Михаил Квадратов // Олег Стрижак. «Мальчик». Роман. Издательство «Городец», 2021
Часть 1. Заметки о книге
Роман начат в начале восьмидесятых, издан в 1993-м; в сутолоке и толкотне девяностых был замечен, но только профессионалами, до широкого читателя не дошёл; переиздан в 2021-м, когда читатель уже устал или что-то ещё. И это не тот удобный роман, пролистав который до конца, получишь ответы на насущные вопросы «а в конце поженятся?» и «кто убийца?». Здесь такого рода ответы могут оказаться где-нибудь в начале или промелькнут незаметно в середине. Главный герой — Сергей Владимирович –оцкий, писатель, из тех, что несколько десятилетий спустя будут называть «блестящие шестидесятники, которым всё удавалось». Настоящий мужчина — почти сирота, десантник в прошлом, состоятельный бонвиван в настоящем, прозаик, игрок, выпивоха. Знает, где напечатать книгу и куда предложить сценарий для фильма или спектакля. Его жены — дочери генералов, любовницы — любовницы главных режиссёров. Но судьба наказывает — и всё рассыпается. Пружина разжимается. И есть Мальчик, драматург и рабочий сцены, пружина сжатая. Тоже из шестидесятников, просто по времени проживания, но его жизнь тяжела, хотя таинственна. Всё-таки эти двое, видимо, являются субличностями одной персоны, противоположностями, которые со временем обязаны аннигилировать. Поэтому и отношения у них непростые, избиения до полусмерти, убийство одного другим, хотя об этом не говорится прямым текстом, как не говорится и много чего другого: читатель кое-что может придумать себе сам, если захочет. Ещё есть историософская глава, самая важная, связующая/разъединяющая, пароль «свой/чужой», как для персонажей, так и для читателя. Это солилоквия — речь актёра, обращённая к самому себе и которую на сцене якобы не слышат другие персонажи. Здесь Сергея Владимировича держат за пустое место. Но его это и не трогает. «Я был весел, изведав уже вкус элитарности, избранности <…> много ли беды в том, что я не прочту какую-то пьесу, если моё назначение просто писать». Мальчик же с младых ногтей укоренён в глубоком, сложные и важные темы ему доступны и близки. Вставная глава — Петербург и его великие. Умный, захватывающий и непонятный без энциклопедии или специального образования разговор. Но загадочно беседовать могут и, скажем, опытные патологоанатомы. Или кто-то ещё. Звуки и отдельные слова будут действовать на нас психоделически, по принципу работы машины сновидений Берроуза и Гайсина, стробоскопа, источника мерцающих магических пятен. И, если опять вернуться к образам патологоанатомов, не присутствующих в романе, сцены умирания в больнице — тоже своеобразный пароль, символ взаимоуничтожения субличностей. Нелинейный сюжет, двойничество и распад личности: всё как в жизни. Предназначенный избранным, блестяще написанный роман на самом деле близок и не очень подготовленному читателю. Как и всё настоящее.
Часть 2. Художественные приложения
«Издали я любовался этой женщиной уже долгое время. Её худоба, печальность, вызывающая некрасивость, презрительность, ироничная злость: всё виделось мне прелестным. Женщины с искрою злости, как и женщины в печали, притягивали меня, женственная злость всегда вдохновляет (а печаль сулит благодарную нежность); и плевать я хотел на холёных, витринных красавиц, все они мелочно глупы; и юные девочки не занимали меня, от них детским мылом и возрастной глупостью несёт за версту. Вкус любви, в который входил я в ту пору, манил к неизвестному; я хотел уже было влюбиться в ту женщину, мне недоставало лишь молчаливого её позволения: я вышел из лет, когда с удовольствием мучатся неразделённой любовью. И в то утро конца октября, войдя в пасмурную, согретую приятным, низким светом настольной лампы комнату, я почувствовал в улыбке хозяйки, в звучании хрипловатого её голоса, что она действительно рада мне. Мы закурили; приятно курить в серый час утра с женщиной, которая тебя привлекает; чистое удовольствие слушать её умный, с изящной злостью, ироничный разговор, её мягкую, пленительную картавость, что так причудливо окрашивает ядовитую иронию городских и редакционных сплетен, и я длил удовольствие, глядя на её загорелые, уже побледневшие в ленинградской осени руки, наблюдая в ней высшее проявление женственности, когда женщина не заботится, чтобы что-то украсить или утаить в своей внешности, и предполагает, что её достоинства много весомей незначащих пустяков; в то, холодное, утро на ней был крайне модный вязаный балахон, который ничуть не скрывал её гибкого и худого тела и, напротив, являл его почти с непозволительной чувственностью. Я увидел, что и я ныне нравлюсь ей… и я придвинул к себе четвёртую полосу, вынимая золотое перо. Хвалебную рецензию на третье издание моей книги смастерил посредственный ленинградский литератор: сочинитель забытых повестей, в возрасте, достойном соболезнования, и с именем, убедительным лишь для редактора Газеты; когда я условился в редакции о рецензии, я сам просил литератора об услуге, рассудив, что четвертной гонорара и последняя возможность напомнить читателям, что он ещё жив, литератору не помешают, и даже выставил ему литр, который мы тут же и выпили (к властителям дум я обращаться не захотел. Властители пишут такие вещи очень неохотно, они думают о вечности, о семнадцатом томе посмертных своих собраний, куда войдёт и переписка с литфондом, и пишут рецензии о младших товарищах по перу крайне долго и крайне плохо, и болезненно переносят, когда их в чем-либо исправляют. К властителям я ходить с челобитьем не захотел); и литератор мой насочинял!..
Три абзаца я вымарал без раздумий. Затем вылетели хвост, зачин и кусок из середины. Может быть, литра на двоих было много, думал с неудовольствием я, и литератор мой чего-нибудь недопонял? Литератор средней руки похваливал меня так, словно я был тупое дитя, выучившее стишок Любит лётчик пулемёт и прочитавшее его с табуретки гостям; ещё несколько фраз я выправил с ходу, и задумался сумрачно: нужно было срочно (и тонко) исправить испорченную литератором рецензию текстом решительным и изящным; я весьма ценил изящество формулировок, когда речь шла о моём творчестве…
В четверть часа всё было исправлено; смущало меня лишь то, что все двести, даже триста строк приходилось переливать: не выйдет ли неприятностей в наборном цехе; я сегодня дежурю, лениво сказала она, перельют! что там?.. и гибким движением потянулась ко мне, всем гибким, прелестным телом, ничего страшного, мягко картавя, читая внимательно и очень быстро мои вставки и вычерки, можно правку принять, запах её волос, духи её нежным стоном прошли во мне, дверь!.. мягко картавя, проговорила она, прерывая мою жадность, и в голосе звучал смех. Коснулась моих губ волосами она не умышленно, читая мои вычерки, и то, что она не уступила моей ласке, грубой, а с тайной насмешливостью пошла ей навстречу, с трудом дотянулся я до ключа, всё переменило: женщина, не которую выбирают, а которая избирает сама, уже я стал её капризом, а не она моим. В дверь постучали. Губами я чувствовал её медленную улыбку…»
Михаил Квадратов // Алексей Варламов. «Мысленный волк». Роман. Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2023
Часть 1. Заметки о книге
Роман «Мысленный волк» вышел больше десяти лет назад. Его несколько раз переиздавали; нынешнее издание, похоже, оказалось весьма актуальным. Важный факт: перу Алексея Варламова принадлежит несколько выпусков из серии «Жизнь замечательных людей» (замечательных не в нынешнем восторженном, а в старом значении — достойный особого внимания). Михаил Пришвин, Александр Грин, Григорий Распутин, Василий Розанов. Все они действуют и в романе. Без глубокого изучения биографического материала повествования не получилось бы. Есть здесь и персонажи второстепенные, но только для сюжета, не для Серебряного века. Эти исторические фигуры иногда присутствуют в книге под зашифрованными именами, однако легко узнаваемы. Конечно же, книга — не сумма населяющих ее личностей, так же как и общая картина не равна отдельным её частям. Ведь и мировая история складывается не из записей в трудовых книжках участников событий, описанных в официальных глянцевых комиксах. Официальная религия, богостроительство, коллективное бессознательное, мифологическое мышление, овладевающее населением в периоды исторических сломов. А ведь на некоторых отрезках исторического времени иного и нет. Тем более когда это период 1914–1918 годов. Механическое против природного, вожди и толпы, раскольники и сектанты. «Здесь нельзя было ничего трогать и пытаться менять. Ничего». Тронули. В романе присутствует и по-настоящему мистическое: образ мысленного волка (из Иоанна Богослова) и его разнообразные воплощения. Черты волка присущи сразу нескольким героям книги, целым историческим сообществам. «Да если хотите знать, этот волк в каждом из нас сидит». Существа, мелькающие в глухом лесу, и нелюди среди людей, отличий нет. Явь не отличить от нави, всё перемешано. Реализм, из которого не вычеркнуть мистическое, являющееся его неотъемлемой частью. Кроме того, и это редкость и ценность, книга создана в традиции русского классического романа. Тщательно выписаны главные герои, персонажи как существовавшие, так и придуманные. Мастерски показаны человеческие отношения, любовь и вражда. Девушка Ульяна, символ России тех лет, связывающая своей трагической судьбою персонажей исторических. И главный герой — Россия, явление само по себе символическое и глубоко архетипическое. «Знаете, что самое страшное в русском человеке? Шаткость. Вы поглядите, как вас самого шарахает».
Часть 2. Художественные приложения
«Что-то звонко хрустнуло и как будто упало в лесу. Тот, кто целовал ее, поднял голову, прислушался и вдруг сорвался и стремительно скрылся в темноте среди деревьев. Женщина могла поклясться, что он не просто пропал, но превратился то ли в зверя, то ли в птицу. Она даже видела момент этого превращения, видела, как Легкобытов опустился на четвереньки и, припадая на стертую ногу, поскакал с ружьем на спине, и ей стало жутко. Злобный черный лес, полный страшных звуков, окружал поляну с невообразимо высоким стогом и жмущуюся к нему Веру Константиновну. Что-то омерзительно мягкое пробежало по ее телу. Мышь! Еще одна! Вера Константиновна хотела закричать, но мышей оказалось невероятное множество — маленьких, теплых, пищащих, они бежали по ней, по животу, груди, запутывались в ее прекрасных волнистых волосах, лезли в уши, в рот…
— Па… Павел Ма… Пав… — бессильно пропищала она.
Звуков стало еще больше — в лесу что-то трещало, вращалось, хрустело, шумело, а луна, уже поднявшаяся до высшей точки небесного пути, оказалась окружена сияющим нимбом. Нимб расширялся, охватив всю местность, и Веру Константиновну пронзил стыд. Она как будто увидела себя сверху — окруженную мышами, полуголую, с распущенными волосами, униженную, брошенную любовником, сидящую в несчастном развороченном, остро пахнущем сухом стожке посреди какой-то бухары, о чем завтра узнает и догадается, вычислит вся округа и напишут газеты и иллюстрированные журналы. Ей захотелось спрятаться, но лунный свет был таким сильным, таким пронизывающим, что укрыться от него было негде.
Он высветил ее всю, выставив на позор перед землей и небом, а потом луна начала стремительно падать и за несколько минут на глазах у Веры Константиновны скрылась за горизонтом, но очень близко, точно упала за лесом, и где-то там, недалеко от Высоких Горбунков, образовался страшный провал. Тут же сделалось темно, как не было от сотворения мира. Вера Константиновна подумала, что теперь уж точно надо срочно проснуться, но сделать это никак не удавалось.
Так жутко ей не бывало никогда. Ночная птица бесшумно пролетела над головой, задев крылом ее волосы. Большие бабочки и летучие мыши кружили около лица и лезли в глаза и нос. Поднялся ветер, с каждой минутой он становился все сильнее, точно собирался гонять по чистому черному небу стаю звезд, и в ужасных, гулких завываниях небесного ветра Вере Константиновне почудилось нечто похожее на волчий вой. Ветер нырял и взметался, закручивался в воронки, куда попадали сухие ветки, трава, лягушки, мыши, ужи, ежи, жуки, и все они вращались в страшном танце, ветер затягивал и ее саму, хватал за волосы, за плечи, нимало не церемонясь, он пробирался внутрь ее тела, и она вцепилась ногтями в землю, в корни трав, чтобы не унестись в гибельную высь, в развернутое небо, где вдруг показалось что-то похожее на громадное сито».
Михаил Квадратов // Владимир Шаров «Будьте как дети». Роман. Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2017
Часть 1. Заметки о книге
Роман появился в 2009 году, в сетевых отзывах его до сих пор проклинают: похоже, что и здесь у Владимира Шарова всё по-настоящему. Книги Шарова можно условно оценивать по шкалам «ирония» и «глубокая печаль» (кроме других важных осей координат). Этот роман — конечно, больше «печаль». Как обычно, пересказать книгу невозможно, можно только сказать, что сюжетные линии выписаны прекрасно. Утопия, фантасмагория. Идея о детях как избранном народе, созревшая в мозгу умирающего Ульянова. Мысль Троцкого использовать северный детский народ энцев для похода на белополяков через болота. Главная утопия — «будьте как дети». Фраза из Евангелия от Матфея (18:3) «будьте как дети, ибо их есть Царство Небесное» — одна из ключевых в христианстве, и её толкование многогранно. В романе она рассматривается с гностической точки зрения. «Большевистский проект» — попытка восстания против Демиурга. Герои-большевики видят мир как гностическую тюрьму, созданную злым творцом, и стремятся её разрушить, чтобы освободить божественную искру, заключённую в человеке. Они понимают заповедь о детях не как метафору о качествах души, а буквально. «Прежний взрослый Ленин должен был умереть, быть зарыт в землю, чтобы мог воскреснуть, народиться новый Ленин. Ленин-дитя, который и поведет их в Святую землю». Стать как дети — значит, уничтожить в себе взрослое. «Спасение через грех» — одна из идей романа, нисходящая к радикальным сектам. Чтобы разрушить творение злого Демиурга, нужно совершить как можно больше зла. Большевистский террор предстает как сакральный акт: убийства «помогают» человечеству избавиться от пут материи. А чтобы спастись, нужно вернуться в состояние младенчества, невинности. Вся история XX века — это мучительная попытка человечества стать детьми. Центральный персонаж Дуся — символ, объект культа для главных героев, невинный младенец в теле взрослой женщины, ключ, который откроет врата в Царство Небесное. Она же и главная жертва гностической утопии. Её лишили нормальной человеческой жизни, любви, материнства. Во многом Дуся — метафора России, над которой ставят эксперименты, пытаясь создать «нового человека». «Когда первые из коммунаров ступили на идущую прямо в Иерусалим лунную дорожку, специально расстеленную для них Господом, она, словно непрочный плетёный настил, прогнулась, по ней прошла рябь, и толпа замерла, однако Полуэктов начал молиться ещё истовей, ещё громче и яростней, и дорожка, будто испугавшись Божьего гнева, выровнялась, сделалась по-старому гладкой».
Часть 2. Художественные приложения
«Кстати, свекровь, старая княгиня Игренева, была первой, кто предсказал Дусе, что однажды она примет постриг. Разговор зашел зимой восемнадцатого года. Они тогда жили в семидесяти верстах от их бывшего имения в деревне Густинино, на границе Псковской губернии и Эстляндского края. Дом был довольно большой — два соединенных вместе пятистенка, и благодаря своей величине, а главное, конечно, хозяйке, быстро сделался странноприимным. Здесь останавливались и те, кто бежал из Москвы, Петрограда на запад, в Эстонию, Латвию, и богомольцы, направляющиеся в Печерский монастырь. Потом, в эмиграции, его многие помянут добром.
После перенесенного осенью тифа Игренева почти обезножила и вставала с трудом. Рядом Дуся возилась с детьми, стирала, убирала, а княгиня, лежа в закутке рядом с печкой, в театральный бинокль следила за горшком с кашей, которая всё не подходила. Печь была плохая, без толку жгла кучу дров, пшенка варилась в ней по два часа. Игренева попала во псковское захолустье совсем молоденькой, и без Петербурга, без тамошних театров и балов, главное же, без подруг поначалу тосковала, частенько даже плакала. К счастью, Господь наделил ее деятельным, живым нравом, и скоро она нашла себе занятие: стала ставить любительские спектакли, по большей части из германской и скандинавской истории, которой увлекался еще ее отец, потомок тевтонского рыцаря. На сцене под музыку Вагнера на кострах сгорали погребальные ладьи, ветер развеивал пепел, и в наплывающих с севера туманах исчезало, тонуло всё и вся, так что никто уже не знал, куда плыть, где берег, а где открытое море.
Каша жила сама по себе, как человек: то глубоко вздыхала, то что-то в ней гулко и утробно бухало, пары, по мере того как она поспевала, поднимавшиеся гуще и гуще, пары, подсвеченные снизу мягким бархатным тлением угольев, были сказочны и таинственны, не хуже тех, что когда-то во Пскове устраивал местный провизор и химик-любитель Иванов. Как она с ним ни ругалась, Иванов, войдя в раж, готов был пускать на сцену свой фреон и еще какой-то безобидный газ хоть каждую минуту — тем более что и публика была в восторге, — а ей всё не удавалось его убедить, что эти эффекты нужны для финала, а так только мешают действию. Особенно обижались на Иванова актеры: и вправду, кому понравится, если в самый напряженный момент, когда в муках заламываешь руки, или, того хуже, от тех же неизбывных мук готов расстаться с жизнью, вдруг из будки появляются подсвеченные софитами клубы пара, и в белой пелене, будто ничего и не было, скрывается сцена, декорации и ты со своими страданиями.
Каша фыркала, урчала, глухо, довольно, как будто она сама себя ела и ела досыта. Дуся знала, что княгиня любит посмеяться над тем, что раньше у нее был свой театр, публика и овации зала, а теперь вот — печь и горшок, и всё равно, пока каша поспевала, наверное, потому, что давно уже, как и другие, была непоправимо, вечно голодна, следила за ней не отрываясь.
Иногда кто-нибудь из пробиравшихся на запад стучал к ним в дверь, эту картину — княгиню, наблюдающую в театральный бинокль за поспевающей кашей, — видели многие, и вот Игренева, чтобы не выглядеть вовсе сумасшедшей, каждому объясняла, что еще нянька — по матери таборная цыганка — выучила ее гадать по угольям и по поднимающимся над горшком парам».
