Михаил Квадратов // Сергей Носов. «Колокольчики Достоевского. Записки сумасшедшего литературоведа». Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2025
Часть 1. Заметки о книге
Главный герой романа Сергея Носова общается с психиатром посредством писем. Себя же считает романом «Преступление и наказание». Совсем даже и не великим полководцем. «Я остаюсь человеком, две руки, на каждой по пять пальцев, у меня конкретное Ф.И.О., уникальные данные паспорта, пользуюсь ложкой и зубной щеткой, способен общаться с людьми, брат-близнец меня навещает, и вместе с тем я безусловно оно, то самое — “Преступление и наказание” Федора Михайловича Достоевского. Роман, но не только роман. Еще идея романа». И ему довольно удобно роман исследовать, ведь нет ничего ближе, это его душа и тело. А еще для изучения великого текста есть богатый инструментарий: «…у меня есть брат-близнец, он сочинительствует, небезуспешно, член союзов и ассоциаций и т. п., навещает меня, недавно (с Вашего разрешения) книги принес, Гроссмана, Шкловского, Бахтина, спасибо, что допустили. В некоторых точках наши литературные интересы пересекаются. Одна из них — Достоевский. Мой брат не филолог, не историк, как беллетрист он ощущает мое влияние». А еще есть наблюдающий психиатр Евгения Львовна, доктор медицинских наук. И сменившая ее на посту сестра-близнец Кира Степановна, кандидат медицинских наук. Куда же Достоевский без двойников. «Свидригайлов и Раскольников — двойники, об этом не писал только ленивый. Также общее место, что роман кишит двойниками». Существуют в романе и неантропоморфные персонажи — случай, Петербург. Конечно, внутри есть и сам автор (повествователь), и читатель. Да, читатель тоже всегда там, внутри, и он становится участником действия. И, важно заметить, пособником Раскольникова. Вообще, чувствуют ли персонажи присутствие читателя? А давит ли на них автор по ходу действия? Роман — «это, конечно, для тех, кто не просто глядит, но вглядывается». Вот анализируется текст журнальный и текст канонический, прослеживается, как медленно и постепенно воплощается Раскольников. И почему большую часть мы узнаем про него уже в Эпилоге?
Сумасшедшим литературоведом прослеживаются мелкие и тонкие детали и связи, которые законным исследователям, мчащимся на полном ходу, незаметны, например, заметны уже даже не пары, а тройки персонажей, родство условное и приблизительное, не только физическое, но и духовное. Долги Достоевского — и его собственный поход к ростовщику, «на пробу». И что не так, и что этак у Порфирия Петровича. И еще про левшей, и про привидения, и про кошмары, и про глаза из темноты. Про родственные связи, безотцовщину, проституцию, была ли беременна убиенная Лизавета и про вычеркнутые сцены секса в окончательном варианте. В суровое время «Преступление и наказание» изучали специальные институты, существовало мнение, что духовное важно для построения добротного общества. Здоровые литературоведы остались, и, судя по их немногочисленным отзывам, книга не слишком удалась, ведь это поле сакрально и оно — не место для вторжения всего лишь выпускника Литературного института, инженера по первому образованию. Но это долгий и занудный спор: кто имеет право присматривать за персонажами.
Часть 2. Художественные приложения
«У меня есть еретическая гипотеза. Проверить ее при нынешних обстоятельствах не могу, но Вам дарю, будет досуг — проверяйте.
Известно, многим не нравится Достоевский. Так вот он не нравится тем, кто не подвержен гипнозу.
Писатель Григорович был, по-видимому, высокогипнабельной личностью. Некрасов — пожалуй, подвергался гипнозу в меньшей степени. Белинский — еще хуже, хотя и не без того все-таки…
Бунина и особенно Набокова отличала низкая гипнабельность.
Набоков просто не слышал Достоевского. Случай, когда мимо ушей.
Посмотрите, какой был дебют!.. Знает ли мировая литература что-нибудь подобное вот такому успеху первого выступления в прозе?.. Молодой Достоевский только закончил “Бедные люди”, буквально точку поставил, вышел из своей комнаты с рукописью в руках и стал читать Григоровичу, с которым снимали они две комнаты на двоих, а тот давай рыдать от восторга!.. История известная. Сразу оба к Некрасову, посреди ночи!.. А потом уже и Белинский возликовал!.. Ну и так далее, стремительно!.. Вы это знаете… Да так и пошло всё, так и пошло…
Вы можете возразить: Белинскому “Двойник” не понравился. Да мало ли кому что не нравилось! Многим не нравилось многое, но была “Двойника” читка, по-нашему — квартирник, и тот же Белинский — ну просто полный восторг!.. а уж это потом… когда чары прошли…
Кстати, когда в “Русском вестнике” вышло только начало “Преступления”, Достоевский стал выступать с публичными читками, и знаете, что выбирал? — встречу Раскольникова с Мармеладовым, вторую главу. Полагаю, не один Раскольников подвергался гипнозу со стороны пьяного проповедника, но и вся реальная публика вне пространства художественного вымысла подчинялась Достоевским-чтецом эмпатической интервенции Мармеладова.
Вспомним Пушкинскую речь — невероятный триумф на закате жизни. Достоевский один из многих, кто выступал тогда в Благородном собрании. Но нечто неслыханное, невозможное случилось на его выступлении. Публика впала в экстаз. Люди в обморок падали от восторга. Двое точно лишились чувств. Ладно бы один, был бы случай, эксцесс, но двое! — известны их имена, а может, их больше было, кто знает. Выбегали на сцену, лишь бы коснуться рукой. Плакал Тургенев, упомянутый в речи… Грандиозные чествования Пушкина — действительно грандиозные, — собственно и запомнились выступлением Достоевского. А через месяц читали в его же “Дневнике писателя” и не совсем понимали, что же в нем такого, при всех достоинствах, чтобы плакать, кидаться в объятия друг друга, грохаться в обморок…
Может, действительно установки давал… или как вы называете это… “Смирись, гордый человек…” А я вот в зале сижу, я и не знаю, что я гордый, что гордый я человек… и вдруг мне “на ты”… вернее, ему, который во мне… это же он не мне, а тому, который во мне… чтобы он, значит, во мне смирился… или не так?..
В “Преступлении и наказании” прямых обращений нет. Субъективно Ваш покорный слуга ощущает себя достаточно цельным объектом. И все же не могу освободиться от ощущения: “Преступление и наказание” — многосерийная сессия особого гипноза».
Михаил Квадратов // Сергей Иванов. «Блаженные похабы. Культурная история юродства». Издательство Corpus, 2024
Часть 1. Заметки о книге
Теоретическим обоснованием юродства стали слова апостола Павла в Первом послании к коринфянам, глава 4: «Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии». Здесь противопоставляется мудрость мирская и духовная мудрость во Христе. «В этой книге юродивым будет именоваться человек, или, вернее, персонаж, про которого окружающие считают, будто он публично симулирует сумасшествие, прикидывается дураком или шокирует окружающих нарочитой разнузданностью. Но это определение необходимо еще сузить: разного рода экстравагантность может быть названа юродством лишь в том случае, если ее свидетели усматривают за ней не просто душевное здоровье или сугубую нравственность, а еще и некую особую мотивацию, отсылку к иной реальности. В контексте православной культуры эта реальность — божественная…». В книге подробно показаны истоки явления, его историческое развитие, прослежено влияние юродивых на религиозную жизнь. Книга Сергея Иванова — одна из самых обширных монографий по теме; ровно третья часть книги — указатель источников (тысяча с третью ссылок и комментариев, более тысячи единиц архивных и литературных источников). Большей частью исследовано «византийское юродство». Выявляется связь с ветхозаветными пророками, показано влияние греческого кинизма. Собрана информация о первых христианских отшельниках и монахах, появлению юродивых среди них на территории Византии, Сирии, Египта, Эфиопии. Показан переход новой религии в статус государственной, и вот уже Трулльский собор 692 года много чего запрещает, усиливается подозрение к юродству. К 10 веку — новый подъем юродства. «Но теперь отношение общества к святости было уже иным. <…> …святыми все чаще становились люди из состоятельных семей, деятельные и предприимчивые, щедрые жертвователи, рачительные хозяева. Разумеется, в такой компании юродивый выглядел более странно, чем среди пламенных аскетов, пустынников, <…>, странников и добровольных нищих, коими полнился ранневизантийский синаксарь. Поэтому и сам юродивый в его “втором издании” ведет себя не в пример смирнее своих предшественников». В России первые упоминания о юродивых датируются примерно 13 веком. «Юродство как институт сложилось на Руси одновременно с самодержавием, и это не случайное совпадение. Видимо, “похабы” воспринимались обществом, помимо прочего, как форма божественного контроля за властью. Тесные, пусть и двусмысленные, отношения русских юродивых со светскими властителями — отличительная черта “похабов” в сравнении с их византийскими предшественниками». Но духовная традиция, конечно, сохранялась.
Часть 2. Художественные приложения
«“Юродствование” есть очень важная черта современного русского культурного кода. Это уже имеет отношение не к религии, а к хабитусу поведения. Скажем, всякий русский читатель безошибочно угадывает “юродствование” в авторской позиции Василия Розанова. Ближе к современности — “юродствующий” стиль Алексея Лосева (Есаулов И. А., 1998).
Однако не следует абсолютизировать “русский” характер юродствования. Его ничуть не меньше, например, у Фридриха Ницше:
Совершенно необходимо, чтобы я был понят превратно, более того, я должен добиться, чтобы меня истолковывали в дурную сторону и презирали. То, что с этого должны начать мои “ближайшие” родственники, я понял прошедшим летом и осенью, и меня наполнило божественное сознание того, что именно так я оказываюсь на своем пути.
Сегодня юродством с готовностью объявляют всякую странность. Но подобное расширение понятия представляется контрпродуктивным: юродство нельзя свести ни к шутовству, ни к эпатажу, ни к гаерству. Так, крайне неудачны попытки приписать “юродство” Даниилу Хармсу (Гладких Н. В., 2001): к лирическому герою Хармса гадость окружающего мира совершенно не прилипает — он, в сущности, чистюля, тогда как юродивый должен быть внешне еще “гаже” окружающего гадкого мира. Весьма многочисленны попытки объявить “юродивым” Венедикта Ерофеева (Липовецкий М., 1992). Но ведь сутью ерофеевского мироощущения является беспафосность, принципиальное отрицание Абсолюта. “Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщее малодушие, — восклицает его герой. — Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам!” Нельзя себе представить более яростного отвержения юродского подхода к жизни, чем эти слова героя “Москвы — Петушков”.
Разговоры же о “постмодернистском” характере юродства вообще — выдают непонимание обоих этих феноменов: постмодернизм характеризуется сущностным, глобальным размыванием основ бытия, тотальной гибелью смыслов при некотором сохранении поверхностной текстовой благопристойности. С юродством все ровно наоборот: поверхностная развинченность прикрывает ослепительное сияние единственно возможного Смысла. Так что сходство постмодернистской провокации с провокацией юродской — кажущееся».
Михаил Квадратов // Сергей Беляков. «Николай Заболоцкий. Разрушение мифа». Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2026
Часть 1. Заметки о книге
К счастью, перед нами книга не о разрушении мифа в полном смысле. Скорее, нам предоставлена подробная биография поэта, на основании которой читатель может создать собственный миф. Зачастую образ Заболоцкого заострен, утрирован: в некоторых публикациях Николай Заболоцкий — борец против несправедливого строя, в других — певец природы и колхозного уклада. Или: вот он сначала один, а после лагеря сделался другой, какой-то из них ненастоящий. Сергею Белякову удалось пройти срединным путем, так обычно получается вернее. При написании книги было использовано немало источников (в библиографии — около 80 наименований, в книге — около 400 примечаний). Вот воспоминания коллег по Союзу писателей времен его возвращения из лагеря и встраивания в литературный процесс, а вот литература, появившаяся на Западе или изданная уже после перестройки, скажем, книга Никиты Заболоцкого, его сына. Несомненно, ткань повествования у Белякова в некоторых местах выглядит шершавой, искрит, поскольку сталкиваются две идеологии. Биография действительно полная, мозаика сложена из многого. Пересказывать бессмысленно, можно только посоветовать прочесть. Кто-то, конечно, хмыкнет — он всё это и так давно знал. Кто-то откроет для себя новое, например, провинциальное детство Заболоцкого и начало стихописания (с чего это вдруг начал? нейроотличие или травма?) Кому-то интересна переписка с Циолковским. Или вот Заболоцкий и гностицизм: Беляков написал об этом, скорее всего, одним из первых, я когда-то давно его статью прочитал, когда еще гностицизмом интересовался. А еще деспотичность Заболоцкого, возможное неуважение к женщинам, аполитичность, слишком строгое отношение к работе и к себе, ну зачем такое поэту, больше раздолбайства, пожалуйста. Заболоцкий — человек дисциплины и большой работоспособности, может, и с обэриутами из-за этого не всё получилось, но зато потом это качество помогло ему выжить при допросах, в лагере и в ссылке. В общем, кто мешает читателю из богатой и несчастливой биографии поэта выбрать нужное, остальное забыть или обругать книгу в отзывах и рецензиях?.. Ведь кое-кто создаёт себе представление о стихосложении как о занятиях и свойствах пишущего, совсем не о ткани поэзии, а иногда — вообще как об упаковке материала или бирке с торговым знаком. И совсем не о том, что там за жизнью и вообще за словами.
Часть 2. Художественные приложения
«В следующем, 1936-м, Чиковани и Заболоцкий встретились в Минске, на пленуме Правления Союза писателей. Русский и грузинский поэт пришли в гостиничный номер к украинскому поэту Миколе Бажану. Николай Алексеевич читал Бажану и Чиковани свои новые стихи: “Лодейникова”, “Осень”, “Начало зимы”, “Север”. “Стихи всех нас привели в восхищение”, — вспоминал Чиковани.
Путь Заболоцкого в Грузию пролегал через Украину. Он переводил на русский стихи Миколы Бажана. Украинский поэт предложил русскому коллеге провести лето на Днепре. Снимали две комнаты “в домике местного юриста”, — пишет Никита Заболоцкий. Вряд ли у колхозников из Прохоровки был собственный юрист. Вероятно, это некий юрист из Киева, который снимал в Прохоровке дачу. Место, говорят, чудесное — пляжи вдоль правого берега Днепра, фруктовый сад, веранда, заросшая хмелем.
<…>
“На обед ели необыкновенно вкусный украинский борщ, который приносила хозяйская работница, деревенская женщина Марфа”. От Марфы Николай Алексеевич узнал, что еще три года назад в этих местах вместо борща ели желуди, отруби, мышей и червей. У одной женщины из их деревни “украли и съели дочь” (Заболоцкий Н.Н. Жизнь Н.А. Заболоцкого, с. 232, 233) Об этом Заболоцкий не напишет, он не был “правдорубом”, как Лев Ландау или Александр Солженицын. Тем более, не был самоубийцей. Летом 1936-го он изучал жизнь природы: жуков, кузнечиков, смотрел, как ползают рогатые улитки, как засыхают, умирают травы. В это время Заболоцкий напишет свою “Засуху”:
О солнце, раскаленное чрез меру,
угасни, смилуйся над бедною землей!
Мир призраков колеблет атмосферу,
дрожит весь воздух ярко-золотой.
Над желтыми лохмотьями растений
плывут прозрачные фигуры испарений.
С Миколой Бажаном у Заболоцкого в 1936-м был общий интерес, общее дело — грузинские переводы. Бажан перевел поэму Шота Руставели “Витязь в тигровой шкуре” на украинский язык. Заболоцкий как раз недавно предложил ленинградской редакции Детиздата перевести на русский и переложить для детей эту грузинскую поэму. Бажан Заболоцкому помог — передал ему подстрочный перевод, которым пользовался при работе. Не ясно, был это подстрочник грузино-русским или грузино-украинским».
