Пётр Воротынцев в рубрике «Великие спектакли» вспоминает «Гамлета» Эймунтаса Някрошюса (1952 – 2018).
Голос откуда-то свыше шепчет монолог Гамлета. Интонация, с которой произносится текст Шекспира, мягка, почти благостна:
«Что значит человек,
Когда его заветные желанья —
Еда да сон? Животное — и все.
Наверно, тот, кто создал нас с понятьем
О будущем и прошлом, дивный дар
Вложил не с тем, чтоб разум гнил без пользы.
(Здесь и далее «Гамлет» цитируется в переводе Бориса Пастернака — примечание автора).
Внизу, на земле, разговаривают совсем иначе: громко, резко, местами истерично. Герои пытаются докричаться — до окружающих и до нежелающего их слышать Бога.
Персонажи возникают из темных глубин арьерсцены. Хмурые и жестокие порождения мрака. За три часа действия зритель успевает изучить всю палитру тьмы. Время — ночь, и за ней никогда не последует рассвет. Дания — темница, и при том — наихудшая.
На роль Гамлета режиссер пригласил рок-певца Андрюса Мамонтоваса, у которого не было театрального опыта. Гениальный интуит Някрошюс почувствовал, что музыкант наделен абсолютным актерским слухом от природы. Мамонтовас без замен играл принца датского шестнадцать лет, постановка прожила с 1997 по 2013 год. Невысокого роста, виски по-модному выбриты, перепуганный и слегка насмешливый взгляд подростка. Гамлет Мамонтоваса много дурачится и отчаянно дерзит. Это форма горевания и способ привлечь внимание презираемой матери (в роли[1] Гертруды — Даля Сторик). При первом появлении Мамонтовас издает дикий, совершенно нечеловеческий звук. Слова не работают и ничего не значат. Слова, слова, слова. Распалась связь времен, развалилась речь[2].
За звуковое обрамление спектаклей Някрошюса отвечал композитор Фаустас Латенас. Музыкальный материал к «Гамлету» последовательно неоднороден. Игриво-шутливый мотив, вполне определенно напоминающий «Собачий вальс» (кстати, с точки зрения размера это отнюдь не вальс), сосуществует с благородными католическими песнопениями. В самые драматичные моменты вторгается тема из второй части (Andante con moto) струнного квартета «Смерть и девушка»[3] Франца Шуберта. В обработке Латенаса музыка квартета лишена плавности, как бы раздроблена. Ноты тяжелыми каплями падают прямо в душу. Мелодия возвышенного саспенса и беспримесного напряжения. А оно таково, что не выдерживают и предметы. Рядом с Клавдием (Витаутас Румшас) на фразе «Все поправимо» взрывается фужер.
В постановке значительно увеличена роль заезжих комедиантов, тех, что разыгрывают в третьем акте «Убийство Гонзаго» («Мышеловка»). В последнем действии они, что примечательно, перевоплощаются в могильщиков, то есть контактируют со смертью уже напрямую. Гистрионы балагурят, печалятся, увлеченно наблюдают за происходящим. Они — ожившая иллюстрация цитаты Петрония (и девиза шекспировского «Глобуса») «Весь мир занимается лицедейством». Одна из артисток, забавная девушка с повадками циркачки то и дело напевает треснувшим, ломким голосом арию Леоноры из «Силы судьбы» Джузеппе Верди. Pace, pace, mio Dio! (Покоя, дай покоя, Боже!) — просит она Всевышнего. Покоя не будет, разве что только вечный.
Подолгу — больше, чем того требует текст пьесы — гостит на сцене и призрак (Видас Пяткявичюс[4]). Он приносит с собой могильный холод. Впервые этот посол небытия появляется на подмостках с огромным кубом льда в руках, им призрак обстоятельно обтирает Гамлета. А внутри мини-айсберга спрятано оружие, естественно, холодное — нож.
В борьбу с морозной материей вступает другой базовый природный элемент — огонь. Лед и пламя схлестнутся. Гамлет читает хрестоматийные строки монолога «Быть или не быть» под люстрой, сделанной из ледышек и горящих свеч. Лед тает, вода течет на Гамлета и уничтожает белоснежную рубашку из бумаги. Измокшие клочья Гамлет отрывает от себя, как отслоившуюся кожу.
Метафоры Някрошюса осязаемы, даже грубы и в этом их пленительная, парадоксальная поэтичность. Образ давящего рока устрашающе конкретен. Над головами актеров нависает циркулярная пила. На пилу кричат, набрасывают одежду, чтобы не видеть, «избивают». Ей все равно. Пила методично и профессионально кромсает судьбы.
Королевский трон состоит из трех спаянных стульев. В треугольнике Гертруда-Гамлет-Клавдий кто-то явно третий лишний. Отвращение к бесхарактерной матери и хамоватому (на жену он непрестанно покрикивает) дяде застилает Гамлету взор: глаза у принца порой завязаны.
На прекрасные очи Офелии (Виктория Куодите) тоже иногда накидывают повязку. А умирает ослепленная любовью девушка во время игры в жмурки! Просто падает и все. Игры в Эльсиноре смертоносные. Намек на аутентичную гибель в водоеме содержится в костюме[5] — Офелия носит платье цвета болотных водорослей.
Момент близости Гамлета и Офелии поставлен с мучительной проникновенностью. Они поочередно делают друг другу искусственное дыхание. Вместо чувственного романтического поцелуя — взаимная реанимация, обреченная попытка вдохнуть жизнь.
Офелия Куодите — луч святости в темном королевстве. Някрошюс откровенно соотносит ее с Богоматерью. В одном эпизоде Офелия усердно моет тряпкой пол (убирает остатки рубашки Гамлета), а затем грациозно покрывает ей голову. Мгновение — и она рафаэлевская Мадонна. Увы, остановить это мгновение не дано.
Отец же Офелии, Полоний (Повилас Будрис) — кладезь отвратительных талантов. Беспринципная, злобная шестерка, гибкий, как акробат, царедворец. Такой пролезет везде: Гамлета и Гертруду он подслушивает, спрятавшись в чемодане. Убить Полония можно, но сам типаж бессмертен и непобедим.
Кульминация у Някрошюса негромкая, приглушенная. Это сдержанность абсолютной трагедии, на ее вершинах уже нет крикливых эмоций и бесконтрольных страстей. Дуэль Гамлета с коренастым и приземленным Лаэртом (Кестутис Якстас) превращена в сеанс коллективного бесконтактного боя. Герои (не только главные участники поединка) сосредоточенно, будто они на занятии сценического фехтования, размахивают шпагами и периодически подают реплики, стремясь уколоть и ранить оппонента словесно.
После дуэли утомленный Гамлет сиротливо сворачивается калачиком. Бедный, исстрадавшийся мальчик, у которого не осталось сил на сопротивление. Хочется, чтобы кто-то пришел и пожалел несчастного. И этот «кто-то» придет.
В концовке вместо доблестного норвежского принца Фортибраса по сцене шествует призрак. Гамлет оплакал отца, теперь настал черед родителя скорбеть. Над телом сына он воет, как другой шекспировский король, потерявший чадо, — Лир.
Стержневой образ финала — бубен. С ним выходит призрак, его, умирая, обнимает, как любимую игрушку, Гамлет. С помощью шаманского музыкального инструмента они словно хотят обратиться к Небу с каким-то роковым вопросом. Но наверху тишина, Бог безмолвствует. «Дальнейшее — молчанье».
[1] Спектакль анализируется по доступной в интернете записи, в скобках указаны имена артистов из состава видеоверсии. Гертруду также играли Довиле Шилкайтите и Эгле Микулионите.
[2] «Гамлет» Някрошюса шел на литовском, в котором для русскоязычного человека мало узнаваемых корней и зацепок для уха. Это, как ни странно, скорее, плюс. У зрителя есть возможность сосредоточится не на формальном смысле сказанного, а на первозданной стихии звука, манере произнесения, которая подчас важнее любых вербальных конструкций.
[3] Так называется и ранняя песня (Lied) Шуберта. Тема из вокального сочинения была использована композитором в квартете.
[4] Призрака играл и любимый актер Някрошюса Владас Багдонас. В театре литовского мастера Meno Fortas Багдонас исполнял ведущие роли, в частности Отелло и Фауста.
[5] Концепцию костюмов разработала жена Някрошюса Надежда Гультяева. В них сочетаются компоненты разных эпох и стилей: детали средневековой одежды, джинсы, типичный для времен Шекспира воротник (горгера) и т.д.
