Подписаться на Telegram #буквенного сока
Михаил Квадратов // Юлия Маннхерц. «Оккультизм в последние десятилетия Российской империи». Издательство «БиблиоРоссика», 2025
Часть 1. Заметки о книге
Книга научно-популярная, полезная для понимания обстановки в последние десятилетия Российской империи. Здесь представлена обширная библиография; кроме документов из российских крупных архивов есть материалы, у нас в стране недоступные (пособие переведено с английского). Только со временем начинаешь понимать, что это за странные эпизоды из дореволюционной жизни мелькали в советских фильмах. Просто лет сорок назад еще существовали научные консультанты (в отличие от большинства нынешних сериалов), сведущие в истории, а кто-то даже и сам успел пожить до революции. Вышколенные советские подростки удивлялись, как так, неужели процветала такая глупость, как спиритические сеансы, и, мол, правильно, что вместо мракобесия пришла логичная власть материалистов. Хотя всё не так просто. И недотыкомка, появляющаяся во время освящения новой квартиры Передонова, не просто безумная идея Фёдора Сологуба, а маркер психического состояния общества. И отсюда же общение с духами, встречающееся в художественной литературе тех лет. Новое богоискательство на всех социальных уровнях, спиритизм в культуре элитарной, гипнотизм в культуре массовой, сигналы о многочисленных странных происшествиях в «непокойных» домах: «ночью по дому будто сами по себе стали перемещаться ковры, мешки, конские попоны и обувь» (Кстати, подобное возникало и в СССР накануне перестройки: в квартирах неожиданно заводился барабашка, происходил полтергейст, что-то стучало ночью, двигались шкафы и падали табуретки). Все эти странности действительно отражали происходящее в обществе, символизировали отражение тектонических сдвигов. (Как не вспомнить здесь и «девяностые» с их повальной эзотерикой, гороскопами и водой, заряженной через телевизор). Видимо, в сложные переходные периоды мифологическое мышление захватывает общество. Кстати, именно в конце девятнадцатого века загробные сущности были переселены некоторыми учёными в четвертое измерение; ведь именно тогда были открыты неевклидова геометрия и геометрия высших измерений. До сих пор это удобная теория — попробуй, проверь её. В книге Маннхерц осторожно и тщательно продемонстрировано, как оккультизм сопровождал явления, воплотившиеся в 1917 году. И уж лучше бы оставались недотыкомки.
Часть 2. Художественные приложения
«Несмотря на важность оккультизма в жизни отдельных людей и российской печати конца ΧΙΧ века, увлечение современников сверхъестественным либо игнорировалось, либо активно вычеркивалось из исторического повествования. Особенно показателен в этом отношении пример Брюсова. В дневнике и письмах другу Лангу мысли молодого Брюсова об искусстве, о философии и литературе неразрывно переплетались с повествованиями о спиритических сеансах и сексуальных приключениях. Уже первая запись в дневнике задала тон: здесь описывается, как прошел сеанс. В первой записной книжке Брюсов скрупулезно описывает собственную спиритическую деятельность и свой роман с Еленой Масловой, который разворачивается на светских приемах и спиритических собраниях. Брюсов открыто заявляет, что декаданс, спиритуализм и страсть — важные компоненты его художественной программы. В одной из дневниковых записей мы читаем: “Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу их: это декадентство и спиритизм. Да! Что ни говори, ложны они, смешны ли, но они идут вперед, развиваются, и будущее будет принадлежать им, особенно если они найдут достойного вождя. А этим вождем буду я! Да, я! И если у меня будет помощником Елена Андреевна. Если! Мы покорим мир”.
В советских изданиях дневников спиритуализм исчез из повестки. От пары “декадентство и спиритуализм” осталось одно “декадентство”, а роман Брюсова с Еленой Масловой превратился всего лишь в легкий флирт на именинах поэта. И не только в советских изданиях так обращались со спиритуализмом. В английском издании дневников поэта любые упоминания невидимого мира были подвергнуты еще более суровой цензуре. Биографии других известных и уважаемых современников, разделявших спиритуалистические взгляды Брюсова, также подвергались цензуре. К примеру, генерал А. А. Брусилов, герой Первой мировой войны и выдающийся красный командир, верил в реальность общения с потусторонним миром. Хотя эта вера отражена в оригинальной версии его мемуаров 1929 года, она исчезает из последующих советских изданий, а потом — и из английского и французского переводов.
Даже если спиритуалистические убеждения видных деятелей культуры или исторических лиц не отрицались напрямую, они, тем не менее, оставались источником смущения для биографов. В случае химика Бутлерова в биографиях и энциклопедических статьях его интерес к спиритуализму упоминается кратко с некорректной оговоркой: “К счастью, Бутлеров проводил строгую границу между приверженностью к медиумизму и всей своей остальной научной, педагогической и общественной деятельностью”. Такое смущение ученых верованиями тех людей, о которых они пишут, сохраняется по сей день».
Михаил Квадратов // Тимур Нигматуллин. «1916. Волчий кош». Роман. Издательство «Фолиант», 2023
Часть 1. Заметки о книге
Действие романа Тимура Нигматуллина «1916. Волчий кош» происходит в уездном городе Акмолинске (ныне Астана). Напомним, что это время тяжелых боев на фронтах Первой мировой, экономического кризиса и политического напряжения в России и соседних странах. Тогда же активизируются процессы, связанные с национально-освободительными движениями, в частности среди мусульманских народов именно нашей империи. Такие времена периодически принуждают к движению всю социальную накипь. Вот и в романе кого только нет — бомбисты (анархисты они, или эсеры, или еще кто), руководящий ими из Цюриха вождь с партийной кличкой Дед, который не гнушается раздавать своим товарищам заказы на ограбление банков, причем заказы в свою очередь получены от местных крупных промышленников в обмен на оружие для революции. Здесь же, в Акмолинске, скрывается хлыстовская богородица, действуют жандармы, шпионы, пытается писать стихи и ставить спектакли народный поэт. Казаки, солдаты, банды из местных племен, беженцы, спасающиеся на степных окраинах империи. 1916-й — последний год переломного периода, психическое состояние индивидуума погранично, разум отказывается от рационального, пытается опереться на бессознательное. В повествовании, наравне с другими персонажами, присутствуют архетипические существа, и это не вызывает удивления, поскольку сама атмосфера их воссоздает. Или, может, это детские травмы наиболее ярко проявляются у самых забубенных участников общественного прогресса? Книга Нигматуллина — исторический роман о людях, оказавшихся в мясорубке войны, предчувствующих пламя надвигающейся революции. Динамичный сюжет, достоверность этнографических деталей, суровый взгляд на эпоху. Особенно интересен эпилог. Потомки персонажей живут в наше время, и вот, сейчас, лет через сто после происшедшего, выясняется, что всё было совсем наоборот, что честный чабан был зловредным басмачом, а тогдашние преступники — теперь заслуженные революционеры, в честь которых называют улицы. Говорят, такое иногда случается с историческими фактами, и, вообще, история — всего лишь удобный инструмент сиюминутной политики.
Часть 2. Художественные приложения
«— Не успеем. Уходить надо. Смотри!
Со стороны брода в камышах мелькнули красные околыши фуражек. Раздались окрики.
— Я тебе говорю, этот верблюжатник диавол! Столько золота упыреть можа тока он.
— Ну не можа…
Халил свернул бумагу и запихал ее обратно в тряпье.
— Ты до верблюда своего дойдешь? — прищурился Арсен. — Меня они не поймают. Я Ишимом уйду. С бумагой нужно решать.
— Жечь?
Арсен не ответил.
Голоса раздавались уже совсем рядом.
Халил вскочил с места и, подбежав к могиле Асанова, стал рыть землю.
— Ты чего? — обомлел Арсен. — Беги!
— Успею, — не глядя на него, прошептал Халил и, схватив засохший кара-терек, воткнул его в землю. Затем бросил в ямку тряпье с бумагой и закидал землей.
— Под мертвым деревом искать не будут, — выдохнул Халил, — а теперь бежим.
Арсен поймал его за рукав и приложил палец к губам.
— Тихо. Ты сиди. Я сейчас с шумом к реке пойду. Как за мной бросятся, то иди к верблюду и уходи из города. В Джамалеевку не суйся тоже. Могут и туда за тобой прийти. За Хадишу не переживай. Я буду рядом. Ну… — Арсен ухмыльнулся, — начали.
Он резко вскочил и, крича, побежал по камышам в сторону реки.
— Вона! Вона! Держи! — вслед за ним, ломая на ходу ветки тальника, понеслись солдаты. — Не уйдет!
Халил дождался, когда всадники залетят в камыш, побежал к Буре. Тот уже стоял наготове, выплевывая зеленую жвачку.
— Бура, — заскакивая с разбегу на горб верблюда, Халил потрепал его по голове, — давай! Айяяя…
Верблюд покрутил шеей, будто спрашивая, в какую сторону идти, и, не дождавшись ответа, выскочил сквозь заросли камыша к растущим на холме ивам.
— Куды… Вона он! — заорали сзади, и Халил обернулся.
— Не туда. Левее!
Солдаты, зайдя на лошадях в реку, остановились. Повыскакивали с седел, крутя винтовками в разные стороны. Арсена нигде не было видно.
Город уже проснулся. На Казачьем стане бабы стирали белье. Шубинская сопка, загорев от палящего солнца, покрылась желтым цветом. На месте взорванного острога мужики колотили новый. Муэдзин Махмут сидел в ярко-синем халате на минарете, а внизу толпа мусульман собралась и ждала призыв на пятничный намаз.
Халил запустил в карман дорожного камзола руку, чтоб достать кусочек сахара для Буры, и почувствовал, что в кармане лежит еще что-то. Вынул — покрутил в руке оранжевые четки, заправил их на кисть, перехлестнув восьмеркой, и наклонился к Буре, угощая его сахаром.
— Помнишь, что дорог у нас нет? Рыжий борик с одной стороны, красные папахи с другой. Фуражки с третьей. А с четвертой… Айяяя!
Бура, перескочив через кустарник, слетел с холма, и Халил, уже больше не оборачиваясь, погнал его в степь».
Михаил Квадратов // Борис Савинков. «Конь бледный». Репринт оригинального издания. Издательство ARCHIVE PUBLICA, 2025
Часть 1. Заметки о книге
Борис Савинков — руководитель Боевой организации партии эсеров, вроде как связанный с убийствами министра внутренних дел Вячеслава Плеве и Великого Князя Сергея Александровича Романова (1904-1905 годы). А еще довольно близкий друг Зинаиды Гиппиус (сплетни не пересказываем). Какой настоящий литератор пренебрег бы знакомством с участником громких дел 😊 Вот и был написан по дневниковым записям «Конь бледный». Конечно, Савинковым, но не без помощи Гиппиус. Показатель художественного участия Савенкова — нескольких успешных книг, изданных им впоследствии. Повесть «Конь бледный» была опубликована в 1909 году в журнале «Русская мысль» и вызвала большой резонанс. Гиппиус придумала новому автору и псевдоним — В. Ропшин (в Ропше убили императора Петра III). Товарищи по партии, честно говоря, не обрадовались публикации произведения — революционеры в нем выведены не самыми приятными персонажами; надо сказать, что положительных героев в тексте нет вовсе. В интеллигентных кругах повесть обсуждали (тема болезненная, притягательная); чувствительные люди того времени поддерживали радикальных социалистов, время стояло переломное: и верхи, и низы толкали ситуацию к общественной катастрофе. «“Мне смешны мои судьи, смешны их строгие приговоры. Кто придет ко мне и с верою скажет: „Убить нельзя, не убий?“ Кто осмелится бросить камень? Нету грани, нету различия. Почему для идеи убить — хорошо, для отечества — нужно, для себя — невозможно?” Так рассуждает Жорж по умерщвлении мужа своей возлюбленной Елены. Раньше он, наоборот, очень тщательно разбирался между моралью убийства политического и уголовного. Но после частного преступления обе морали сливаются для него в одну, определяющим моментом которой становится — субъективное хотение. Покуда хотел — потуда убивал. Разонравилось, не хочу убивать, — значит, довольно быть “мастером красного цеха”. Понравится опять, — опять убью» (А.В. Амфитеатров, 1909). Да и люди, за счастье которых борется главный герой, для него тоже мало что значат: «Пусть повесят Ваню и Федора. Генерал-губернатор все-таки будет убит. Я так хочу. Я встаю. Внизу на площади, под окном, копошатся люди — черные муравьи. Каждый занят своей заботой, мелкой злобой дня. Я презираю их. И не прав ли, в сущности, Федор: “Бомбой бы их всех, безусловно”». Через несколько десятков лет (и если бы история пошла другим путем) такие литературные персонажи (и их прототипы) подверглись бы пристальному психоанализу, а то и просто вызвали появление едких комментариев психиатров. Повесть подробно разобрана филологами; отмечается, что она фрагментарна и слегка хаотична; кроме того, почти всё повествование — монолог Жоржа, и нет глубокой проработки второстепенных действующих лиц. Текст, впрочем, получился пронзительный, его главная ценность не в стиле, а в беспощадной честности. Перекликается с Достоевским («Бесы»), Камю («Посторонний», «Калигула»). Вопросы цели и средств, оправдания насилия, личной ответственности подняты так, что остаются актуальными и сегодня.
Часть 2. Художественные приложения
«Ваня барин: мягкая шляпа, светлый галстук, серый пиджак. У него по-прежнему вьются кудри, блестят задумчивые глаза. Он говорит:
— Жалко Федора, Жоржик.
— Да, жалко.
Он улыбается грустно:
— Да ведь тебе не Федора жалко.
— Как не Федора, Ваня?
— Ты, ведь, думаешь: товарища потерял. Ведь, так? Скажи, так?
— Конечно.
— Ты думаешь: вот жил на свете революционер, настоящий революционер, бесстрашный… А теперь его нет. И еще думаешь: трудно, — как быть без него?
— Конечно.
— Вот видишь… А про Федора ты забыл. Не жаль тебе Федора.
На бульваре играет военный оркестр. Воскресенье. В красных рубахах, с гармониками в руках бродят мастеровые. Говор и смех.
Ваня говорит:
— Слушай, я вот все о Федоре думал. Для меня, ведь, он не только товарищ, не только революционер … Ты подумай, что он чувствовал там за дровами? Стрелял и знал, каждою каплею крови знал: смерть. Сколько времени он в глаза ее видел?
— Жоржик, не то. Я не про то. Ну, конечно, не испугался… А знаешь ли ты его муку? Знаешь ли муку, когда он раненый бился? Когда темнело в глазах и жизнь догорала? Ты не думал о нем?
И я отвечаю:
— Нет, Ваня, не думал.
Он шепчет:
— Значит, ты и его не любил .. .
Тогда я говорю:
— Федор умер… Ты лучше вот что скажи: идти ли нам во дворец?
— Идти во дворец?
— Да.
— Это как?
— Ну, взорвать весь дворец.
— А люди?
— Какие люди?
— Да семья его, дети.
— Вот ты о чем… Пустяки: им туда и дорога…
Ваня примолк.
— Жорж.
— Что?
— Я не согласен.
— Что не согласен?
— Идти во дворец.
— Что за вздор?.. Почему?
— Я не согласен убивать детей.
И потом говорит, волнуясь:
— Нет, Жорж, послушай меня: не делай этого, нет. Как можешь ты это взять на себя? Кто дал тебе право? Кто позволил тебе?
Я холодно говорю:
— Я сам позволил себе.
— Ты?
— Да, я.
Он всем телом дрожит.
— Жорж, дети…
— Пусть дети.
— Жорж, а Христос?
— При чем тут Христос?
— Жорж, помнишь: “Я пришел во имя Отца моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете”.
— К чему, Ваня, тексты?
Он качает головой.
— Да, ни к чему…
Мы оба долго молчим. Наконец, я говорю:
— Ну, ладно… Будем на улице ждать.
Он весь светлеет улыбкой. Тогда я спрашиваю его:
— Ты, может быть, думаешь, я ради текстов?
— Нет, что ты, Жорж?
— Я решил: так риска меньше.
— Конечно, меньше, конечно… И вот увидишь: будет удача. Услышит Господь моления наши.
Я ухожу. Мне досадно: а всё-таки не лучше ли во дворец?»
