Во многой мудрости много печали. Что если «мы существуем во всех возможных состояниях одновременно, а смерть — это просто смещение фокуса восприятия, переход на другую страницу книги»?.. Перед нами письма отца мертвому сыну, попытка пережить утрату близкого человека, заглянуть в тайну смерти. Несет ли она в себе надежду или ее противоположность, каждый определит для себя сам.
Евгений Сулес
Мила Борн — прозаик, поэт, сценарист. Родилась в 1972 году. Окончила Литературный институт им. Горького и ВГИК. Публиковалась в журналах «Новая Юность», «Волга», «Зинзивер», «Эмигрантская лира», «Этажи», «Полутона», «Лиterraтура», «Четырехлистник» и др. Автор книг «Голодный остров» (2020), «Дети Гамельна» (2022), «Memory postum» (2024), «Голодный остров. Хроники» (2025). Победитель литературной премии «Антоновка» за 2025 г. в номинации «Проза». По версии журнала «Зинзивер» объявлена лучшим прозаиком 2021 года. Дипломант 39-го Международного фестиваля ВГИК в номинации «Сценарий полнометражного игрового фильма».
Мила Борн // Черничный торт из темной материи
рассказ
«Время — река, которая меня уносит. Но я сам — эта река…»
Борхес
Декабрь
Сашенька,
пишу тебе из твоей лаборатории. Странно находиться здесь без тебя — среди приборов, которые ты собирал своими руками, формул, которые выводил ночами. Все такое родное и чужое одновременно. А помнишь, как в детстве ты пытался собрать свой первый спектрометр из моего старого калькулятора? Мама тогда ругалась, а я смотрел на тебя и видел себя — такого же одержимого, такого же влюбленного в физику.
Три дня прошло, сынок. Целых три дня. Я не был на похоронах. Не смог прийти — свалился с воспалением легких. Прости своего старика. Всю жизнь пропускаю важные события в твоей жизни. И все из-за своих хворей. Твой выпускной в университете, защиту диссертации… А помнишь, как на твоей первой научной конференции я слег с гриппом? Ты потом пришел ко мне в больницу и целый час рассказывал о своем докладе. Размахивал руками, совсем как я в молодости. «Папа, — говорил, — ты представляешь, они сказали, что моя теория квантовой запутанности может изменить понимание сознания…»
Вчера машинально набрал твой мобильный номер. Гудки шли и шли, растворяясь, наверное, как те волновые функции, о которых мы бесконечно спорили, пока ты писал свою последнюю работу. А знаешь, я ее забрал. Пока никто не видел, сунул под свитер и вынес из лаборатории. Она лежит теперь здесь, у меня на столе — листы, исписанные твоим почерком, таким похожим на мой. Сынок, ты был на пороге чего-то важного. Я чувствовал это, когда ты говорил: «Понимаешь, если сознание квантово по своей природе, значит, и смерть — это просто переход в другое состояние…» Ты всегда умел видеть дальше меня.
Мама говорит, что в день, когда ты ушел, выпал первый снег. Я не видел — метался от жара. А сегодня вышел на улицу: весь мир белый, чистый, как стерильные простыни, которыми накрывают…
Прости. Не буду об этом.
Пока метался в бреду, мне казалось, что я слышу твой детский голос. Помнишь, как мы строили твой первый телескоп? Ты был таким маленьким, что не мог дотянуться до окуляра. И я подставлял тебе стул. А теперь твои работы цитируют ведущие астрофизики мира. Знаешь, я так и не сказал тебе… Я горжусь тобой, сынок. Всегда гордился.
Температура снова поднимается. От жара мне начинает казаться, что твои строчки светятся. Как те светлячки, которых мы ловили на даче, когда тебе было пять. Ты тогда пытался объяснить мне свою первую научную теорию о том, почему светлячки зажигаются. Я делал вид, что не понимаю, но хочу разобраться, а на самом деле… На самом деле, Саша, я тянул время, чтобы слушать твои рассуждения подольше.
Мама заперлась и почти не выходит из комнаты. Мы даже не ужинаем вместе. Я уже дважды заказывал горячую еду на дом. Но на улице так морозно, что пока ее довезут, она совсем остывает. Зато потом не надо мыть посуду. Сложил упаковку и пластиковые приборы в мусор — и больше не надо думать о еде. Вообще ни о чем не надо думать. Я сегодня выходил на кухню — твой кофе все еще стоит на столе. Нетронутый и остывший. Такой, как ты любил — черный, без сахара. Как у меня. Мама всегда говорила, что ты — моя точная копия. Этого-то она и не может теперь мне простить. Те же привычки, те же жесты, та же страсть к непознанному. Только ты пошел дальше. Достиг большего. Увидел то, что я только нащупывал интуитивно.
Я сегодня перечитал твою последнюю работу. И знаешь, ты был прав насчет квантовой природы сознания. Прав, как всегда. Может быть, поэтому я так отчетливо чувствую твое присутствие здесь? Может быть, ты действительно существуешь сейчас во всех состояниях одновременно, как тот квантовый кот Шредингера из задачки, над которой ты смеялся в детстве?
За окном все еще идет снег. Каждая маленькая снежинка — как вселенная. В которой из них сейчас ты, сынок? В которой мы сидим еще с тобой вместе, споря о природе реальности?
Прости, почерк совсем расплылся. Температура под сорок. Но я должен был написать тебе. Должен был сказать… Я люблю тебя, сынок. И всегда любил. Что бы ты там ни думал обо мне.
Твой отец
P.S. Помнишь, в детстве ты спрашивал меня, куда уходят люди после смерти? Я тогда ответил тебе, как физик — про законы сохранения энергии и все такое. А сейчас думаю: может быть, они просто уходят туда, где их больше любят. И если так, то я знаю, где искать тебя.
Февраль
Родной мой,
нашел сегодня на рабочем столе под грудой бумаг твой старый плеер. Помнишь, как я подарил его тебе на шестнадцатилетие? Ты тогда увлекался Боуи, а я пытался объяснить тебе, что «Space Oddity» — это, по сути, метафора квантового туннелирования. Ты смеялся. Говорил: «Пап, ну нельзя же все в мире сводить к физике!» А потом мы полночи сидели на крыше, слушали эту песню и спорили о природе черных дыр.
Зарядил плеер. Представляешь, он все еще работает! Последний трек, который ты слушал, та самая «Space Oddity»… «Planet Earth is blue, and there’s nothing I can do…» Только сейчас понимаю, насколько мне были важны те наши ночные разговоры о космосе, параллельных вселенных, бесконечности. Ты впитывал все, как губка, задавал вопросы, на которые у меня не всегда находились ответы. А потом сам начал на них отвечать — своими теориями, формулами, пониманием квантовой реальности.
Знаешь, мама хочет разобрать твою комнату. Просит меня помочь. А я не могу, сынок. Физически не могу туда войти. Там ведь все осталось, как было — твои книги, разбросанные по полу (господи, ну почему ты никогда не складывал их на книжные полки?), твой старый телескоп (помнишь, как мы собирали его на даче, и я прищемил палец?), карта звездного неба над кроватью. Та самая, что висела раньше в моем кабинете. Ты стащил ее, когда тебе было лет двенадцать, заявив, что она нужнее тебе для исследований. Я делал вид, что не замечаю пропажи. Вот видишь, как многому надо случиться, чтобы мы признались друг другу в самых последних, самых безобидных секретах. Я думаю, их почти больше нет между нами. По крайней мере, с моей стороны больше нет.
Температура никак не спадает. Врач говорит, что у меня все перешло в воспаление легких, нужно лежать. Но как же я могу лежать, когда твои расчеты все еще ждут проверки, а твоя теория требует доказательств! Иногда в бреду мне кажется, что я вижу решение. Оно мерцает где-то на грани сознания.
Знаешь, что я понял? Ты не был моей копией, как говорит мама. Ты был улучшенной версией. Взял все лучшее от моей одержимости наукой и добавил что-то свое. Что-то, чего мне всегда не хватало. Способность видеть красоту в сухих формулах. Умение объяснять сложные вещи через простые образы. Смелость думать немыслимое. В тебе было столько жизни… И вот твоя последняя работа… Я начал вдруг понимать, к чему ты вел. Квантовая природа сознания — это не просто теория, верно? Это твой способ мне что-то сказать. Что-то важное. Что смерть — это не конец. Что наши сознания связаны квантовой запутанностью. Что…
Прости. Температура снова поднимается. В такие моменты я совсем теряю себя. Грань между реальностями становится совсем тонкой. Я почти вижу тебя. Вот ты сидишь за своим столом, закусив карандаш, как в детстве, и что-то быстро пишешь. Я окликаю тебя, но ты не оборачиваешься. Слишком поглощен работой. Как всегда. Один на один с самим собой.
Кстати, мама так и не разговаривает со мной. Мы, конечно, обмениваемся двумя-тремя фразами в день, но все это лишь по необходимости хоть как-то регулировать общее жизненное пространство. А в остальном — молчаливые завтраки и ужины на общей кухне. Хотя, знаешь, она по-прежнему ставит на стол три столовых прибора. Я не спорю с ней. Как оказалось, мне от этого тоже легче.
«Space Oddity» все еще играет в плеере. «Ground Control to Major Tom…» А помнишь, как мы спорили о том, действительно ли майор Том погиб? Ты утверждал, что он просто перешел в другое измерение. А я… Я только сейчас начинаю понимать, что ты тогда имел в виду.
Твой вечно спорящий отец
P.S. На обратной стороне твоих последних расчетов я нашел надпись: «Реальность не линейна. Мы существуем во всех возможных состояниях сразу. Отец поймет. Он всегда понимал».
Я пытаюсь, сынок. Клянусь, я пытаюсь.
Март
Сашенька,
я был возле нашей с тобой кофейни. Стоял у дверей, как дурак, и не мог войти. Помнишь Лену-официантку? Оказалось, она все еще работает там. Заметила меня через стекло. Помахала. Я развернулся и ушел. Знаешь, почему? Она бы спросила про тебя. А что я мог ответить? Что я должен был сказать про тебя? Или вообще ничего не говорить? Как будто ничего с нами не случилось? Ввалиться туда, сесть на наше прежнее место, заказать черный кофе без сахара и твой любимый черничный торт? Хотя она помнит наш заказ наизусть. Помнишь, как мама повторяла: «Гены… Такая же сладкоежка, как отец». Только я давно перестал есть сладкое, а ты… Ты обожал эти слоеные тортики с черникой. Говорил: «Папа, наука требует глюкозы!»
А помнишь тот спор про три огромных куска черничного торта? Тебе было, кажется, шестнадцать. Или около того. Я доказывал тебе, используя термодинамику пищеварения, что съесть их разом физически невозможно. А ты просто взял и съел. И потом всю ночь мы бродили по городу, потому что тебе нужно было «проветрить энтропию». Ты рассказывал о своей первой теории — о том, как классическая физика не способна объяснить феномен сознания. Я спорил, приводил аргументы, а ты уже тогда знал что-то, до чего я только сейчас начинаю дотягиваться.
Знаешь, Саша, в прошлую среду мне приснился удивительный сон. Мы сидели, как в старые времена, в твоей университетской лаборатории. Ты писал на доске свои выкладки про квантовую природу сознания. Потом остановился и как-то очень задумчиво сказал: «Смотри, пап, тут все дело в суперпозиции. Мы существуем во всех состояниях одновременно, пока нас не наблюдают. А смерть — это просто схлопывание волновой функции в другом измерении». Я записал эти слова. Проснувшись, сверил с твоими последними записями. Все сходится, сынок. Все чертовски сходится. Получается, там, во сне, ты пытался достучаться до меня? Не до мирового научного сообщества, а до меня. Получается, весь этот последний год, все эти безумные теории… Ты готовил меня, да? Готовил к тому, что физическая реальность — не единственная форма существования?
Сегодня мама ушла к какой-то новой знакомой, и ее не было весь день. Но я не обиделся. Напротив, понимаю ее. Она пытается жить дальше, наполнить себя хоть какими-то смыслами. А я полдня просидел над твоими выкладками. И знаешь, что я нашел? В твоих уравнениях квантовой запутанности есть погрешность. Но она намеренная. Я в этом убежден. Ты никогда не делал таких ошибок случайно. След, оставленный для меня? Подсказка?
Вчера, кстати, снова был у тебя в лаборатории, и в твоем шкафчике нашел конспекты моих старых лекций. Все исчерканы пометками. Удивительно. Ты это хранил? А помнишь, как ты пробирался на мои занятия? Сидел на задних рядах. Думал, что я не замечаю. А я видел. Видел, как ты споришь с моими формулами, как выводишь на полях свои решения. Уже тогда ты шел дальше, глубже, сынок…
Господи, как же я скучаю по нашим спорам! По твоему «пап, ты мыслишь слишком классически». По тому, как ты влетал в мой кабинет посреди ночи с очередной безумной идеей. По тому, как мы могли часами биться над одним уравнением, забыв про время, про еду, про весь мир. Веришь, мне иногда становится жалко маму. Рядом с нами она была совсем одинока. Ведь я украл тебя у нее, выскреб тебя из нее до последней капельки. Вчера возвращался домой и заметил ее, совсем одну, сидящую на троллейбусной остановке, какую-то постаревшую и осунувшуюся. Я прошел мимо, не стал подходить. Да и зачем? Чем я мог бы скрасить ее одиночество?
Пошел пешком до следующей остановки. Теперь понимаю, что снова простыл. И температура, и остальные прелести вместе с ней. Знаешь, в моменты всех этих бессмысленных хворей мне начинает казаться, что грань между мирами истончается, и я начинаю верить в твою теорию. Почти вижу все эти параллельные вселенные, где мы продолжаем друг с другом жить, друг с другом спорить, где ты все еще доказываешь мне, что квантовая механика способна объяснить сознание, где я все еще называю тебя фантазером, а ты смеешься и говоришь: «Пап, ты однажды поймешь».
Я начинаю понимать, сынок.
Начинаю.
Твой отец
P.S. А знаешь, я сегодня все-таки зашел в нашу кофейню. Заказал твой черничный торт. Съел. Впервые за много лет нарушил диету. И знаешь, что? В какой-то момент мне показалось, что и ты сидишь вместе со мной, напротив. Сидишь и улыбаешься своей фирменной улыбкой — той самой, которая появлялась у тебя каждый раз, когда очередной эксперимент подтверждал твою безумную теорию. Послушай, сынок, а может, и твоя смерть — это еще один эксперимент? Может быть, ты и сейчас где-то улыбаешься, глядя, как я медленно приближаюсь к пониманию этого?
Май, 15
Сашенька,
сегодня разбирал гараж и нашел твой старый велосипед. Помнишь, как ты пытался объяснить мне принцип гироскопа, когда учился кататься? Горячился, доказывая мне: «Папа, это же элементарно — угловой момент стремится к сохранению!» А сам все падал и падал. Физик-теоретик… После той истории с деревом руль до сих пор немного погнут. Ты пытался тогда доказать на практике свою теорию об оптимальной траектории движения и… влетел в яблоню. Порвал свои любимые джинсы и разбил коленку, но все равно достал блокнот и стал записывать формулы. Кричал мне радостно: «Я понял! Понял! Дело в начальных условиях!» А помнишь, как мы привязали к багажнику твой первый телескоп и поехали за город наблюдать метеоритный дождь? Ты всю дорогу рассказывал про эффект Доплера, а я делал вид, что не замечаю, как телескоп подскакивает на каждой кочке. Боялся, что ты расстроишься и замолчишь.
Колеса совсем спустили. Как думаешь, подкачать? Такая тишина в гараже… Раньше ты вечно что-то здесь мастерил, паял, взрывал иногда. А теперь… Помнишь тот случай с самодельным спектрометром? Мама неделю отмывала потолок. Она теперь, знаешь, мало что делает по дому. После того, как все это случилось с тобой, она изменилась. Бывает, чем-то загорится, забегает. Смотришь на нее и даже завидуешь, что она-то вот снова живет. Но через два-три дня закрывается у себя в комнате и молчит. Я не знаю, как с ней справляться. Ты-то уж точно знал.
Все-таки пойду и куплю насос. И еще масло для цепи.
Просто.
На всякий случай.
Твой отец
P.S. В багажнике нашел твою старую тетрадь по физике. Открыл, а там между формулами нарисованы космические корабли. Боже мой, тебе же было уже шестнадцать! А ты оправдывался: «Пап, это не просто рисунки. Это схемы двигателей на квантовой тяге!»
Я спрятал тетрадь. Положил вместе с твоей последней работой. Может быть, ты был прав насчет этих двигателей? Может быть, ты и сейчас где-то там, среди звезд, проверяешь свои теории?
Май, 18
Сынок,
сегодня ходил в магазин. Знаешь, машинально положил в корзину твои любимые хлопья. Те самые с шоколадной крошкой, которые ты всегда называл «чистой энтропией»? Помнишь, как ты доказывал мне их практическую ценность? Купил молоко — твое, соевое. Обычное ты терпеть не мог, говорил: аллергия. Хотя я до сих пор уверен, что это был просто предлог, чтобы не пить то, что я называл единственным правильным напитком для физика.
В супермаркете встретил твою школьную учительницу Марию Сергеевну. Помнишь? Она до сих пор хранит твою контрольную работу за девятый класс, где ты вывел альтернативное доказательство второго закона термодинамики. Показывает ее ученикам как пример того, что в физике всегда есть место творчеству.
Она не знает. Я не смог ей сказать.
На кассе чуть не купил сигареты. Твои любимые, с ментолом. Ты же начал курить еще на третьем курсе. Думал, мы с мамой не знаем? Прятал пачку за книгами, будто я не видел дым на балконе по ночам.
Продавщица спросила, все ли у меня в порядке. Я не нашел, что ей ответить. А что я должен был отвечать? Почему она вообще такое спрашивает? Стоял и смотрел на эту пачку хлопьев, будто в ней зашифрован какой-то код. Может быть, так и есть? Может, ты и правда рассовал мне подсказки повсюду — в своих вещах, повседневных мелочах, случайных совпадениях?
А еще я купил черничный йогурт — тот самый, который ты ел по утрам, готовясь к защите диссертации. Ты считал, что в чернике полно антиоксидантов. Антиоксиданты в йогурте из супермаркета? Только ты мог придумать такое оправдание.
Пакеты оказались слишком тяжелыми. Или это я стал слишком слабым? Присел отдохнуть на лавочке возле дома, где ты любил читать по вечерам. Достал хлопья из пакета. Сидел и ел их горстями, прямо из коробки, как ты в детстве. Соседи смотрели странно. А мне было плевать. Ел твои хлопья и смотрел на закат. Думал: может быть, где-то в параллельной вселенной ты сейчас делаешь то же самое?
Дома поставил молоко в холодильник, хлопья — в шкаф, йогурт… Йогурт я съел. Весь. Сразу.
Прости за это маленькое нарушение причинно-следственных связей.
Твой отец
P.S. В магазинном чеке нашел рекламу телескопа. Написано: «Наблюдайте за звездами с потрясающей четкостью!» Совпадение? Или ты опять пытаешься что-то сказать мне через принадлежащую еще мне повседневность?
P.P.S. Знаешь, у соевого молока странный вкус. Как будто оно существует одновременно в нескольких состояниях — свежее и прокисшее, твое и мое, реальное и воображаемое.
Май, 19. Три часа ночи
Саша,
не могу уснуть. В доме оглушительно тикают часы — те самые, которые мы с тобой починили, когда тебе было двенадцать. Помнишь? Ты тогда заявил, что маятник колеблется с неправильной частотой, и мы полночи подгоняли период колебаний, пока мама не прогнала нас спать.
Пошел на кухню выпить воды. В раковине стоит твоя кружка — синяя с картинкой высунувшего язык Эйнштейна. Подарок с прошлого дня рождения. На дне засохли кофейные круги — концентрические, как годовые кольца на спиле дерева. Я машинально их посчитал. Семь кругов. Семь чашек кофе за последний день. Ты всегда пил слишком много кофеина.
В холодильнике до сих пор лежит тот энергетик, который ты припрятал за банками с вареньем. Думал, я не знаю про твой тайник? Я же физик, сынок. Я знаю, что каждое действие оставляет след — смещенные банки, конденсат на стекле, едва заметные отпечатки пальцев на алюминиевой банке. Срок хранения не истек. У энергетика есть еще неделя.
Твой рабочий халат все еще висит на крючке в ванной. Белый, накрахмаленный. «Как и положено ученому», — говорил. В кармане нашел чек из химчистки, датированный позавчерашним днем. На секунду сердце остановилось. Потом понял: это я сам сдавал его в чистку. Просто забыл. Вообще, знаешь, память играет с человеком странные шутки. Квантовая суперпозиция воспоминаний. Ты бы оценил эту метафору.
В твоей комнате горит монитор. Я опять забыл его выключить. На экране заставка — визуализация броуновского движения. Частицы хаотично перемещаются в пространстве, но вместе образуют узор, похожий на созвездие Ориона. Твое любимое. «Смотри, пап, — говорил ты, — даже в хаосе есть структура. Нужно просто знать, куда смотреть».
Я смотрю, сынок. Смотрю во все скрытые щели мироздания, надеясь отыскать тебя.
На подоконнике нашел твой блокнот. Последняя запись оборвана на полуслове: «Сознание как квантовый компьютер: каждая мысль существует в бесконечном числе состояний, пока…»
Пока что, Саша? Что ты хотел сказать?
Да, совсем забыл тебе рассказать! Сегодня пришло странное письмо. Девушка по имени то ли Рита, то ли Рива (я не разобрал). Почему ты никогда не рассказывал мне о ней? Пишет, что вы дружили (зачем тебе это было нужно?). Говорит, узнала о том, что с тобой случилось, в университете. Но до этого уже оборвала телефон. Теперь хочет зачем-то встретиться со мной, рассказать что-то важное (но что осталось важного теперь?). Я не ответил на письмо. Пока не могу.
За окном начинает светать. Скоро начнут просыпаться птицы. Ты всегда любил это время. Говорил, что на рассвете легче думается.
Я, кажется, начинаю понимать, почему.
Твой отец
P.S. Знаешь, эти кофейные круги на дне твоей кружки… Я измерил их диаметры. Они образуют последовательность, похожую на спектр излучения атома водорода. Совпадение? Или ты опять оставил мне подсказку? Начинаю думать, что весь мир — это огромная система подсказок. Нужно только научиться их наконец читать.
Май, 20. Рассвет
Сашенька,
опять не спал всю ночь. Пришел в лабораторию с первыми лучами солнца. Здесь легче дышится. Твой порядок на столе, твои аккуратные записи в журнале, стопка последних расчетов — все как будто ждет тебя. Как будто ты просто вышел за кофе.
Кстати, о кофе. Эта дешевая кофеварка, которую ты притащил с блошиного рынка, все еще работает. Помнишь, как ты доказывал мне, что именно в ней получается идеальная экстракция? Температура, давление, время. Ты всегда умел находить науку в самых обыкновенных вещах.
Перебираю твои записи за последний месяц. Поражаюсь твоей методичности. Каждый эксперимент задокументирован, каждая мысль записана. Хотя… почерк становится все более нервным к концу. И столько перечеркнутых страниц. Это на тебя не похоже. Ведь ты же сам говорил, что даже ошибочные расчеты могут привести к открытию!
В ящике нашел твой диктофон. Забавно, последние записи стерты. Почему? Ты же никогда ничего не стирал. Всегда хранил даже самые нелепые идеи.
Смотрю на доску с твоими последними выкладками. Что-то здесь… странное. Не могу уловить. Как будто мысль обрывается на полуслове. Как будто ты не захотел ее заканчивать. Но почему? «Есть вещи, которые лучше оставить в покое», — сказал ты мне в тот последний вечер. Я тогда не придал значения. Думал, обычная усталость, рабочий стресс. Ты часто бывал раздражительным во время важных исследований.
Налил себе кофе в твою чашку. Сел в твое кресло.
А помнишь, как мы спорили с тобой о квантовой природе сознания? Ты пытался объяснить мне что-то про наблюдателя и коллапс волновой функции. А я все не мог понять, почему тебя это так тревожит. Теперь перечитываю твои заметки и…
Прости. Голова раскалывается. Не сплю уже вторые сутки. Все пытаюсь понять, что ты хотел объяснить мне тогда. Что за открытие так увлекло тебя в последний месяц? Почему ты перестал приходить домой ночевать, почему не ел, почему…
Люди, которых не видел с зимы, спрашивают о тебе. Говорю: уехал. На конференцию.
Просто уехал.
Как будто ты просто уехал.
Как будто…
Твой отец
P.S. В вентиляции что-то шуршит. Похоже на бумагу. Может быть, загляну туда завтра. Хотя ты всегда смеялся над моей привычкой везде искать тайные знаки. Говорил, что это просто шорох.
Но почему-то мне кажется, что не в этот раз.
P.P.S. Эта Рита написала мне снова. Не понимаю, почему она так настойчива. По-прежнему просит о встрече. Говорит, это связано с твоими последними исследованиями. И еще у нее что-то… личное (Саша, зачем это было нужно тебе?) Хорошо, я согласился. Предложил ей встретиться в нашем с тобой кафе.
Май, 21. Закат
Сашенька,
Я совсем не заметил, как наступил вечер. В лаборатории так тихо, что слышно, как гудит за стеной старый трансформатор. Помнишь, ты всегда говорил, что этот звук помогает тебе думать? На частоте 50 Герц. Это почти медитация.
Сегодня весь день разбирал твои записи о квантовой природе сознания. И вот что странно: чем дальше читаю, тем меньше понимаю. Ты всегда умел объяснять сложные вещи просто. А здесь как будто специально зашифровывал мысли. Прятал их под слоями математики, будто не хотел, чтобы кто-то все это понял. Но почему?
На полях нашел твои пометки — крошечные, едва различимые цифры. Что это, Саша? Координаты? Даты? Ты часто играл в такие игры — прятал подсказки в самых неожиданных местах. Но теперь-то пожалей меня!
В девять пришла уборщица. С подозрением посмотрела, когда я попросил не трогать чашку с недопитым кофе на твоем столе. Сказал: «Для эксперимента». Она ничего не ответила и ушла. Завтра наверняка будет судачить.
Уже совсем поздно. Может, вообще не ходить домой ночевать? А остаться тут, среди твоих записей и аппаратов? Мама не будет искать. Она теперь ложится спать рано и до утра обо мне вообще не вспоминает.
В окно видно созвездие Ориона — твое любимое. Помнишь, как мы спорили с тобой о природе светимости Бетельгейзе? Ты доказывал, что ее нестабильность связана с квантовыми процессами в ядре. Говорил: «Если сознание работает по тем же принципам…».
Голова раскалывается. Наверное, слишком много кофе. Или слишком много формул. Или…
Засиделся. А знаешь, что странно? Когда сильно болит голова, мне кажется, что я начинаю понимать твои последние записи. Как будто боль настраивает мой мозг на какую-то особую частоту. Как тот трансформатор за стеной — 50 Герц, почти медитация.
Уже совсем темно. Над головой — лампа дневного света. Мигает с каким-то особым ритмом. Может быть, это…
Нет, чушь какая-то. Просто устал.
Все-таки поеду домой. Завтра с утра нужно проверить кое-какие расчеты. Что-то не дает мне покоя в той формуле на доске.
Твой отец
P.S. По дороге домой в троллейбусе случилась забавная вещь. Кондуктор спросила за двоих. Я начал объяснять, что еду один, а она посмотрела на соседнее сиденье и… Наверное, показалось. Слишком много бессонных ночей.
Май, 21. Ночь
Сашенька,
не могу заснуть. Сижу на кухне, перебираю старые фотографии. Вот ты в семь лет — весь перемазанный мелом, рисуешь на асфальте какие-то формулы. Говоришь мне: «Пап, смотри! Если правильно написать цифры, то они превращаются в бабочек!» Я тогда не понял тебя. Отмахнулся. А сейчас смотрю: действительно, похожи на бабочек. Господи, почему я тогда отмахнулся?
Закипел чайник. Пар поднимается к потолку причудливыми узорами — совсем как те графики в твоей последней работе. Смотрю на них, и что-то екает внутри. Что-то важное, что я никак не могу уловить… Знаешь, в последнее время со мной вообще происходят странные вещи. Я не могу объяснить. Вчера в лаборатории работал над твоими записями, и вдруг отчетливо почувствовал твой запах. Обернулся — никого. Только занавеска колышется, хотя окно было закрыто. А сегодня… Сегодня я совершенно точно слышал твой голос. Пока умывался в ванной, ты что-то говорил мне из кухни о наблюдателе и коллапсе волновой функции. Спросил маму, слышала ли она. Она ничего не слышала. Но ведь я не сошел с ума!
В ванной по-прежнему капает кран — тот самый, который ты давно собирался починить. Кап-кап, кап-кап. Как метроном. Или как азбука Морзе. Вслушиваюсь в ритм и вдруг ловлю себя на мысли: а что, если…
Три часа ночи. В доме тихо-тихо, только ходики на стене отсчитывают секунды. Интересно, время действительно линейно? Ты столько раз пытался объяснить мне, что это не так, что все моменты существуют одновременно…
Голова раскалывается. Третий день не могу избавиться от этой боли. Врач прописал таблетки, но я не стал их пить. Почему-то кажется, что в этой боли есть какой-то смысл. Какая-то подсказка.
Твоя последняя статья. Перечитываю снова и снова. Что-то с ней не так. Что-то…
В тишине ясно услышал шорох. Но не тот, который был из трубы, а другой. Отыскал источник. В окно бился мотылек. Бился и бился за стеклом. Но окно было закрыто. А может, это не он был снаружи, а я? Может, это меня не пускали куда-то, куда мне очень нужно было попасть?
Прости. Кажется, я начинаю бредить. Слишком мало сплю. Слишком много вопросов без ответов.
Попробую все-таки поспать. Хотя ты всегда говорил, что самые важные открытия приходят на грани сна и яви, в той точке, где реальность становится зыбкой, где все состояния возможны одновременно.
Твой отец
P.S. Утром на кухонном столе нашел чашку с недопитым кофе. Я совершенно точно помню, что не заваривал его ночью. Совершенно точно…
Где-то между 21 и 22 мая
Саша,
я сегодня встретился с Ритой.
Нет, позволь мне начать иначе: сегодня я увидел совершенно иное измерение твоей жизни, о существовании которого даже не подозревал. Она пришла в наше кафе — точная, как часы, громкая, уверенная в себе…
Нет, нет, прости! Это все моя привычка раскладывать мир на физические величины. Но знаешь, что поразительно? В ней не было ничего такого, что я мог бы связать с тобой. Ничего от нашего мира формул и уравнений. Она была… какая-то… какая-то иная. Улыбалась. Все время трогала свои волосы. Все время называла тебя «Алекс». Ну надо же, я и не знал, что ты позволяешь кому-то называть себя таким чужим именем. И еще она, кажется, сказала, что рисует. Саша, она художница? Ты же всегда был против любых попыток опоэтизировать науку. Она рассказывала, как ты часами объяснял ей принцип суперпозиции. И это было ей интересно?
В общем, первые полчаса я пытался понять — как? Как ты, весь в науке, поиске великой теории, мог взять и (давай назовем вещи своими именами) влюбиться? Это слово кажется таким неуместным рядом с твоими последними записями о квантовой природе сознания, таким излишним.
Но потом… То, что случилось потом, перевернуло все, что я мог ожидать от этой встречи. Эта девушка сообщила, что… ждет ребенка. И этот ребенок — твой. Я был поражен настолько, что хотел тут же подняться и уйти, потому что история эта никак не вязалась с тобой. Но Рита добавила, что обо всем этом ты узнать не успел, и теперь, в сложившихся обстоятельствах, она считает важным сообщить это мне.
Мы какое-то время сидели молча, потому что я никак не мог привыкнуть к мысли, что, оказывается, параллельно с твоей блистательной жизнью в науке существовала какая-то совершенно другая жизнь. Я смотрел на эту девушку, ее тело, ее живот, пытаясь осознать, что сейчас происходит там, внутри нее — что-то совершенно непостижимое, не укладывающееся ни в какие формулы. Продолжение тебя. Доказательство того, что ты все-таки не умер.
Она заплакала. Стала винить себя. Думала, если бы успела сказать тебе об этом, ты бы не… Я пытался объяснить ей, что все было не так, что дело совсем не в ней. Но как объяснить необъяснимое?
Под конец она достала из сумки конверт. Сказала: «Алекс просил передать, если с ним что-то случится». Что-то случится?! Значит, она все знала? Знала, что это неотвратимо случится с тобой?
Я не мог открыть твоего письма при ней, не мог справиться с тем, что кто-то неизвестный знал о твоей скорой смерти и этому не помешал. Саша, мальчик мой, я сижу теперь над нетронутым куском черничного торта, и меня преследует мысль: а что, если и правда в этой самой обычной реальности тебя могло удержать удивительное открытие — ребенок. Что, если… Ведь это удерживает теперь и меня.
Прости, сынок. Наверное, я должен был замечать не только формулы в твоих блокнотах, видеть в тебе не только физика, но и просто человека. Который мог любить. Который мог бояться. Который мог стать отцом. Но я смотрю на твои последние записи и понимаю: ты ушел, потому что тебя ничего не удерживало, потому что ты увидел что-то за гранью, что-то, что не оставило тебе выбора.
Твой отец
P.S. А знаешь, когда она уходила, я заметил, как солнце путалось в ее волосах — совсем как диаграмма спектральных линий. А на столе остались две чашки кофе — мой черный и ее со сливками, как два состояния одной системы, две версии тебя — ученого и просто человека. Может, такое тоже возможно?
Май, 22. Рассвет
Сынок мой,
пишу тебе из твоей комнаты. Не спал всю ночь — сидел у тебя среди книг и распечаток. Здесь все застыло, как в янтаре. Твои очки на столе, последняя задачка в блокноте, карандаш с погрызенным кончиком. Мама хотела тут наконец прибраться (ну хотя бы пыль протереть), но я упросил ее оставить все, как есть. Хотя бы еще немного.
Странное чувство — по-прежнему находиться в пространстве твоей жизни. Тарелка с недоеденным тостом. Раскрытая книга, заложенная талоном на троллейбус. Такое ощущение, будто ты просто вышел на минуту. И пока ты отсутствуешь, я готов открыть конверт, который мне отдала Рита. Запечатанный. Надписан твоим почерком, но… странно. Буквы как будто дрожат. Внутри что-то тонкое, плоское. Флешка? Силюсь, но никак не могу открыть его.
Голова раскалывается. Может быть, прилягу на диван. Всего на минутку. Твой диван с продавленной подушкой и скомканным пледом. Почему от пледа до сих пор пахнет тобой? Мальчик мой. Маленький мой мальчик. Сын. Разве это правда? Разве можешь ты быть разделенным и преумноженным в чьей-то новой плоти, новых людях — женщинах, детях? Разве можешь покинуть дом, мать и отца, начало начал, свой источник?
В окно снова бьется мотылек. Или это дождь начинается? За стеклами какое-то странное небо — не поймешь, то ли рассветает, то ли темнеет. Время как будто потеряло смысл и направление.
Я угадал. Внутри конверта — флешка. Открываю на твоем компьютере. Единственный файл. Ты там пишешь: «Сознание не принадлежит одной реальности…». А дальше — торопливо, оборванно, спутанно: «Мы везде и всегда. Просто не замечаем этого. Как рыба не замечает воды…». Я перечитываю и перечитываю. Кажется, будто ты спешил, будто тебя что-то подгоняло. А потом вдруг — формула. Последняя формула! Она не закончена, обрывается, как крик.
Не могу перестать смотреть на нее. Что-то с ней не так.
Не так.
Не так!
И все-таки надо прилечь. На твой диван. На твою продавленную подушку. Укрыться твоим пледом, когда-то подаренным мной, но теперь пахнущим тобой, только тобой, мой сын, мой ребенок. С твоей последней формулой определенно что-то не так. Где-то сбился. Ошибся. Запутался в пути.
Засыпаю.
Или просыпаюсь?
Уже не понимаю. Память путается. Я помню вещи, которых не было. Или были? В других слоях? Кто из нас отец? Кто сын? Существует ли эта грань на самом деле? В одном слое я пишу это письмо. В другом — читаю его. В третьем — мы оба живы и пьем в нашем кафе черный кофе с черничным тортом. В четвертом… Господи. Это же все равно, что смотреть во все стороны одновременно. Все равно, что быть разом всеми версиями себя.
На столе — твой последний отчет. Почерк меняется по мере написания — то твой, то мой, то чей-то совсем незнакомый. Будто сама бумага не может определиться, в какой реальности ей существовать. «Сознание квантово по своей природе, — пишешь уверенно ты. — Мы не просто наблюдатели. Мы и есть эта суперпозиция всех возможных состояний».
Сын мой.
Отец мой.
Я сам.
Все эти роли существуют одновременно.
Все мы версии чего-то большего. Но чего, Саша? Признайся, ты же до этого дошел?
Чернила расплываются на бумаге. Это от слез? Или сама реальность начинает течь, как акварель на рисунке? Я больше не уверен ни в чем. Кроме одного. Где-то между этими немыслимыми, черничными слоями мы все еще вместе. Все еще есть.
Твой отец
[Последние строки размыты и почти неразборчивы, как будто написаны дрожащей рукой или в измененном состоянии сознания.]
Май, 23. Предрассветный час
Сашенька,
проснулся среди ночи от странного ощущения. Приснилась твоя формула — та самая, последняя, с флешки. Только во сне она была объемной, как голограмма, и я мог видеть ее под разными углами. С каждым поворотом она показывала что-то новое.
Знаешь, а ведь я понял, почему ты выбрал именно «Space Oddity», почему она играла в твоем плейере в то утро, почему на повторе «Ground Control to Major Tom…». Это ведь не просто песня. Это метафора перехода между состояниями реальности, не так ли? Выход за пределы привычного восприятия. И получается, что Ground Control — это я, застрявший в линейном понимании мира, а ты — Major Tom, шагнувший за грань…
В четыре утра я сделал то, что должен был сделать давно — открыл твой сейф. Там, под статьями и черновиками, нашел твой дневник. Последние записи… Боже мой, сынок. Ты ведь не просто теоретизировал. Ты каким-то образом научился видеть. По-настоящему видеть.
«День 47. Реальность расслаивается. Это похоже на перелистывание прозрачных страниц — каждая содержит свою версию мира. На некоторых я мертв, на других — никогда не рождался. А есть страницы, где мы с отцом поменялись местами…»
Сижу над твоими записями. За окном начинает светать, но свет какой-то странный, словно проникает сразу из нескольких источников.
«День 51. Теория верна. Сознание квантово по своей природе. Мы существуем во всех возможных состояниях одновременно. Смерть — это просто смещение фокуса восприятия. Переход на другую страницу книги. Но знать это… видеть это… невыносимо».
Я начинаю понимать, что ты чувствовал. Это похоже на морскую болезнь, когда твердая палуба начинает вдруг качаться под ногами. Только здесь качается сама реальность. И нет спасительного берега, куда можно сойти.
В твоем дневнике есть формулы, которых нет в твоих официальных записях. Они другие, написанные как будто дрожащей рукой человека, заглянувшего за край. Пытаюсь в них разобраться, но с каждым часом голова кружится все сильнее. Все вокруг становится зыбким, текучим.
Может быть, ты был прав? Может, некоторые знания действительно невыносимы для человеческого разума? Или дело не в самом знании, а в одиночестве того, кто знает? В невозможности поделиться этим знанием с кем-то другим? Голова раскалывается от попыток понять. Ты всегда говорил, что квантовая механика — это не про частицы, это про саму суть реальности. Я спорил. Господи, как же я спорил…
Прости меня, сынок. Я должен был быть рядом. Должен был слушать тебя внимательнее. Видеть глубже. Тогда, может, и не случилось бы этой трагедии. Хотя нет, нет. Это всего лишь одна из версий реальности. Та, где я виню себя. Но ведь где-то же существует мир, в котором я все понял вовремя и в котором ничего этого не случилось.
«День 53. Больше не могу удерживать границы. Реальности проникают друг в друга. Я вижу себя во всех возможных версиях одновременно. Живой. Мертвый. Нерожденный. Существующий в других формах. Это прекрасно и ужасно. Невозможно оставаться собой, когда знаешь, что «я» — это бесконечность версий. Невозможно…»
Саша, тут твои записи обрываются. Следующая страница пуста. Дальше — тишина. Солнце встает одновременно с разных сторон горизонта. Или это мне только кажется?
Твой отец
P.S. На обложке твоего дневника нашел цитату из Борхеса: «Время — это река, которая уносит меня, но я сам — эта река; это тигр, который разрывает меня на части, но я сам этот тигр; это огонь, который поглощает меня, но я сам этот огонь». Ты подчеркнул это дважды. Теперь я начинаю понимать — почему.
Май, 23. Полдень
Сашенька,
пишу тебе прямо на полях твоего дневника. Почерк дрожит. Но не от страха, нет. От понимания, которое накатывает на меня волнами.
Ты был гением, сынок. Но дело даже не в физике. Ты первым увидел то, что всегда было перед нашими глазами. Помнишь тот случай в детстве? Тебе было шесть, ты смотрел на свое отражение в зеркале и вдруг спросил меня: «Папа, а что если настоящий я — там, а здесь только отражение?» Я рассмеялся, назвал это детской фантазией. А ведь ты уже тогда…
Перечитываю твои записи в дневнике. Каждое слово теперь наполняется новым смыслом.
«Сознание подобно свету — одновременно волна и частица. Мы существуем как конкретные личности и как бесконечный спектр возможностей. Смерть — это не конец, а переход в другую часть спектра…»
Смотрю в окно твоей комнаты. Там снова дождь. Какая-то странная выдалась в этом году весна. Совсем мало солнца. А знаешь, я почти переселился в твою комнату. Мама недовольна. Пытается выкурить меня отсюда любыми способами. Но я перестал отвечать. И даже придвинул к двери твой книжный шкаф. Чтобы — не открыть. Но мама — ты же знаешь ее — колотит и колотит в дверь. Пугает меня врачами. Вот и сейчас — снова стучит. Но я не сдамся. Слышишь? Не сдамся, пока не дойду до самого конца, пока не пойму, что стало причиной, почему ты сделал это с собой.
На подоконнике — чашка с недопитым кофе. Стоит уже шестой месяц. И кофе там, конечно, давно нет. Поэтому получается, что чашка с кофе и пустая, и полная, и горячая, и холодная. Точка схождения множества реальностей.
Мальчик мой дорогой, мой мальчик! То, что случилось с тобой… Ты ведь не умер в привычном понимании, верно? Ты просто шагнул в эту квантовую пену реальностей — туда, где больше нет противоречия между жизнью и смертью, где все существует од-но-вре-мен-но. Я начинаю видеть это, сынок. Не так ясно, конечно, как видел ты, но… Реальность словно состоит из тончайших прозрачных слоев, в одном из которых я пишу тебе это очередное письмо. В другом — читаю твою диссертацию. В третьем — мы спорим с тобой о природе времени. И все эти слои — настоящие, Саша!
Твоя последняя формула… Я, кажется, начинаю понимать, почему она осталась незаконченной. Ее невозможно завершить в рамках одной реальности. Физически невозможно. Она продолжается во всех измерениях сразу, как музыкальная фуга, уходящая в бесконечность. Но знаешь, что удивительно? С этим пониманием боль не уходит, но меняет свою природу. Она становится подобной спектральным линиям — дискретной, квантовой. В какие-то моменты она острая и невыносимая, в другие — растворяется в сознании иных возможностей.
Мама и правда кого-то привела. Теперь они вдвоем (а может, и больше?) стоят перед твоей дверью и отчаянно колотят в нее. Руками, ногами, чем попало. Да, боже мой, уже чем попало. Нелепые люди. Они не понимают. Как и я долго тебя не понимал.
Пора заканчивать письмо. Пора согласиться, наконец, с этой твоей неопределенностью и признать, что это не ограничение, а дар. Возможность существовать во множестве состояний одновременно.
Твой отец
P.S. Забыл сказать! Сегодня утром, между сном и явью, я отчетливо видел формулу. Не твою — новую. И мне показалось, что она объясняет то, что с нами происходит. То, что всегда происходило. Я записал ее на ладони (больше не нашлось ничего). Может быть, в какой-то из реальностей ты ее прочтешь. И улыбнешься.
[Дата отсутствует]
[обращение зачеркнуто]
Зашел сегодня в наше с тобой кафе. Не собирался — ноги сами принесли. Лена-официантка, как всегда, за стойкой. Похудела, осунулась, но улыбается все так же приветливо. Принесла мне две чашки американо и твой любимый черничный торт. Я не заказывал. Она это — сама. По привычке, наверное. Я не стал ее поправлять. Смотрел, как остывает кофе и думал: самый простой пример квантовой неопределенности. Чашка и пустая, и полная, пока не сделаешь выбор. Ты бы оценил эту метафору.
И вот пишу это письмо, глядя на два остывших кофе. На две чашки, на два отражения в оконном стекле, на две тени от настольной лампы. Лена протирает соседний столик. Наблюдаю за ней украдкой. Как, должно быть, легко ей, не знающей ничего о том, что случилось с тобой, со мной, со всеми нами. И что она существует сейчас в бесконечном множестве версий — где-то молодая, где-то старая, где-то никогда не работала в этом кафе — тоже не знает ничего. Но здесь, в этом слое реальности, она просто протирает стол и не знает, что каждое ее движение создает новый смысл, новую вселенную. Принесла мне черничный торт на тарелке. Нетронутый? Надкушенный? Съеденный полностью? Никогда вообще не существовавший? Все состояния истинны, Саша. Все!
Послушай, сынок, я ведь понял главное: не имеет значения, кто из нас кто — отец, сын, кто жив, а кто умер, кто пишет эти письма, а кто их читает. Мы — квантово запутанные частицы. Мы существуем во всех состояниях одновременно.
В этом слое реальности я пишу письмо своему погибшему сыну.
В другом — сын пишет письмо своему умершему отцу.
В третьем — ты держишь на руках своего новорожденного ребенка.
В четвертом — мы оба живы.
В пятом — никогда не знали друг друга вообще.
В шестом…
То, что я пишу тебе на салфетке, расплывается от случайно упавшей капли кофе. Или это слезы, Саша? Или что-то еще, неизвестное мне в этом, моем измерении?
Я начинаю понимать, почему ты не смог… не захотел… не сумел удержаться в этом слое реальности. Это как пытаться втиснуть бесконечность в конечное, пытаться быть кем-то одним, когда ты — все и никто одновременно. Но законов природы не обмануть. Она мудрее и хитрее нас. Потому что последний эксперимент, основанный на твоем гениальном открытии, не удался. Ты его провалил, сынок. И провалил с треском. Ведь ты по-прежнему тут, среди нас. Об этом говорила и Рита. Твоя Рита. Ты здесь. И никогда уже не выскользнешь из этого мира. Потому что и я — это тоже ты. Мы все — отражение тебя. Не просто наблюдатели. Мы — суперпозиция всех твоих возможных состояний.
И как было бы хорошо — вот так, запросто, выскользнуть из одного пространства и поселиться в каком-то другом. Но выскользнуть невозможно, какой бы гениальной не оказалась твоя последняя формула. Как и мне, сидящему в этом кафе и не знающему теперь, куда возвращаться. Домой больше не пойду. Там мама и какие-то люди вместе с ней. Ждут меня. А зачем, непонятно. Может быть, им нужны твои записи, твой дневник? Но ты не переживай, я знал это, я предвидел. Все бумаги я сжег еще вчера. Прямо у тебя в комнате. И твою флешку с последней формулой тоже. Впрочем, с ней-то проще всего. Что бы все эти псевдоученые стали делать с твоей недописанной формулой? Что бы им досталось в наследство от тебя? Помнится, ты написал: «Отец поймет. Он всегда понимал». И теперь можно сказать: я понимаю. Я понимаю. А значит, дело осталось за малым — за мной, сынок. Но смогу ли я? Смогу ли?
Письмо это — последнее к тебе, Саша.
Или первое? Или их бесконечное множество между первым и последним? Я не знаю. Я и запутался, и прозрел.
Поэтому прощай.
Или здравствуй.
Или прости.
Или спаси.
Или живи.
Или умри.
Или будь.
[подпись размыта]
P.S. [едва разборчиво] Я допил оба кофе. Съел оба куска черничного торта. Слой за слоем.
Кажется, я готов.
Кажется, мы готовы.
Кажется…
[письмо найдено среди документов по Делу №845283745783 об исчезновении Ханаанова А. Ф. На оборотной стороне салфетки — формула, математическое значение которой определить до сих пор не удалось]
[Дата отсутствует]
Все оказалось так просто.
Нет никакой смерти.
Нет разделения.
Квантовая запутанность — это не про частицы.
Это про нас.
Про сознание.
Про любовь.
Отец и сын, жизнь и смерть — лишь роли в бесконечной игре квантовых состояний. Мы все — одно. Всегда были одним. Просто забыли об этом.
[Подпись нечитаема. На полях — формула, поразительно похожая на ту, что была в последней работе физика-теоретика Ханаанова И. А. Запись найдена в университетской библиотеке, в учебнике «Основы квантовой механики», между страницами раздела «О принципе неопределенности». Почерк неразборчив, будто писали в спешке или в измененном состоянии сознания]
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
по уголовному делу № 845283745783 об исчезновении гр. Ханаанова А. Ф.
В ходе предварительного следствия исследованы следующие материалы:
— протокол допроса жены Ханаанова А. Ф., а также других свидетелей, имеющих отношение к ходу расследования;
— письма, найденные в квартире Ханаанова А.Ф., а также в лаборатории, где вплоть до своей смерти работал его сын Ханаанов И. А.;
— аномальные показания приборов лаборатории за 25 мая;
— записи камер наблюдения в университете;
— свидетельства очевидцев в кафе и по месту жительства разыскиваемого.
В результате проведенного расследования установлено следующее:
25 мая в лаборатории квантовой физики был зафиксирован необъяснимый всплеск активности всех измерительных приборов. Уборщица, находившаяся в тот день на работе, подтвердила, что видела пожилого мужчину, присутствовавшего в лаборатории в нерабочее время, когда никого из сотрудников уже не было на своих рабочих местах. По описанию уборщицы, мужчина соответствовал приметам внешности Ханаанова А. Ф. Однако никаких других сведений уборщица не смогла предоставить следствию.- В тот же день в университетском кафе были замечены двое мужчин, один из которых по описанию был похож на разыскиваемого Ханаанова А. Ф., а другой напоминал его сына. Однако эти материалы следствие приобщить к делу не смогло, поскольку сын Ханаанова А. Ф. умер шестью месяцами раньше и не мог находиться со своим отцом в кафе.
- По словам одной из официанток, мужчины «сидели за столиком у окна, пили кофе и что-то быстро записывали на салфетках». Примечательно, что показания официантки не были подтверждены никем из других работников заведения. Помимо этого, ни одна из камер наблюдения не зафиксировала присутствия мужчин в данное время в указанном месте;
- В квартире Ханаанова А. Ф. среди его личных вещей был найден чек из кафе, датированный 25-м мая, по которому было заказано два американо и черничный торт. Однако 25-го мая в меню кофейни выпечки не было вообще.
- Среди свидетелей, проходящих по Делу №845283745783, опрошена Маргарита Б. (художник-оформитель, не замужем, в настоящее время находится в отпуске по уходу за ребенком). Она подтвердила, что была лично знакома с Ханаановым А. Ф., а также с его сыном Ханаановым И. А., и встречалась с Ханаановым А. Ф. один раз. На момент этой встречи Маргарита Б. располагала сведениями, закрытыми для публичного представления. Что это за сведения, Маргарита Б. отвечать отказалась.
- В результате осмотра квартиры Ханаанова А. Ф. были зафиксированы следы устроенного там (за день до исчезновения Ханаанова А. Ф.) стихийного пожара, в результате которого были уничтожены бумаги. Благодаря сохранившемуся фрагменту тетради в твердом переплете, была обнаружена запись: «Реальность не линейна. Мы существуем во всех возможных состояниях сразу. Отец поймет. Он всегда понимал». Однако эту запись не удалось использовать в интересах следствия, поскольку смысл записи остается до сих пор не понятен.
- По показаниям жены Ханаанова А. Ф., в последние месяцы разыскиваемый много болел, но отказывался от всякой врачебной помощи. По ее мнению, на физическое и психическое здоровье Ханаанова А. Ф. могла повлиять скоропостижная смерть его сына, после которой он так и не смог вернуться к своей прежней нормальной жизни.
Дополнение:
Согласно графологической экспертизе, проведенной в рамках расследования по Делу №845283745783, обнаружилось, что характер почерка документов, предоставленных следствию, как письма Ханаанова А. Ф. к сыну, а также научные записи его сына Ханаанова И. А., не позволяет считать, что тексты написаны двумя разными людьми. Напротив, экспертиза относит все эти документы к авторству одного и того же человека, что предполагает их возможную фальсификацию и, значит, не могут быть рассмотрены в качестве материалов расследования.
На основании изложенного и руководствуясь ст. 148 УПК РФ по факту безвестного исчезновения человека, следствие воздерживается от окончательных заключений. На сегодняшний день обстоятельства исчезновения остаются невыясненными. В просьбе гражданки Ханаановой (жены разыскиваемого) о повторном возбуждении уголовного дела об исчезновении ее мужа Ханаанова А. Ф. отказать за отсутствием необходимых для работы следствия улик и документов.
[Подписи членов комиссии]
[Дата размыта]
Примечание архивариуса:
При попытках каталогизировать Дело №845283745783, предоставленные следствию документы (письма Ханаанова А. Ф. и научные записи Ханаанова И. А.) необъяснимым образом меняют свой порядок и содержание. За отсутствием какой-либо интерпретации этого факта Дело №845283745783 рекомендовано к закрытому хранению.
ноябрь, 2024
Берлин
