Владимир Новиков. «Отвечаю». Интервью как литературно-критический жанр. М.: Факультет журналистики МГУ, 2025. 254 с.
Книга профессора МГУ, литературоведа Владимира Новикова, привлекающая внимание неожиданным заголовком, — не учебное пособие о жанре интервью, как можно было бы подумать. (Хотя и такое издание за его авторством было бы интересно — как всё, что он пишет.) И не попытка перемены статусов: интервью всё же традиционно относят к журналистским жанрам, и сборник не опровергает эту иерархию. Но заметна провокационность в названии, своеобразный кликбейт (кстати, есть ли уже это словечко в новиковском «Словаре модных слов»?). И нет, не стремление воздвигнуть себе при жизни памятник рукотворный, хотя публикация в одной книге собственных интервью за многие годы может показаться кому-то и нарциссичной — а по мне, скорее подаёт просветительский пример. Перед нами образец полифонического жанра: с одной стороны, автобиография, преподнесённая нетривиальным образом и читаемая с не меньшим интересом, чем статьи Новикова (а кого-то заинтересует и больше — в силу диалогичности и устной интонации). С другой, всё она же, родная наша голубушка критика — жанр бесед всё-таки, строго говоря, отличается от статейного лишь интервьюерскими ставками и большей спонтанностью, и в этом смысле отмечаешь некоторую обусловленность в заглавии сборника.
Для удобства восприятия книга разделена на главы, связанные с многочисленными научными и творческими интересами автора. Отдельно — «Словарь модных слов» и рефлексия о языке и речевой моде. Особняком — три ЖЗЛ-овских столпа: Пушкин, Высоцкий и Блок, — о связи которых друг с другом и с автором не спросил Новикова только ленивый; каждому из них посвящён автономный раздел. Три героя следующего параграфа — учителя Новикова, очные и заочные: Каверин, Тынянов и Шкловский, объединённые волею составителя. Вслед за ними — современная словесность. В дополнительные разделы вынесены «педагогические» интервью (разумеется, деление в этом и прочих случаях порой весьма условно) и те, что обо всём понемногу, но больше о самом авторе, — этот параграф книги скромно именуется «О времени и о себе». Всё это можно назвать насущным чтением для практикующего литератора: по интервью разбросаны и фрагменты мемуаров (о встречах с Кавериным, Шкловским, Окуджавой), и наблюдения о критике, и советы о мастерстве прозаика, и этические наставления. Наиболее целостными кажутся те разделы, что посвящены героям ЖЗЛ-овских книг: без этих разговоров уже, кажется, невозможно истинное понимание Блока и Высоцкого. Пропустить такое собрание бесед было бы обидно — несмотря на то, что издание, вышедшее в рамках факультета МГУ, вероятно, не станет широко доступным, и тем важнее привлечь к нему внимание.
Художник-полифонист, стремящийся выйти за границы жанра ради открытости читателю, — таков собеседник в этой книге. Если создатель «Словаря модных слов» — то сразу и филолог-исследователь, и проницательный наблюдатель уличных разговоров, и ненавязчивый законодатель речевой моды: благодаря такому синтезу и чувству юмора все его словари воспринимаешь как интересную беллетристику, и не зря смех Григория Померанца и Зинаиды Миркиной при чтении его статей исследователь считает высшим комплиментом. Если биограф Высоцкого — то, опять же, работающий на стыке жанров: доверительный разговор от первого лица — и художественная аналитика. Что остаётся неизменным во всех этих беседах — отсутствие схематичности, открытость будущему в его самодовлеющей силе: «А каким будет тот новый Поэт неблизкого будущего? Полагаю, он не станет слагать метрических рифмованных стихов и исполнять их — ровным ли голосом, нараспев или под гитару. Возможно, он вслед за Геннадием Айги выведет русский стих из провинциальной метрической клетки в широкое пространство верлибра, станет русскими словами слагать всемирные стихи (наша “непереводимость” — слабость, а не сила). А может быть, новый Поэт найдёт какие-то мультимедийные пути: поэзия не обязана быть “бумажной”. Главное — чтобы поэзия стала частью Жизни, неважно, по Некрасову или по Верлену». Новиков недаром столь часто повторяет слова своего учителя Тынянова о том, что «литературе закажешь Индию, а она откроет Америку». Герой этой книги не станет встречать грядущих гуннов приветственным гимном, скорее вступит в диалог с позиции общечеловеческого равенства — и всё же там, где нужно, будет неподкупно строг.
Эта строгость проявляется в одной из самых запоминающихся бесед — которую не назовёшь интервью в чистом виде. Разговоры здесь, что закономерно для книги подобного жанра, различаются в смысле интервьюерского подхода; работа журналистов простирается в диапазоне от ремесленной до художественной. Разумеется, стандартные беседы скорее правило, соавторские же — исключение. Но по-настоящему захватывает раздел, посвящённый Блоку, и особенно — интервью, открывающее его. Тут, видимо, нужно отдать должное собеседнику, Дмитрию Бавильскому; он и сам полноценный художник в критике, и не зря именно эта беседа преподносит его в жанре, скажем так, полемического соавторства. Разговор здесь, опять-таки, перерастает границы жанра — и речь скорее о полноправном диалоге. (Вот уж где точно подходит формулировка «интервью как литературно-критический жанр» — нарушение форматов и приличий.) Позволить читателю расслышать спорящий и даже гневный голос собеседника, подстегнуть его дерзкой репликой — это нужно уметь. Снобизм (разогретый в духе игровых газетных дискуссий 90-х) со стороны Бавильского заметен, форсирован, и наблюдать, как интервьюер выводит «на чистую воду» новиковскую демократичность, порой забавно. Если Бавильский, не скрывая субъективности, заявляет, что Блок ему «неинтересен», и старается это аргументировать, то Новиков парирует: «Как же “неинтересен“», когда он вызывает у вас такой поток темпераментных суждений?! Хуление Блока — это особая субкультура, я ее давно изучаю. В “блокохульстве“ есть эвристический потенциал. Пойдем по пунктам…». Если новиковские реплики о широком признании выбранных им для ЖЗЛ поэтов нарываются на ехидные слова Бавильского: «Следуя этой логике, следующим Вашим персонажем будет Виктор Цой или Дима Билан…», то популяризаторская задача Новикова («…я не столько блоковед, сколько блоковод: приближаю поэта к нецеховым читателям. Чтобы каждый из них смог побыть Блоком, идя от его жизни к стихам…») с гордостью опровергает этот снобизм. Читатель остаётся между двумя точками зрения, ни одна из которых не безусловна — но вместе им не сойтись. И тем актуальнее полемическое заострение. По правде говоря, именно такой работы, которая выходила бы за пределы круга сколь угодно актуальных вопросов и ответов, хотелось бы от журналистики: где отвечающий не выставлялся бы идиотом, но в нужный момент выходили на первый план и его детскость, и растерянность, и неожиданные признания. Всего этого в упомянутом интервью хватает — вплоть до заявления, что к Блоку привела «жажда гибели» (ну когда такое романтическое ещё услышишь даже от парадоксалиста Новикова!), а также «искусство жизни» и «эмоциональный драйв» (последнее вполне относимо и к автору книги). Герой этих бесед — повсеместно живой и обаятельный, спору нет; но обезоруживающе снятые шоры литературоведения всё-таки дополнительно останавливают внимание.
Бавильский по-интервьюерски ехидничает и над умением своего собеседника втиснуться в шкуру ЖЗЛ-овского героя, благо и сам визави даёт повод для этого ехидства: «…хронологическим фетишизмом поневоле заражается его [Блока] биограф, тем более что с начала XXI века идут одна за другой столетние годовщины событий блоковской судьбы. Работая над книгой, я их постоянно для себя отмечал: пережил две несостоявшиеся дуэли поэта с А. Белым, переезжал вместе с Блоками на Лахтинскую, а потом и на Галерную…» (Новиков). Но здесь как раз иронизировать не над чем: от литературоведения именно что ждёшь подобного проникновения не просто в сущность художественного мира, но в саму суть автора. И в этом Новикову мало равных: внимания заслуживает и его мысль об «эквивалентности приёма и личности», то есть об умении распознать личность через приём, которая не раз повторяется в этой книге — и которая воплощена в самой его биографической триаде.
«Потом вдруг ощущаю связь личности с основным приёмом. Делаю об этом доклады, пишу статьи. И эта эквивалентность личности и приёма, поэтики и биографии для меня важнее, чем вопрос об абстрактно-вкусовой оценке. Здесь я вижу новый реальный горизонт исследования, возможность открытия неочевидных закономерностей. А всяческие likes and dislikes (в том числе и мои прежние) меня отныне не интересуют». Сказано забавно, спорно, противоречиво; на это признание можно посмотреть по-разному — тут есть объективность литературоведа, но она не очень-то увязывается с защитой текстов Высоцкого от сноба (по поводу чего и происходит лёгкая конфронтация с Бавильским). Как же тут без «likes and dislikes»? Новиков признаётся, что рассматривает текст по-тыняновски — важно соотношение частей, их целостность, энергия, пронизывающая все его элементы. В этом смысле Пушкин, Блок и Высоцкий, по его мнению, равносильны — хотя, надо сказать, в их сопоставимости постоянно видится определённая литературоведческая провокация. И если первых двух — классиков — можно поставить на одну иерархическую планку, то Высоцкий всё же остаётся спорной фигурой в контексте XX века; и здесь претензии Бавильского небеспочвенны. Даже слова Новикова из другого интервью: «…строки Высоцкого выдерживают проверку глазным зрением и удовлетворяют читателей, которые не слушают, а именно читают. Возьмите железки строк, в которые втиснута целая история…» — нуждаются в поверке контекстом, в котором одновременно с этими «железками» присутствуют тексты Слуцкого и Аронзона, Тарковского и Сатуновского… Ну а мерить кого-либо популярностью или народной любовью — аргументы так себе: в таком случае Астахова и Донцова, которым тоже уделяется внимание в этой книге, окажутся лидерами. И даже обстоятельный спор с воображаемым оппонентом, не любящим Высоцкого, — им завершает ЖЗЛ-овскую книгу о барде искренне расположенный к своему герою литературовед, — не закрывает тему.
Но, кажется, есть ещё что-то, объединяющее эти три отнюдь не равновеликие фигуры; то, в чём отражается и сам Новиков как человек. Это — «дворянское чувство равенства со всем живущим», которое автор книги отмечает в Каверине, цитируя меткую формулу Пастернака. Такого «равенства», отсутствия снобизма не хватает герою книги в сегодняшней эпохе — отсюда, кстати, «наезды» на современных поэтов, чьи тексты, мол, несопоставимы даже с худшими блоковскими, а доказательством такой несопоставимости служит отсутствие широкого общественного резонанса. Но не стоило бы тут раздражаться, сопоставляя классика и заведомо более уязвимого современника: эпоха не даёт ни малейшего шанса на полноценное внимание к художнику, с этим не спорит и сам Новиков, и дело не в самих поэтах и их «незапоминаемости». Локально известен даже Гандлевский, самый цитируемый современный поэт, ну а формула Дашевского «никто не читал того же, что и ты», уже навязла в зубах; слова литературоведа 20-х годов Бориса Бухштаба «Мы пришли к столу, когда обед уже съеден», остаются актуальными и правдивыми. В книге Владимира Новикова поколенческая тоска по утраченному литературоцентризму, по вниманию широкого читателя к поэтам вступает в трудное противоречие с адекватным анализом эпохи.
Недоволен критик и состоянием современной прозы: мол, потеряла развлекательность, ушла от читателя — и не мешало бы ей учиться у беллетристики. Писатель, по Новикову, в наши дни не умеет элементарного — выстроить занимательный сюжет и живые характеры. И автор книги по-своему прав. (Хотя и сложно принять мысль: «Сомневаюсь, что можно написать такой детектив, где выяснение вопроса, кто же убийца, совпадает с идейно-духовной кульминацией и прозрением каких-то законов бытия». Разве не таковы все лучшие детективы — скажем, книги Марининой периода нулевых, сочетающие детективный сюжет и философский посыл?) Однако в провокативном интервью о «внеэстетической поэзии», рассуждая о коммуникативности Асадова, Солы Моновой и Ах Астаховой, приводя примеры из масскультовых авторов, критик, на мой взгляд, несколько перегибает палку. Там, где прозе порой и не мешает спуститься на уровень развлекательности — для поэзии любое сознательное опрощение становится головной и сомнительной задачей; а возвышение «самодеятельных» образцов граничит уже с неким преклонением. Поэтому невозможно согласиться с какой-либо апологией Ах Астаховой, как бы она ни была «коммуникативна»: это «достоинство» можно приписать, в принципе, любому обобщённому и безиндивидуальному тексту, и заслуга в случае Астаховой исключительно в силе пиара. Да и вообще, правомерно ли вводить определение «внеэстетическая поэзия», не оксюморонное ли оно? Ведь слово «поэзия» оценочно уже само по себе. И как оно соотносится с парадоксальным заявлением: «”Сложность” Сосноры для меня — достоинство. Я принадлежу к тем, кто извлекает наслаждение из ”трудных” стихов и прохладно относится к стихам “простым”»? А также с заявлениями об «исчерпанном потенциале классического стиха»? Сочетание тяги к беллетристике и внимания к элитарной сложности — свойство амбивалентного мышления Новикова, давно известное читателям его книг и интервью, но не устающее занимать нас.
Как бы то ни было, формулы, которыми изобилуют беседы, талантливы и афористичны, и цитировать хочется нередко. Вот — из наблюдений за прозой: «Есть такая тайная писательская теория литературы, которая передается только из уст в уста. От Каверина мы услышали тыняновское признание о том, что всякого рода неловкие, стыдные жизненные происшествия — самый главный и ценный материал для романиста. Или вот положение, услышанное от В. Богомолова: герой не может быть умнее автора. Сколько современных прозаиков, изображая “себя любимого”, приписывают своему красивому двойнику неправдоподобный интеллектуальный уровень!» Таковы и заголовки интервью, живые, точные: «В прозе, как в одежде, нужен один экстравагантный элемент»; «Литературоведы после смерти попадают в рай, а критики — в ад» (здесь Новиков со свойственной ему порой убойной юмористичностью пишет и о собственном «досье для Дьявола», которым стала его книга 1997 года «Заскок»). Несколько раз повторяются слова о том, что «писатель — это тот, кому трудно писать. Когда легко — это слишком опасно…» — и всё-таки не хватает здесь обоснования: есть «трудность» и «трудность», и ведь многими замечено, что легко читаются именно те книги, которые легко и с удовольствием пишутся. А вот уже наблюдения редкостной ценности, вполне в диалогическом духе Новикова, — и этого понимания так не хватает современным пишущим: «Литературная мысль развивается не только в формах “ведомственной” критики, но и в наших неформальных творческих разговорах друг с другом, которых хочется больше и больше…» Развитие таких «неформальных форм» со стороны педагога Новикова — практическое и действенное: в некоторых интервью он рассказывает и о плодотворности блогерских форматов, и о креативных рецензионных проектах, затеянных на журфаке МГУ. Есть и формулы просто-таки необходимые — для внутренних скрижалей: «Настоящий критик — это тот, кто утверждает прежде всего имя того, о ком он пишет, а себя уже во вторую очередь. И как биография, так и критика требует самоотверженности. Это религиозное занятие. Забыть себя “за други своя”. Пожертвовать своим самолюбием, честолюбием ради славы того, о ком ты пишешь…»
Просветительски ценна и эмоциональная тирада о роли сарафанного радио в продвижении автора — которая, вероятно, оказалась бы близка и Белинскому с Некрасовым, если вспомнить статью Чуковского об их участии в литературном дебюте Достоевского. «У нас машут кулаками после драки. А надо как? Нравится тебе какой-то писатель — ты жужжи всё время про него, приставай ко всем, чтобы в конце концов его и другие прочитали. У Гоголя в “Театральном разъезде” один персонаж говорит: “Вот, например, и Пушкин. Отчего вся Россия теперь говорит о нём? Все приятели кричали, кричали, а потом вслед за ними и вся Россия стала кричать”. Это шутка, но именно так делаются литературные репутации. Молва должна их создавать, надо приближать писателей к премиям в наших ежедневных разговорах». И хотя такой призыв грозит созданием дутых репутаций (в одной из давних статей Новиков вспоминает о Вадиме Кожинове как о лукавом и опытном имиджмейкере), но нельзя оспорить здесь пафос творческого соавторства.
Отдельный сюжет в «Отвечаю» — одиночество и понимание художника. Мысль о том, что «поэт — это человек, который понял себя, прозаик — человек, который понял другого», кажется не такой уж точной: что же интересного в человеке, понявшем себя до конца? Не есть ли поэзия скорее акт самопознания, интуитивное постижение себя в процессе творческого наития? Но вот что охотно принимаешь на веру: «С годами становится понятно, что надо реально ориентироваться только на незнакомого читателя. Ни друзья, ни коллеги, ни родственники не в состоянии проявить к автору то внимание, которое ему нужно, да и вообще невозможно никогда угадать, кому будет интересно то или иное высказывание». Этот фрагмент перекликается и со словами Пушкина о поэте, которого всё чаще не понимают по мере его движения к творческой зрелости, и с ахматовским определением «поэта неведомый друг», — и, несмотря на горестный пафос, в нём есть нешуточное утешение. Оно — именно в реальности отсроченного отклика, тютчевском «нам не дано предугадать», — а значит, в присутствии смысла в нашей работе во что бы то ни стало.
Таков Владимир Новиков — человек-противоречие, человек-артист с истинно парадоксальным художественным мышлением; наставительно повторяющий мысль о необходимости присутствия поэзии в критике — и реализующий её в своих писаниях. Интересно, что ни одно интервью здесь не устарело, все, даже вышедшие в 2002 и 2005, вполне актуальны для сегодняшнего дня — а это, как ни крути, показатель. «Эвристический потенциал», пользуясь формулировкой Новикова, таких проектов велик; подобные сборники избранных интервью хочется видеть чаще — они, помимо прочего, дарят надежду на собственную продолжительную работу в критике. А в данном случае за базар отвечено: и словом, и суждениями, и литературной биографией.
Борис Кутенков
Борис Кутенков — редактор отдела критики и публицистики журнала «Формаслов», поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре (тема диссертации — «Творчество поэтов Бориса Рыжего и Дениса Новикова в контексте русской лирики XX века»). Организатор литературно-критического проекта «Полёт разборов», посвящённого современной поэзии и ежемесячно проходящего на московских площадках и в Zoom. Автор пяти книг стихотворений, среди которых «Неразрешённые вещи» (издательство Eudokia, 2014), «решето. тишина. решено» (издательство «ЛитГОСТ», 2018) и «память so true» (издательство «Формаслов», 2021). Колумнист портала «Год литературы». Cтихи и критические статьи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Волга», «Урал» и др. Лауреат премии «Неистовый Виссарион» в 2023 году за литературно-критические статьи.
