12 октября 2025 в формате Zoom-конференции состоялась 113-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Ята Летаева и Михаил Поздняков, разбирали Валерий Горюнов, Ирина Кадочникова, Марк Перельман, Андрей Сергеев, Ирина Чуднова (очно), Антон Азаренков, Евгения Риц, Валерий Шубинский (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем стихи Михаила Позднякова и рецензии Андрея Сергеева, Ирины Кадочниковой, Антона Азаренкова, Марка Перельмана, Валерия Горюнова, Валерия Шубинского и Евгении Риц о них.
Обсуждение Яты Летаевой читайте в этом же выпуске «Формаслова».
Видео мероприятия смотрите здесь.
Рецензия 1. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Поэзия Михаила Позднякова довольно мощно и быстро эволюционировала, обрастая по пути не просто своей мифологией, но и чужой, часто в виде специй. Эти отсылки, разумеется, не столько работают в качестве фундамента повествования с попытками заочных споров с другими авторами, сколько, как мне кажется, являются намерением резко и точечно обозначить собственные координаты. В сравнении с публикацией в «журнале на коленке» в 2023-м году (с поправкой, разумеется, на то, что там публиковался цикл, а значит, стихи транслировали лишь отдельную грань творчества), можно всё же констатировать, что дрейф Михаила Позднякова от условной литературы прямого высказывания автофикшна, всё более ощутим, что пересекается с замечаниями Бориса Кутенкова о творческих координатах на блёрбе книги молодого автора. И в этом смысле разница в два года демонстрирует другой, более сложный взгляд.
Подборка имеет чёткую структуру: начинается разговором о предках, что логично для мифа, и заканчивается текстом о потерянном рае, что создаёт параллель с подборкой для «полутонов», также завершавшейся «райским» текстом, — «тлеющий эдем». Вообще, стремление к структурированности является одной из базовых установок в творчестве Позднякова, который и в дебютной книге — «Завещание Орфея» — закладывал четыре тематически обособленные главы. И, насколько, конечно, я могу судить, не будучи знакомым напрямую с книгой, мотивы Эроса, Танатоса, Костей и Рядов прослеживаются и здесь.
Первый текст — «дедушка» — должен задавать, казалось бы, героический фон повествованию, опять же, если отталкиваться от мифа о мифе. Герой продолжает предков, а кого же продолжает автор? Или, точнее, разговор с каким дедушкой здесь задан? И был ли дедушка? Или всё это скорее плавучий миф памяти, который застрял здесь и продолжает перевариваться и разлагать (возможно), но не разлагаться? Здесь появляется риск соскользнуть в политическую плоскость, и как будто сами фольклорные сказовые интонации располагают к опытам Линор Горалик (признана Минюстом РФ иноагентом. — Прим. ред.) или, скажем, Марины Тёмкиной. Но нет, так только кажется, и уже в следующем «дедушкином» тексте Михаил Поздняков резко меняет тональность, обращаясь ко вполне конкретному поэту — воронежцу Владимиру Шевченко, реальному деду по материнской линии, что проговаривается (правда, без имени) в самом тексте. Примечательно, что финальный вывод «несуществует» кажется опечаткой, но едва ли то было возможно, учитывая акцент на отрицаниях. Подобный ход задаёт читателю код потустороннести, инобытия, что, в общем-то, и срабатывает далее, поскольку в «озере, где я жил» описываются воспоминания героя о Сайво — озёрном потустороннем мире финских саамов, чья культура, надо полагать, важна для Позднякова, с недавних пор переехавшего в Петрозаводск и изучающего финский язык.
А вот следующий текст вызывает гораздо больше как вопросов, так и восторгов, особенно его начало: «где-то там, на лапландских сопках, / одиноко ступает олень». Это заставляет опешить, вызывая смутные, не всегда складывающиеся в единый образ ассоциации. Конечно, это не «сопки Маньчжурии», и одинокий олень — всё же не одинокий лебедь, однако такие строки перетягивают на себя излишнее внимание, потому что в дальнейшем текст описательно изящен в своей точности — и бескостная голубика, и лопающиеся ягоды, образующие родник, — это красиво, хоть и несколько подчёркнуто отделочно. И, кажется, возможность бесконечно эту отделку длить понимает и сам автор, переходящий в какой момент в пробалтывание «и прочее, и прочее, и прочее», сознательно ломая романтический ореол стихотворения.
Я не буду столь же подробно останавливаться на каждом представленном тексте. В дальнейшем мы увидим ещё неоднократно резкие повороты. Уже следующее стихотворение переходит будто бы в наивистскую оптику вопрошаний, классическое сближение животного мира с человеком, не лишённое также хоть и наивистской, но всё же отделочности, когда сами по себе хорошие, но не «несущие» строки могут длиться бесконечно и тем самым нивелируют оттенки мысли. К счастью, этого нельзя сказать об «объектах интерьера». Подборка в очередной раз разворачивается, и мы продолжаем изучать портрет художника в иных возрастных периодах, и теперь становится заметно, как медленно исходит человек из мифа. Точнее, обнаруживается сначала человечное в животном, затем в интерьерном, которое на самом деле оказывается человечным, более того, хранилищем человека, — так, кажется, холодильник из «холодильника на сене» прежде не использовали, хотя и напрашивается. Последующие тексты будто бы проясняют, что взрослеющий герой мифа вступает во внутренний конфликт:
оставляй ты себе холодильник.
и живи с ним один в пустой комнате.
твоё Сампо, твой Рог изобилия,
твой кишащий чертями омут.
И начало следующего текста:
мне кажется это не я там умер
кого-то другого разбило в стекло
сверху упала огромная капля
мне кажется это не я заплакал
мне кажется это заплакал клон
И в этом плане неудивительны заключительные строки того же стихотворения, где пошловатость образов искупается очень красивым финалом, и это двуединство максимально естественно для нужд текста:
когда я проснулся мой дом стал морем
когда я проснулся там были драконы
и битые стëкла посмертных строк
Как сказал в одном из интервью Михаил Поздняков, «прошла любовь, прошёл Танатос, и от человека остались одни кости. По костям многое можно сказать о том, что это был за человек. Из костей собирается образ». И именно поэтому в «белом море», как мне кажется, «собака сидит на косточке пляжа», скулит в конце, когда мальчика забирают, потому что кто, как не она, мальчуковое животное, если отталкиваться от древнегреческой культуры, понимает, что с ним было. После этого как будто не хватает дополнительного текста в подборке, чтобы выразить потерю иллюзий более явно перед мощным финалом. Этот финал абсолютно точен в словах, лишён пытливой отделки, и потому, пожалуй, его можно назвать самым сильным текстом в подборке. Лирическому герою здесь предоставляется возможность вернуться, как и полагается герою совсем не лирическому, чем он в итоге и пользуется. Круг замкнулся. Возвращение осталось вечным.
Рецензия 2. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Стихи Михаила Позднякова пропитаны духом севера, и это, безусловно, делает их интересными. Подборка очень холодная в том смысле, что холод здесь — сквозной мотив: «иней», «мороз», «северный день». Даже отношения между героями раскрываются через образ «холодильника».
Мотивно-образный ряд стихотворений Позднякова, равно как и их просодическая канва, восходит к карело-финскому эпосу, мифологии финно-угорских народов. Отсюда и мотив струны, связанный с образом кантеле: этот образ в подборке присутствует не прямо, а на уровне ассоциаций («он протянулся в мир струной», «струнно заплакала нитка», «Сайво звенит во мне»).
Такая поэтика привлекает внимание уже хотя бы своим этническим колоритом (хотя им не исчерпывается), обращением к этническим архетипам, к региональной топонимике («лапландские сопки», «белое море», «олонецкий хлебный»). Автор нащупал свой путь, свою нить, его поэтический мир уже выглядит необычным.
Относительно этой поэтики можно говорить о влиянии этнофутуризма, пусть не очень явном, но ощутимом. Суть этнофутуризма — «в транспозиции этнических ценностей традиционной культуры (мифологии и фольклора) — в национальную картину мира настоящего и будущего» (А. Арзамазов). Есть мнение, что этнофутуристический этап в культуре финно-угорских народов к 20-м годам нынешнего столетия уже завершился, но эта стратегия на самом деле себя не исчерпала и вряд ли исчерпает. Если говорить о представленной подборке, то этнофутуристический подход считывается, например, в стихотворении «озеро, где я жил». Но видно, что автор пока нащупывает способы работы с мифом. Этнофутуристический текст — это всегда синтез архаики и современности, синтез двух сознаний — архаического и современного. Стихотворение «озеро, где я жил» выглядит как очень красивый, метафоричный текст, которому этого синтеза не хватает. На мой взгляд, удачны три начальные строки и три финальные. Остальное (в том числе и за счёт трёхчастной композиции и рефрена «Сайво звенит во мне») выглядит как стилизация, не всегда удачная в плане языка: «за розовым пальчиком пальчик» — слащаво, «время выкрало с мира удачу» — косноязычно, рифма «птицы — страницы» читается как банальная. Но финал — совершенно состоявшееся, законченное трёхстишие: его уже достаточно. Если автор и дальше пойдёт по пути этнофутуристической традиции, то важно, на мой взгляд, подумать, как вписать миф, этнические архетипы в контекст современности.
Истоки мировоззрения Михаила — мифологические, языческие и в то же время — христианские. В подборке много бога (может быть, даже слишком много): «тянущийся к богу, но не знающий, где бог», «если Бог мне поможет», «мне кажется это заплакал бог». Христианское и языческое смешиваются в пределах одного текста: например, в стихотворении про северного оленя, где сначала прослеживается языческий след («северные боги»), а в финале уже говорится о «боге» в христианском смысле. Христианское мировоззрение наслаивается на языческое, на мифологическую картину мира, что вообще характерно для человека, погружённого в контекст этнической культуры. В стихотворении «холодильник на сене» сквозной образ — «кулич», через который вводится христианский, пасхальный сюжет (из замечаний: тексту не хватает компрессии, есть неоправданные повторы, например, слово «ты», которое заполняет пустой слог). А при этом в финале стихотворения возникает образ Сампо, восходящий к карельскому народному эпосу. Религиозно-мифологическая картина мира автора эклектична, лоскутна: в текстах есть отсылки к индуистской и буддийской традиции (через упоминание «гаруды», «пуджи»), к исламу («харам»). Подборка интересна в плане репрезентации современного религиозного сознания, явления пэчворк-религиозности.
Ещё из особенностей поэтики: преобладание природных образов. Природное может соотноситься с человеческим — например, в стихотворении про северного оленя. Самые сильные — две последние строфы и особенно финальная, очень щемящая: здесь всё передано — человеческое одиночество, чувство оставленности и то же время надежды, прорыв к экзистенциальному, выход на метафизику, где холод севера читается как холод мира. И весь этот выход на экзистенциальное осуществляется через вполне конкретные, вещественные образы. Из замечаний к этому стихотворению: вопрос «отчего человек не бог?» всё-таки очень наивный.
Но природное может и противопоставляться человеческому (стихотворение «а почему б не вытащить…»). Видно, что автор глубоко переживает тот разрыв, который отделяет современного человека от подлинного — природного — бытия. Текст строится как имитация разговорной речи, что делает его очень живым, энергичным, вновь хочется отметить сильный финал. Кажется, при всей погружённости в природный космос, при всей тяге к слиянию с природой автор осознаёт, что это слияние для него пока невозможно, он тоже — дитя цивилизации, её заложник, объект чужой воли, он чувствует свою слабость. Его автопроекция — герой-мальчик из стихотворения «белое море». В «Объектах интерьера» герой сравнивает себя с искусственной яблонькой: он боится оказаться ненастоящим, неживым. Он очень уязвимый, отсюда — уменьшительно-ласкательное «яблонька»; сравнение себя с ребёнком.
Для меня самые сильные тексты подборки — два первых. Стихотворение «мой дедушка по маме был поэтом…» (в нём чувствуется программность) интересно и в языковом плане («невидаль», «неслыхать», «нежизынь»: эти слова звучат как имена героев низшей мифологии), и в плане авторефлексивном. Поэтический дар, воспринятый через умершего «дедушку» (здесь тоже есть отголоски архаических представлений), отменяет небытие. Поэзия — способ борьбы с небытием. В первом стихотворении подборки эта борьба действительно происходит на уровне слова.
Просодически стихотворение «дедушка мой дедуля…» восходит к плачу, к причитанию, то есть вновь очевидна фольклорная основа: автор умело работает с неточными рифмами («выиграл — пылью», «ленина — колени», «околел — колено»), намеренно бедными рифмами («побольше — больше»), эпифорой («говорил я»). При этом чувствуется конкретно-индивидуальный опыт и лирического героя, и его адресата — «дедушки» (к слову, образ дедушки двоится, соотносясь с образом «дедушки ленина»). Кроме того, здесь проступает исторический контекст (этого конкретного содержания не хватило в стихотворении про озеро, которое в своей центральной части свелось к красивым абстракциям-штампам). «Белый камень» ассоциируется и с «бел-алатырь-камнем», и с белизной севера, что делает текст многослойным. Автору удалось выразить переходность, пограничность человеческого бытия: «дедушка» одновременно и умирает, и не умирает. И на протяжении всего текста это ощущение пограничности удерживается — и закрепляется финальной строкой.
Хочется пожелать Михаилу ещё более заострить грани своей поэтики, у него всё для этого есть.
Рецензия 3. Антон Азаренков о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Эти стихи напомнили мне переводы стихов. И дело даже не в «странных» грамматических конструкциях вроде:
он протянулся в мир струной
через глаза…
Или:
пальцы клевера падают в воду…
Или:
глядят седобородые
в тьму оч коровьих так…
В конце концов, всё это можно списать на поэтическое «расширение языка», раз уж автору так тесна нормативная грамматика. Прежде всего я говорю об интонации. Даже тогда, когда автор стилизует своё стихотворение под русский народный причет, получается как будто бы не по-русски. Например, стихотворение «Дедушка» чем-то напоминает мне советские переводы народных эвенкийских песен:
ПЕСНЯ УЧУРСКИХ ЭВЕНКОВ
Я же, я же, сегодня
Со своими любимыми друзьями
На притоке Учура-бабушки,
В истоках Эннэн-матушки встретившись,
Образно говоря, эвенки
Как оленята на привязи,
Перекликаясь, встретимся.
Молодые годы, в грядущие дни,
В будущие годы,
Лучистое наше солнце
К восходу приведшего
Владимира Ильича Ленина-кэ
Солнца-да ярче-кэ
По указу его будем идти.
Высокому, самому светлому
Его учению следуем.
К достойной Ленина-дедушки жизни
Высказанный им призыв
Даже солнечного-дэ огня-ка
Жарче-кэ пусть зовут-ка!
Уруй-айкал!
Я не утверждаю, что стихи должны быть написаны усреднённо-понятным языком. О том, что поэты говорят на своём языке как на иностранном, писал ещё Цицерон. У каждого хорошего поэта свой диалект. Мне показалось, что диалект Михаила Позднякова как-то связан с переводным фольклором. Или с оригинальным, но чужим фольклором (рискну предположить, саамским или финским, раз уж упомянут Сайво). Этот субстрат чужого, с одной стороны, подрывает интонацию русского стиха, а с другой, помогает найти в нём что-то глубинно-мифологическое, давно заболтанное своими стилизациями «под фольклор». В стихах Позднякова, впрочем, тоже много народной экзотики, и я не уверен, что эта экзотика не «выученная». И всё же само желание писать мифом, а не на тему мифа, мне глубоко симпатично. На мой вкус, самые лучшие места в подборке — те, где этой экзотики нет. Сочетание современного быта или простого пейзажа с отстранённым, формульно-фольклорным и в то же время «неправильным» стихом довольно эффектно.
По поводу частностей хотелось бы отметить только одно. У автора явно лучше получается начинать стихотворение, чем его держать. Первые строки (первые строфы) стихов в подборке — удивительны! Далее, как правило, следуют длинноты и топтание на месте с редкими проблесками. Так бывает с теми, кто сразу берёт слишком высоко:
где-то там, на лапландских сопках,
одиноко ступает олень [«одинокая бродит гармонь…», забавно! — А.А.]
голубику жуёт бескостную
По-моему, чудесное начало. После этого как-то не ждёшь подробного описания процесса поедания голубики на три строфы. Следующая «нота» вот:
отчего человек не бог?
я бы тоже голубику грыз,
я бы тоже кусал лишай
Потом идет ещё несколько чисто риторических строк, чтобы вдруг:
обочина, смотрящая вдаль,
и холерно-серый мороз
и, вдоль неё, может быть, одинокий,
тянущийся к богу, но не знающий, где бог,
серый дорожный столб
Сравнение столба с оленьим рогом (последние строки стихотворения) тоже кажется мне очень литературным. Я читаю три этих «вспышки» как цельное стихотворение — и восхищаюсь им.
Рецензия 4. Марк Перельман о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Подборка стихотворений Михаила Позднякова являет собой обратный космогонический миф: от смерти и завещания до призыва вернуться в потерянный рай. Общая структура движения, если двигаться наоборот, также понятна: от «потерянного рая» и «белого моря» (создание неба, затем моря/воды) к отдельным сюжетам жизни, масштабным (война в «снах пятиэтажки на 232…») и локальным («холодильник на сене», «объекты интерьера»), до исчезновения, распада и завещания, связи поколений через апофатическое представление о том, что такое поэт и его дело. Подборка тем временем разворачивается заново по принципу маятника: упомянутая автором «невидаль / и неслыхать, / и нежизынь, / и непамять». Монотонная зацикленность на жизни предметов порой доходит до автопародии, как в «холодильнике на сене», и слишком явно говорит о механизме создания текста. Тем не менее мне симпатично представление о тексте как о самостоятельной единице, конструкции, которая держит сама себя — не в смысле неочевидного наследования чьей-либо поэтике, а в архитектоническом плане. И видно, что каждый текст автономен, несмотря на принадлежность к общему мифу.
Концовка для многих текстов одна и та же: выход в открытый взгляд в отчаяние. Миф как бы предзадан, его нельзя разрушить, расколдовать. И внутри этого есть довольно любопытные выходы, движение к драматургии: «но я встаю и делаю к сцене / маленький шаг» — за этот маленький шаг, на мой взгляд, герой преодолевает огромное расстояние. Пусть точка А будет — софокловское понимание принятия собственной судьбы, где взглянуть ей в лицо значит совпасть со своей судьбой и стать ей равным. И точка Б — отчаянная, может быть, и невозможная надежда, попытка изменить течение вещей; то есть драматургия «после Софокла».
Примеры:
«но я встаю и делаю к сцене
маленький шаг»
или:
«и живи с ним один в пустой комнате.
твоё Сампо, твой Рог изобилия,
твой кишащий чертями омут»
или:
«когда я проснулся там были драконы
и битые стëкла посмертных строк»
или:
«но машина приехала дверь прогремела
и его забирают забирают домой
и собака моляще скулит ему вслед».
Единственное, чего не хватает стихам Позднякова, — счастливой ошибки; может быть, потому, что автор и не хочет / не может позволить себе в стихах ни ошибки, ни счастья.
Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Стихи Михаила — поэзия движения с изначально ясной конечной точкой. В конце ожидает либо цикл («и пошёл достругивать гроб, да опять поранил колено»), либо языческий загробный мир («Сайво звенит во мне»). Всё в мире этой поэзии тянется к богу, не зная, где тот находится, смотря в «холерно-серый мороз». А умершие люди («но теперь он есть во мне») продолжаются в своих родных («он протянулся в мир струной»).
В этом чётко очерченном мрачном мире есть искусство как умение читать по звёздам и как знание о том, что в конце ожидает не аронзоновский рай, но вечная ночь. И это делает песню горестной и чистой. Секрет красоты стихов Михаила — в отношении к стихотворениям как к единственно возможной красоте, и это объединяет их с идеей о песнях эльфов Толкина, которые создаются не ради власти, а ради самой красоты.
Рецензия 6. Валерий Шубинский о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Михаил Поздняков — если ещё не сложившийся, то формирующийся оригинальный поэт, пусть не все его стихи одинаково удачны. Но у него есть свой голос, свой подход к предмету, свой угол остранения реальности и, что не менее важно, собственные версификационные ходы. В его стихах реальность оборачивается хтоническим мифом, однако укрощённым и потому не страшным. Способность видеть мир таким образом отождествляется для него с поэзией — впрочем, это в такой же мере относится к способности жить в этом мире и быть его частью. Такой двойственной природой — персонажа поэтического текста и поэта — обладает герой двух первых и лучших (точнейших и изобретательнейших) стихотворений подборки — дед.
Может быть, некоторая «обычность» и даже красивость двух следующих стихотворений и вызывают после этого поначалу некоторое разочарование, но оно рассеивается: поэт умеет вывести свои на первый взгляд благостные впечатления в метафорическую сферу, где они преображаются, — причём не последнюю роль здесь играет правильно найденная интонация:
стало быть, человек, вот твоя голубика:
горошины горьких слëз.
и, стало быть, вот твой север дикий:
обочина, смотрящая вдаль,
и холерно-серый мороз
Следующее стихотворение («А почему б не вытащить…») — пример того, что Поздняков владеет и отчаянно-раскованной интонацией, которая в данном случае включается в работу с образами, стремящимися к космическому безумию:
а почему б не вытащить
китов из человеков
они не помещаются
в коробках их грудей
а почему б не вытащить
к коровкам человеков
чтоб те в их лбы таращились
не вскинумши бровей
Последующие пять стихотворений (вторая половина подборки) заметно отличаются от предыдущих. В них больше житейской сентиментальности, меньше точности. Возможно, я ошибаюсь, но ощущается влияние Дмитрия Григорьева (однако без его афористичности). Но во всех стихотворениях есть хорошие куски:
олонецкий хлебный зажëг светлячки;
перед городом он на коленях готовился к пудже.
ласточки бились во все худые концы;
мы кормили птенцов халатностью —
то есть самым живым и нужным.
из сирóт голиковки повыросли
мцыри северной полосы;
«пойдëм покурим, — ты говорил мне, —
посмотрим, как ночь раздевается,
бесстыже кривляясь на мокрый облачный блëр».
Как мне кажется, в стихах Позднякова важен мотив двойничества, расщепления «я», постоянного диалога с собеседником-двойником. Но для более глубокого анализа стоит почитать побольше текстов.
Рецензия 7. Евгения Риц о подборке стихотворений Михаила Позднякова
Стихи Михаила Позднякова абсурдные и сказочные, и первая ассоциация — это народные сказки о Ленине, которые собирали исследователи в надлежащие годы, — этого не может быть, но это есть, потому что реальность причудлива и нереальность причудлива. Автор честно говорит о своих источниках вдохновения — это фэнтези, фольклор, старинные рыцарские романы. Но во всё это он привносит себя, смело говорит от первого лица — это не абстрактный сказочный старик, а его личный дедушка, смертный и бессмертный одновременно, и он остаётся родным герою, даже преобразившись в аксёновского дедушку-памятник (или памятника); это сам герой — джинн из кувшина и одновременно погребённый на дне озера Мерлин. Влияние поэзии нового эпоса на всю сегодняшнюю поэзию огромно, оно так бесспорно и велико, что молодые поэты и не считают нужным скрывать, за кем они следуют, но лучшие из них развивают и индивидуализируют этот метод, в том числе и Михаил Поздняков, уходящий от традиционной баллады в сторону современной — и глубоко личной — сказки.
Подборка стихотворений Михаила Позднякова, представленных на обсуждение
Михаил Поздняков родился в Воронеже. Живёт в Петрозаводске. В 2025 г. окончил Петрозаводский государственный университет по направлению «финский язык и литература». Автор поэтической книги «Завещание Орфея» (Спб, 2025). Лауреат премии правительства республики Карелия им. Р. Рождественского. Участник «Зимней школы поэтов» в Сочи (2023), фестивалей «Белый июнь» (2023) и «КнигоЛёд» (2024). Публиковался в журналах «Verba», «НУАРТ», «журнал на коленке», на сайте «полутона».
дедушка
дедушка мой дедуля
умирал умирал да не умер
играл в ящик играл да не выиграл
втирался в ковëр да не стал таки пылью
стругал себе гроб ой стругал да побольше
порезал топором колено не пытался больше
куда ты дедуля спешишь ой куда говорил я
в чужой стране ищешь злой что говорил я
не нашего ленина ищешь ли краснознаменного
не к нашему дедушке хочешь ли ой на колени
не хочешь к нему ли туда где всë красно-чëрное
где крышечку неба держат лишь гвозди точëные
к тому ли ты хочешь его ведь народы сами
сделали памятником ой да из белого камня
и зачем умирать когда как на небе каждый
будет только лишь белый ой белый бумажный
и дослушал дедуля заплакал тогда околел
и пошëл достругивать гроб да опять поранил колено
***
мой дедушка по маме был поэтом.
он, умирая, говорил, что меня тоже,
если вдруг буду им, будут ждать невидаль
и неслыхать, и нежизынь,
и непамять.
он, говоря это, был больше всех поэтом.
так жаль, что умер рано, но теперь
он есть во мне, он протянулся в мир струной
через глаза, и невидаль теперь несуществует,
и не…, и не…, и не… — их тоже нет.
озеро, где я жил
здесь я жил,
в стеклянном кувшине,
и полз трещиной по стене;
пальцы клевера падают в воду;
это лебеди Авалона
прячутся в переплёт.
Сайво звенит во мне.
здесь я жил,
в стеклянном кувшине,
и скрипел, как сосна от дождя;
за розовым пальчиком пальчик,
время выкрало с мира удачу;
четвёртого больше нет.
Сайво звенит во мне.
здесь я жил,
в стеклянном кувшине,
и отсюда рвался на свет;
улетали за солнцем птицы
и истошно дышали страницы;
из воды вынимались кувшинки,
а корни остались здесь.
струнно заплакала нитка —
озеро сшило песню,
и стежок доболел во мне.
***
где-то там, на лапландских сопках,
одиноко ступает олень.
голубику жуëт бескостную;
зарываясь промëрзлым носом,
ищет в кустиках мягкие ягодки —
мягко-снежные, бело-синие,
с хрустом инея на зубах.
лопаются ягоды, лопаются,
изливаясь родником в камнях.
подымается нос олений к солнцу
и вздыхает северной радостью.
надышался — и дальше, по сопкам,
горделиво ступает олень.
а там и в горы за ним шагает
быстроногий северный день,
заметая белëсым хвостом
и тени кустов, и остатки лишая,
и прочее, прочее, прочее…
засыпает север, засыпает. а ночью
всю голубику, с кустов необъеденную
и весь мох, оленем протоптанный,
отправляют на перечëт
северные боги, спустившиеся с неба
молнией всех цветов планеты.
отчего человек не бог?
я бы тоже голубику грыз,
я бы тоже кусал лишай,
так бы и жил, и не знал другой жизни,
никаких лишений не знал.
стало быть, человек, вот твоя голубика:
горошины горьких слëз.
и, стало быть, вот твой север дикий:
обочина, смотрящая вдаль,
и холерно-серый мороз.
и, вдоль неë, может быть, одинокий,
тянущийся к богу, но не знающий, где бог,
серый дорожный столб,
отдалëнно похожий на срубленный
с головы северного оленя — рог.
***
а почему б не вытащить
китов из человеков
они не помещаются
в коробках их грудей
а почему б не вытащить
к коровкам человеков
чтоб те в их лбы таращились
не вскинумши бровей
а почему скажите мне
глядят голубоглазые
глядят седобородые
в тьму оч коровьих так
как будто нет там господа
как будто нет там матери
как будто нет там зеркала
как будто всё — пустяк.
объекты интерьера
я пристально смотрю на искусственную
яблоньку, стоящую за колонкой,
и, представляешь, теперь эта яблоня — я.
мне страшно, что ты не будешь любить меня,
если я буду искусственной яблонькой,
и я возвращаюсь обратно.
как маленькими ножками топает к сцене
дитя, спотыкаясь и плача,
и мать бежит через зал, чтоб его унять,
так и я в голове сорвал уже сто концертов,
а твои руки застыли замочком,
не давая сорвать.
ломаются рëбра и торчат будто крылья,
и, как гаруда над озером тащит секиру,
летит душа,
мне страшно, что ты не будешь любить меня,
если я буду искусственной яблонькой,
но я встаю и делаю к сцене
маленький шаг.
холодильник на сене
мы живём с тобой вместе,
одну комнату делим,
и купили в неё холодильник.
не вернёшься ты если
из объятий метели,
я не выброшу наш холодильник.
если я как-то тоже
потеряюсь вне дома,
обещай не терять холодильник.
просто режь ты кулич
не на две единички;
закуси им ты сам,
а потом — в холодильник
что останется после
убери на съеденье годам.
если Бог мне поможет,
вернусь я из комы,
загляну в наш с тобой холодильник.
ничего не оставлю, я
просто порадуюсь,
есть что у нас холодильник.
никакою неправдою,
инсинуацией
наш не возьмут холодильник.
но ты режешь кулич
на одну единичку;
и ешь его сам.
холодильник пустует,
и я убегаю
из дома по тем же следам.
я теряюсь в пурге,
как терялся и ты,
но меня ты не ждёшь.
мы поссорились —
не помиримся —
ничего не поделим больше.
н ноги сточены давно, как твой нож,
и возвращаться уже и не хочется.
оставляй ты себе холодильник.
и живи с ним один в пустой комнате.
твоё Сампо, твой Рог изобилия,
твой кишащий чертями омут.
сны в пятиэтажке на 232. стрелковой дивизии, воронеж, 17.07.2025
мне кажется это не я там умер
кого-то другого разбило в стекло
сверху упала огромная капля
мне кажется это не я заплакал
мне кажется это заплакал клон
а я был укрыт одеялом из пуха
и белыми крыльями ангельских блох
когда я лежал и прямо за мною
завыла сирена огромного горя
мне кажется это заплакал бог
а я перебил всех виверн и драконов
и кажется будто они через сон
кричали и клацали зубы об воздух
но это не я уничтожил их гнёзда
мне кажется их уничтожил он
и я просыпался так долго как кокон
вскрывает армейским ножом мотылëк
когда я проснулся мой дом стал морем
когда я проснулся там были драконы
и битые стëкла посмертных строк
белое море
собака сидит на косточке пляжа
и ловит ртом мячик заката
чтобы он не стучал о стеклянный пол моря
чтобы он не пугал собой мальчика
мальчик глядит на звезду поглощённую
белым как мягкий яичницы круг
и мечтает о том чтобы упасть в горизонт
чтобы больше не слышать звуков
мальчик мечтает уплыть в это море
далеко от плюющихся в спину камней
от автобусных фар глаза полосующих
и пустых остановок где вовсе их нет
мальчик мечтает уплыть в это море
уже прокажённый десяток лет
но машина приехала дверь прогремела
и его забирают забирают домой
и собака моляще скулит ему вслед
потерянный рай
олонецкий хлебный зажëг светлячки;
перед городом он на коленях готовился к пудже.
ласточки бились во все худые концы;
мы кормили птенцов халатностью —
то есть самым живым и нужным.
из сирóт голиковки повыросли
мцыри северной полосы;
«пойдëм покурим, — ты говорил мне, —
посмотрим, как ночь раздевается,
бесстыже кривляясь на мокрый облачный блëр».
небо — бордюр;
мы смотрели в него, как на губы;
бросали окурки, как звонкое серебро,
чтобы закат ещë танцевал для нас.
ветер носил мимо панков
и полуголых школьниц,
и ты говорил, что харам — так одеваться;
хотя за полвека в россии, наверно, забыл,
что такое «харам».
ты говорил, что тебе уже все вещи в мире
не по своим именам,
и лишь небо —
под стать содержанию с формой —
и жена, и путана, и мать…
и вздыхал, как атлант
— полусгорбленно —
и тянулся еë обнять,
и спросил: «ты читаешь ведь, да? умеешь?
прочитай, что написано в звëздах…»
я сощурил глаза до тумана,
протянул пятерню, как иешуа, —
и не убоялся пойти через сад, где
незнанье врастает в воздух.
…вдалеке триколор телебашни,
точно меч михаила, надрезал небесную грудь.
— звëзды просят тебя — возвращайся!
нам в раю без тебя очень грустно.
