Дмитрий Легеза, несомненно, мастер поэтического слова. Его стихи, в большинстве своем, сюжетны, и каждый сюжет оригинален, не похож ни на один в общем поэтическом пространстве русскоязычной поэзии. Редка и подобная интонация — здесь всегда найдется место иронии, но иронии не бытовой: чуть копни и увидишь, что она не всегда радостна. Читая стихи Дмитрия, всегда испытываешь удивление: «надо же, КАК он это увидел!». Поэт всматривается в детали привычного нам бытия каким-то надмирным, вселенским взглядом и в каждой находит что-то такое, что не очевидно большинству людей на нашей многогрешной земле. Пока я писала эту краткую редакторскую подводку, мне вспомнилась строка из одного известного стихотворения Дмитрия Легезы: «наш плоский мир стоит на сурикатах, / на триллионах столбиков смешных». Каждый раз, когда вспоминаю этот образ, удивленно развожу руками и… улыбаюсь.
Яна-Мария Курмангалина
Легеза Дмитрий Владимирович родился в Ленинграде (Санкт-Петербурге), окончил медицинский институт, кандидат медицинских наук. Член Союза писателей Санкт-Петербурга и Союза российских писателей, один из основателей и редактор ЛИТО «ПИИТЕР», организатор международного литературного фестиваля «Петербургские мосты», редактор отдела поэзии журнала «Эмигрантская лира». Автор сборников «Башмачник» (СПб, 2006), «Кошка на подоконнике» (СПб, 2010), «Картины изменчивого мира» (СПб, 2017), «Бабочка Маруся» (СПб, 2023). Печатался в журналах «Знамя», «Аврора», «Северная Аврора», «Зинзивер», «Бельские просторы», «Сибирские огни», «Пироскаф», «Интерпоэзия» (США), «Новый берег» (Дания), Arquitrave (Колумбия), «Шо» (Украина), L’immaginazione (Италия), Mange Monde (Франция), Pratik (Непал) и пр. Стихи переводились на английский, польский, французский, испанский, итальянский языки. Принимал участие в различных литературных фестивалях, в том числе в Канаде (Труа-Ривьер), Аргентине (Буэнос-Айрес), Никарагуа (Гранада) и др.
Дмитрий Легеза // Летчики верят в тысячерукого бога
Тридцатый
Шли они по мосту, где торговые лавки и снизу река серебрится,
Группа туристов, было сперва их тридцать,
А через мост перешли двадцать девять.
Что делать?
Им говорили: — Не заходите в лавки торговые,
Вы же солидные, вы же толковые,
Время не тратьте на глупые сувениры,
Кроме того, здесь когда-то водились вампиры.
Это — легенда, но все же будьте быстры и ловки,
Три групповых фотографии, селфи не больше двух раз,
Как истомились автобусы, вас ожидая, внизу на парковке,
Как утомились в отеле, ужин готовя для вас.
Вышло их тридцать туристов, дошло двадцать девять, что делать?
Где ты, тридцатый? Мечется, мечется гид.
Кто-то смеется: да никуда он не денется,
Кто-то ругается, кто-то в автобусе спит.
— Мы ж говорили, предупреждали, ждали,
Ждали покуда могли, а теперь, тридцатый, прости нас,
Кто тебя принял, женщина ли, вода ли,
Ты пропускаешь ужин — и это, конечно, минус.
— Как же тут холодно, эй, кто-нибудь, помогите!
Почему мои руки связаны, что за ящики у стены?
Я отошел на секунду, только купил магнитик
С надписью Transilvania, названьем их дикой страны.
Свины
Помню, было это в году девяносто первом,
По всей стране трещали скрепы и скобы,
Мы поехали в Таллинн, мы в поезде пили, пели,
Мы стремились в Европу свободу потрогать чтобы.
И потрогали. Холод осенний требовал дозаправки,
А запасы спирта иссякли еще на взлете.
Но возникла Башня — мы поняли, что взаправду
Тут Европа — и взяли глинтвейн у эстонской тети
На втором этаже. О счастье, напиток пряный,
Жаль, что негде присесть, зато на первом под нами
Целый зал пустой: раздолье, поля, поляны,
Мы рискнули — и вдруг: — Куда вы прё-ё-ётесь СВИНАМИ?
С характерным акцентом был голос настолько трубен,
Мы, прижавшись к стене, не узнали той самой тети,
Что была продавщицей — в ней слились Рубенс и Врубель,
И две капли ртути стыли в жидком азоте.
— Тут нельзя СВИНАМИ, а вы тут прётесь СВИНАМИ! —
Сокрушались миры, глинтвейн покрывался в кружке
Ледяною коркой, тайфуны, смерчи, цунами…
Мы вернулись, верны эстоно-российской дружбке.
Все, что дальше — чудесно: солнце, осенний Таллинн,
Сто сортов «айскрима», и все-то были в новинку,
Этот шарик ванилен, клубничен, а тот — миндален.
А потом сувениры. Я выбрал милую свинку.
Иван
Иван был не таким как все,
Когда он с женщиной знакомился,
«Я – Ваня, не такой, как все!» —
Он говорил и тем запомнился.
А остальные были «все»
Толпою сереньких и маленьких,
Их женщины бросали все
И вовсе не запоминали их.
Иван же был совсем другим,
Он отличался ростом, массою,
Длиной руки, длиной ноги,
Большою головой трехглазою.
Он хвост зеленый не скрывал
И крылья тонкие, прозрачные,
С таким и стойкий забывал
Все обязательства безбрачные.
Потом в густой осенний дождь
Он улетел драконом-селезнем,
И женщины спросили: — Что ж
Вы все-все-все не улетели с ним?
***
Порядочный химик в двадцать раз
полезнее всякого поэта
И.С. Тургенев «Отцы и дети»
То-то химик хорош он усат и статен
Он когда проходит в своем халате
Замирают колбы поют реторты
И пробирок стройных встают когорты
На руках его розовеют шрамы
Он рисует бензольные гексаграммы
И вельветовым молится баритоном
Альдегидам кислотам спиртам кетонам
А теперь для сравненья возьмем пиита
Под глазами мешки голова не мыта
По карманам исписанные тетрадки
На лице все признаки лихорадки
Не удобришь поле ямбом хореем
От гундосых виршей мы не бодреем
Сколько б он извилистых слов не мекал
Все без толку а химик он бог молекул
Прогоняйте пиитов пииты буйны
Веселитесь химики бейте в бубны
А седой Менделей повязав бандану
Пусть стучит задорно по чемодану
***
Оказывается, летчики верят в тысячерукого бога,
Тысячерукого прозрачного бога,
Который поддерживает ладонями
Большие красивые самолеты.
Перед каждым рейсом летчики
Молятся Тысячерукому богу,
Приносят ему жертвы — напитки, еду,
Сувениры из экзотических стран.
Но есть те, кто верит в другого прозрачного бога,
У которого не так много рук, но эти руки очень длинны.
Длиннорукому богу молятся космонавты,
Приносят ему жертвы — компот в тюбиках, кусочки метеоритов, лунную пыль.
Еще древние убедительно доказали:
Предмет тяжелее воздуха сам по себе не летает.
***
Поэт набил себе тату —
Луну и сакуру в цвету.
Моряк набил себе тату —
Красивый парусник в порту,
Аптекарь попросил тату —
Рецепт настойки на спирту,
А дзен-буддист набил тату —
Иллюзию и пустоту.
