уже никто не отбирает внимание, предназначенное мне. В этом году мне исполнится десять: Анна Александровна говорит, что у меня есть все шансы поступить в Вагановское училище. Тогда в четырнадцать или шестнадцать меня возьмут в труппу театра. Там берут подростков, если уже проявился талант. А у меня он проявился! Так считает Анна Александровна. Главное, оставаться лучше других. Мама говорит, что всегда нужно быть лучшей. Она всегда нам так говорила. Я ведь не такая, как все! Я должна быть первой. Старшей. Главной.

Когда я стану примой-балериной, то куплю себе собственный дом. Со светлым и просторным подвальным помещением. Хочу сделать там танцевальный класс с зеркалами, станком и белым роялем. Сейчас есть такие рояли, на которых клавиши играют сами. Пианист сидит, может быть, в другом конце света, а компьютер записывает его игру — на какие клавиши он нажимает, с какой скоростью. Я не очень понимаю, как это, но было бы здорово иметь такой. Девочки в классе обзавидуются, узнав об этом. Да что там девочки — даже наш концертмейстер Борис Олегович.

Я буду приходить в этот подвальный класс и видеть, как моя подросшая сестра танцует. Она будет танцевать только там. Да что там танцевать… Просто разводить руками у зеркала. Сидя в своём инвалидном кресле.

 

Раковина, которая хотела услышать море

Она стояла на верхней полке старого серванта, в стёклах которого отражалась комната. Она — огромная раковина, похожая на толстобрюхого паука. Или на взъерошенного дикобраза. Или на белый, с желтыми иголками, кактус. Дедушка выловил её, когда охотился с подводным ружьём на морских лисиц: она белела на дне между камнями, поросшими водорослями.

Наверное, он пожалел раковину, ведь когда-то она грелась на песчаном откосе мелководья, наблюдая за пухлыми морскими ежами и плоскими, как сковородки, скатами. И молчала, как сейчас. Да и что ей было говорить? И кому?

Справа стояли фарфоровый казак с унылыми усами и пластмассовый аист с поломанной ножкой, слева — нарисованная на тарелке девушка в венке из развевающихся лент, а за ней — ваза с пыльными кисточками камыша и засушенными гребешками цветов. Девушка весело подмигивала казаку, а тот улыбался в усы. Они были из одной и той же фарфоровой коллекции и потому могли болтать сколько угодно: про таких ещё говорят — одного поля ягода. Раковине же не с кем было обмолвиться словечком. Правда она знала, что на нижней полке прячут зелёный морской шар, внутри которого замерли стеклянные пузырьки медуз, тёмные лохмотья водорослей и смутные силуэты подводных жителей. Этот шар был чудом. Хозяйская дочка лишь изредка снимала его с полки, садилась на корточки и долго-долго вглядывалась в зелень подводных закоулков, замурованных в толще стекла. Тогда и раковина — издалека, конечно, — могла посмотреть на море вместе с девочкой. И помечтать.

— Как бы я хотела увидеть настоящие волны, настоящий прибой! — вздыхала девочка, поднимая шар ближе к свету.

Она ни разу не была на море — просто потому что жила от него слишком далеко. Зато у нее был бор с жёлтой сосновой пыльцой и шишками, илистая речка с красноватым дном и дорога через поле, вдоль которой росли синие звёздочки цикория. И всё равно ей хотелось побывать на море: неужели там и правда солёная вода? Неужели в такой воде легче плавать и даже лежать на спине?

Насмотревшись на шар, девочка подвигала к шкафу стул и тянулась за раковиной. Она прижимала ее к уху и долго сидела так, вслушиваясь в то, что шумело внутри: это перекатывались мелкие камешки, обтирая спины друг друга в разбивающихся валах, где далекий прибой шевелил песчинки и нёсся вдоль рваной прибрежной полосы тёплый, порывистый ветер.

Каждый вечер девочка подходила к окну и брала с собой раковину, чтобы не так скучно было дожидаться с работы маму. Всматриваясь в тёмные пальто спешащих к подъезду прохожих и пытаясь различить среди них маму, она рассказывала раковине, что солнце, которое только что село за дома, будет опускаться всё ниже и ниже, до уровня моря, пока не погрузится в него и не взойдёт на обратной, перевернутой, стороне Земли. Она рассказывала раковине о закате, которому жарко летом, и потому он полощет свои пятки в волнах, брызгаясь лучами. О парусах, вырывающих свои руки из ладоней ветров. О раках-отшельниках, которые почему-то зовутся именно раками, а не крабами. Она говорила долго, и раковина всегда внимательно выслушивала хозяйку, не перебивая. Девочка грела ладони о её шершавые бока, будто только-только нашла её на разгорячённом песке — южную, шумящую, обжигающую. Иногда девочке становилось так тепло и хорошо, что она, не дожидаясь маму, сворачивалась в комочек прямо на ковре и засыпала — тогда раковина выпадала из ее рук и укладывалась рядышком на бочок. Ей ещё хотелось послушать про заходящее солнце, но, кроме девочки, об этом никто не рассказывал. А вообще было немножко обидно, что другие слышат, как внутри тебя говорит море, а сам ты — нет! Раковина пробовала повернуться и тем боком, и этим, но ничего не выходило: море шумело так глубоко, что не дотянуться. Может быть, маленькой она и слышала море, но не помнила? Как же хочется узнать всё-таки, на что это похоже — то, что шумит внутри тебя! То, что так любят слушать другие!

Тем временем, дни тянулись за днями. Перламутр раковины понемногу тускнел, шум моря становился всё дальше и тише. Девочка брала её в ладони, долго вслушивалась, и, наконец, сердито ставила на полку. Вскоре стало ясно, что раковина заболела.

Началось экстренное лечение: хозяйка капала в неё из пипетки ромашковый чай, прикладывала горчичники и больше не оставляла на шкафу, на сквозняке: теперь раковина ночевала в старой вязаной шапке, в обнимку с грелкой. Но это не помогало: она становилась всё более тусклой, на боках стали появляться сколы и мелкие трещинки — «морщинки», как шутя называла их девочка.  

Однажды вечером в дверь позвонил сосед. Он много лет был настройщиком фортепиано, и мама, которая пела в филармонии, приглашала его, чтобы осмотреть инструмент. Войдя в комнату, он прислушался.

— Как у вас тихо, — заметил он и достал из сумки камертон — серебристую вилочку, напоминающую трезубец Нептуна. Камертон был волшебной палочкой настройщика: если стукнуть по нему, он начинал гудеть металлической нотой «ля».

Настройщик сел за инструмент.

— Н-да!.. Вы слышите, сударыня? — обратился он на старинный манер к маленькой хозяйке, — Тишина прямо-таки давит. В таком помещении музыка звучать не будет. Для нее здесь нет воздуха. Она задыхается под потолком, не успев раскрыть своё сердце. Не происходило ли чего-нибудь странного у вас в последнее время?

Девочка нахмурила лоб.

— На прошлой неделе бабочка залетела в окно и не смогла выбраться. Я хотела выпустить, но сломала ей крылышко, когда поймала… 
          Настройщик сделал вид, что не услышал. Он молча подкручивал струны специальным ключом.  

— Солнечные зайчики перестали прыгать на шкаф и теперь прыгают на зеркало.

Настройщик продолжал молчать.

— Мама не разрешает завести рыжего кота. А вода в кране больше не ржавая.

Настройщик сдул слой пыли, забившей деревянные молоточки у витых басовых струн.

— Нет. Тишина от чего-то другого. Может, у вас недавно встали часы?

Девочка покачала головой. У них и не было часов.

— А птицы за окном? Они раньше пели?  

— Не помню. Я не слышала.

— А деревья шелестели? А ветер шумит?

— Точно! Шумит! В раковине!

Настройщик вяло улыбнулся:

— Я же не сантехник…

— Нет! Другая раковина! — девочка торопливо подхватила табуретку, неуклюже вскочила на неё и потянулась за раковиной, которая стояла на верхней полке. 

— Вот! — растерянно воскликнула она, — Не шумит…  

Настройщик прислонил раковину к уху и вдруг перестал казаться прежним добродушным дедушкой. Можно было подумать, что его украли инопланетяне и прислали взамен странный двойник: одна сторона лица стала вдруг обездвиженной, словно вылепленной из гипса, в котором морщины оставляли страшные рубцы. Другая же половина осталась прежней — мягкой и доброй. Глаза тоже были разные: один злой, другой ласковый. Точно, настоящий инопланетянин.

— Действительно! Не шумит. Нужно ее лечить. Похоже, раковина заболела.

Девочка оживилась:

— Я пробовала, но ничего не вышло.  

— Эх, — настройщик лукаво вздохнул и протер тряпочкой очки, — потребуется непростое лекарство, такого в аптеке не купишь. Ну! Не грусти. Что-нибудь придумаем! Волшебство всегда можно заменить добротой и любовью.  Раковина болеет оттого, что не может услышать море.  

***

Настройщика не было две недели. Наконец, он вернулся и вынул из старого портфеля странный предмет, похожий на палку, дудку или трубку с чем-то сыпучим внутри. Изрезанная непонятными символами и тайными чертежами, она напоминала магический древний артефакт. Настройщик подозвал девочку к себе и заговорщически понизил голос:

— Это «шум дождя». Музыкальный инструмент. Ему несколько сотен или даже тысяч лет. Может быть, как твоей раковине. С помощью него индейцы вызывали дождь.

Только представь: бесконечная засуха, земля покрывается растрескавшейся коркой, реки останавливаются и поднимаются к облакам жёлтым паром, растения умирают на песке, а вслед за ними — и животные, и люди. И так до тех пор, пока один из шаманов не достанет посох дождя и не начнёт танцевать, высоко подбрасывая ноги и выкрикивая заклинания. На небе начинают собираются облака. Понемногу они темнеют, превращаясь в муссонные тучи, и медные проволоки молний оголяют свои провода. Вырывается на свободу гром — голос умерших предков. И люди начинают танцевать вслед за шаманом, повторяя его странные прыжки и вопли: они радуются, что духи ушедших родственников пришли на помощь.

Посох дождя не просто собирает тучи: он и сам шумит, как дождь. Перекатываются внутри него песчинки, бывшие когда-то коло́ссами, исполинскими глыбами скал — ветер веками обдувал их, обвалы и землетрясения дробили, превращая в мелкие камешки. И вот, спустя века, они стёрлись в дорожную пыль, которую разносят по обочинам сквозняки. Вот тебе и волшебный порошок, что собирает тучи и притягивает небесные водопады!

Хочешь, устроим грозу? В конце концов, чем шум моря отличается от шума дождя?  Твоя раковина, может быть, тысячу лет не радовалась этой музыке! Ведь это ты можешь прислонить её к уху, чтобы услышать море в глубине закоулков. Она же саму себя никогда не услышит — как услышать собственное ухо? Как ей жить без голосов прибоя? Нужно всего лишь подарить ей море! Эта раковина хочет жить в своей стихии! Она услышит море — и непременно поправится. И зашумит.

С этими словами настройщик начал трясти посохом дождя над раковиной. Девочка же придумала индейский танец: она принялась нелепо дирижировать и скакать кругами по комнате, высоко задирая колени и размахивая маминой шапкой. Она кружилась, представляя себя дождинкой, летящей навстречу радуге сквозь тучи, которые ветер пытался слепить в один огромный глиняный ком. Она верила, что танец поможет лечению.

А раковина молчала. Может быть, она думала о том, что шум дождя и правда похож на шум моря?

Девочка проводила настройщика, пообещав позвать его в гости, когда раковина поправится. Время от времени она доставала её со шкафа, сдувала пыль и гладила рукой, но ракушка по-прежнему не шумела и понемногу начала ей надоедать. Тем более, что мама стала приходить с работы чуточку раньше.

После ужина они вместе мыли посуду, заваривали чай с горькими мандариновыми корочками, выкладывали на жёлтое блюдце шоколадные вафли, а на зелёное — рахат-лукум. А потом мама всё-таки согласилась завести не рыжего котёнка с рыжими глазами. У него был хохлатый хвост — полосатый, как у енота, и мало усов. Некоторые обломились и торчали тупыми пенёчками. Наверное, мало усов было потому, что он был ещё только котёнком, а не взрослым котом. Когда он повзрослеет, усы подрастут, станут длинными и… густыми.

А раковина всё лежала на верхней полке серванта и потихоньку покрывалась пылью. Девочка была постоянно занята уроками и котёнком, который любил бегать за длинной ниткой пряжи, отрезанной от клубка. Вспомнила о раковине она только весной.

Сквозь тучи, к которым все уже привыкли за зиму, проглянулись первые солнечные дни. Мама затеяла уборку. Девочка помогала ей протирать пыль. Когда она включила пылесос, чтобы снять в углу появившиеся паутинки, дремавший на диване котёнок перепугался и запрыгнул на сервант, задев раковину. Пронёсшись по полке, он сиганул на пол и помчался вон из комнаты.

Девочка побежала за ним, чтобы взять на руки и успокоить, а в комнату вошла мать. Она выключила брошенный пылесос, убрала провод — и тут увидела морскую раковину. Теперь та лежала на полу — всё так же молча, словно в растерянности, с разбитым боком. Мама, присев на корточки, повертела ее в руках и вздохнула:

— Ну вот… Это же та самая, которую папа привёз. В детстве я любила поваляться в кровати, глядя на неё. Солнце как раз падало по утрам на шкаф, и она так красиво переливалась… Теперь только выбросить. В доме нельзя держать разбитые вещи.

Мама подмела осколки и бросила разбитую раковину в мусорное ведро, не заметив, что внутри неё — совсем тихонько, еле слышно — шумит море.

* * *

Подходя к подъезду, настройщик заметил возле мусорного контейнера морскую раковину. Он аккуратно поднял её и погладил разбитый бок. Дома дедушка склеил осколки и упаковал находку в коробку от новой сахарницы. Получилась посылка, к которой он написал письмо:

Дорогой Васюшка!

У меня есть к тебе одна просьба. Пожалуйста, когда будешь в экспедиции в Крыму, отплыви подальше от берега и брось эту раненую раковину в воду.

Она всегда хотела услышать море.

Анна Маркина
Редактор Анна Маркина. Стихи, проза и критика публиковались в толстых журналах и периодике (в «Дружбе Народов», «Волге», «Звезде», «Новом журнале», Prosodia, «Интерпоэзии», «Новом Береге» и др.). Автор трех книг стихов «Кисточка из пони», «Осветление», «Мышеловка, повести для детей «На кончике хвоста» и романа «Кукольня». Лауреат премии «Восхождение» «Русского ПЕН-Центра», финалист премий им. Катаева, Левитова, «Болдинская осень», Григорьевской премии, Волошинского конкурса и др. Главный редактор литературного проекта «Формаслов».