Год назад погиб театральный режиссер Юрий Бутусов (24.09.1961 – 09.08.2025). Пётр Воротынцев в рубрике «Великие спектакли» рассказывает о его «Чайке» (премьера состоялась 15.04.2011 в «Сатириконе»[1]).
«Вот тебе и театр» — с этой реплики Треплева, а отнюдь не с диалога Маши и Медведенко, начинается «Чайка» Юрия Бутусова[2]. И это единственно верное начало, идеальный дебют. Ведь постановка Бутусова о самом театре, его волшебстве, тайне и проклятии.
Спектакль посвящен памяти Валентины Караваевой (21.05.1921 –предположительно 25.12.1997). Поколению советских зрителей она была известна по фильму Юлия Райзмана «Машенька» (1942). В последние годы Караваева жила в нищете, одиночестве и забвении, но она продолжала играть, создавать свой театр, творить «в стол». Караваева декламировала монологи из пьес классического репертуара и снимала это на любительскую камеру. Для роли Нины Заречной Караваева смастерила чайку, та лежала рядом, когда нашли тело актрисы. Бескорыстная, безответная и непобедимая любовь к искусству.
Всех главных героев (Аркадину, Треплева, Нину Заречную[3]) играют сразу несколько актеров, порой одновременно. Человек у Бутусова — совокупность множества субличностей, каждая из которых гуляет сама по себе.
Бутусов опирается на принципы нелинейного театра: история движется не по прямой, а постоянно виляет, отступает, кружится. Наиболее важные сцены многократно повторяются, что предопределяет хронометраж спектакля — почти четыре часа. К примеру, диалог Нины и Тригорина из третьего действия сыгран Агриппиной Стекловой и Денисом Сухановым аж трижды, причем подряд. И каждый раз актеры подбирают новую интонационную краску. Фразу «… дайте мне две минуты» Стеклова произносит сперва с напором, затем с подобострастием и, наконец, с мольбой. Бутусов предлагает зрителю несколько, иногда взаимоисключающих, вариантов интерпретации.
«Чайка» освежевана: классический текст воспринимается как малознакомый, слова вывернуты наизнанку, остранены. Это Чехов без недоговоренностей, полутонов, мерцающих подтекстов. Режиссер отбрасывает приглушенную, сдержанную мхатовскую манеру. В его «Чайке» много резковатого, царапающего шума: актеры кричат, нервно декламируют поэзию (Треплев читает «Элегию» Бродского), поют (или понарошку имитируют пение) ностальгические шлягеры зарубежной эстрады, исступленно пляшут. Сумрачное кабаре, в котором нет ни одного счастливого и веселого человека.
На сцене развешаны длинные канаты — больные, натянутые нервы пространства. Герои с канатами постоянно взаимодействуют: обвязываются, забираются наверх, игриво раскачиваются. В финале Треплев висит на них, будто распятый. Но воскресения не будет. Необратимостью смерти тронуто все. Треплев обводит силуэт Нины мелом — так фиксируют положение тела на месте несчастного случая. Нина же накрывает Треплева белой простыней, словно в морге. Бордовые розы, которыми украшен обеденный зал, выглядят как цветы на свежей могиле, а падающие градом яблоки напоминают о позднем лете, гибели этого времени года, моменте прощания. Навсегда.
Однажды на предложение Аркадиной (Полина Райкина) поесть Треплев (Тимофей Трибунцев) зло выкрикивает: «Я сыт!» Он сыт вульгарностью и фальшью матери (Аркадина приторно растягивает слова и самовлюбленно жестикулирует), неуспехом, собственной слабостью. Треплев Трибунцева (Треплев № 1 в спектакле) — неудачник средних лет, скандалист, персонаж с нотками подпольного человека Достоевского. Он говорит обо всем и всех с ироническим пренебрежением и одновременно заискивает. Перед матерью, Ниной, литературной музой. Ни та, ни другая, ни третья его не любит.
Бутусов неоднократно появляется на сцене сам. В роли Треплева, но чаще — себя, режиссера. Он по-хозяйски расхаживает по подмосткам, наблюдает за действием, помогает менять декорации, периодически танцует. Бутусовская «Чайка» полна бурлеска (не будем забывать, что пьеса названа Чеховым комедией), эксцентрики, гэгов. И во всем этом мнимом веселье такая тоска, что хоть вешайся (или стреляйся). Даже уморительные байки Шамраева (острый, искрометный Антон Кузнецов) об актерах не смешат, а лишь усиливают печаль.
Плотность режиссерской мысли завораживает, ни миллиметра смысловой пустоты. Артисты постоянно нагружены физическими и внутренними задачами. Бутусов достигает ослепительной, почти карнавально-цирковой зрелищности и вместе с тем забирается на вершины трагедии.
Режиссеру удалось преодолеть зрительский автоматизм восприятия «Чайки», Бутусов заставляет нас вслушиваться в каждую фразу, дорожить каждой репликой. И происходит это благодаря варьированию различных речевых моделей. Знаменитый монолог Нины «Люди, львы, орлы и куропатки…» Стеклова произносит экзальтированно, да еще и в микрофон. В микрофон же Треплев истерично рассказывает (эта часть текста отдана Бутусову) о житейских и творческих неудачах Нины. Чеховское слово в этих эпизодах усилено буквально, звук выкручен на максимум. А исповедь Тригорина о писательском неврозе сделана, напротив, с неслыханной для спектакля простотой, в реалистически-психологическом ключе. «Я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую…» — все это Тригорин говорит ровно, без позерства и радикальных интонационных колебаний (неуверенность популярного беллетриста пронзительно контрастирует с образом мачо в пиджаке на голое тело). Важнейшие мысли вообще озвучены в постановке спокойно. Именно так, без надрыва, рассуждает о природе и цели литературного ремесла Треплев: «Да, я все больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души».
Бутусова в «Чайке» особенно волнует тема хрупкости и вечной неустроенности творческой судьбы. Любой. Добившиеся признания Тригорин и Аркадина столь же несчастны, как и Нина с Треплевым, чьи художественные мечты разрушены. Да, искусство требует полной гибели всерьез, но иногда ничего не дает взамен. Никаких гарантий нет, да и могут ли они быть, если даже сама «Чайка» не имела успеха на премьере в 1896 году?
В концовке Нина и Треплев сидят, взявшись за руки, как влюбленные на свидании. Треплев в окровавленной рубашке смотрит бессмысленно-блаженным взглядом вдаль, он уже явно в ином мире, хоть доктор Дорн (Артем Осипов) официально еще и не констатировал смерть. Нина разговаривает то детским, то жутким старушечьим голосом, ее одежда неопрятна, а лицо пугающе размалевано. Два одиночества, две частички искореженной мировой души.
Происходящее на сцене — трагическое путешествие мысли Треплева, прощальный спектакль, который разыгрывается в смертельно раненном сознании. И этот спектакль, в отличие от предыдущих художественных экспериментов Треплева, не оканчивается провалом. Напротив, триумфом. Зрители устраивают овацию — именно так, аплодисментами и положено провожать людей театра в последний путь.
[1] В конце июня 2026 года «Чайку» Бутусова дважды сыграли на сцене Театра им. Пушкина. Это были первые за четыре года (осенью 2022 Бутусов уехал из России) показы спектакля в Москве. В восстановленной версии отрывки с участием Бутусова проецировались на экран.
[2] За «Чайку» Бутусов получил премию «Золотая маска» (номинация «Лучшая работа режиссера»).
[3] Подробнее с замысловатым распределением ролей можно ознакомиться здесь: https://www.satirikon.ru/spektakli/repertuar/chayka/
