О книге: Анна Горенко. Королевская шкура шмеля: избранные стихи и проза / Сост. Б. Кутенков. — М.: Выргород, 2026. — 180 с. — (Поэты антологии «Уйти. Остаться. Жить»)
В начале 2026 года в издательстве «Выргород» вышла очередная книга мемориальной серии «Поэты антологии “Уйти. Остаться. Жить”». На этот раз мы имеем дело со своеобычным наследием Анны Горенко, культовой фигуры поэтической контркультуры конца прошлого века.
Её стихи похожи на сны — фантазийные или погружающие в себя, навязчивые, бредовые, иногда слишком физиологичные. Вся эта книга, начиная с самого названия, способна перевернуть привычное представление о допустимом в литературе. Словно автор «Королевской шкуры шмеля» всю свою недолгую, 27-летнюю жизнь старался держаться подальше и от реальности, и от себя самой. 90-е стали её первым поэтическим десятилетием — они же оказались и последним. И все это время Анна Горенко стремилась к тому, чтобы перестать быть, переламывала всё, что видела, пропускала через фильтр болезненного, изменённого сознания сам язык, отменяя привычные законы речи, создавая в стихах абсолютно невозможные, алогичные, но при этом завораживающие конструкции. Она и псевдоним себе взяла — как вызов. Ещё не Ахматова (хотя и успела пожить в Питере), но уже и не Анна Карпа из молдавского городка Бельцы (по другим сведениям — Бендеры). Нечто промежуточное, прозрачное, неуверенное, тревожное, готовое к любому бунту.
В 90-е так ещё не писали. По крайней мере — на русском. По крайней мере, вне рок-тусовки. Поэзии без музыкального сопровождения будто и вовсе не было или она носила региональный характер, оседая любопытного цвета пылью в головах более старших, наделённых мнимой или настоящей властью, руководителей полупрофессиональных лито. Время признания для Анны Горенко при жизни так и не настало. Хотя, казалось бы, именно в 90-х наступил короткий период свободы, позволявший исчезнуть всему обыкновенному, закоснелому… Не вписалась до конца Анна Горенко и в русскоязычный литературный мир Израиля, где провела последние годы. Думается, кабы не впроброс мелькнувшие гагаузы в нескольких текстах, не упоминания о затяжной, вялотекущей, то затухающей, то вспыхивающей с новой яростью арабо-израильской войне, кабы не даты в конце некоторых стихов, можно было бы считать, что автор почти сознательно подчищал за собой все биографические приметы и привязки ко времени. В некотором роде оно так и было.
В предваряющем тексты эссе Ольги Аникиной, подробном и вдумчивом, развивается мысль о том, что Горенко будто избавлялась от своей телесности, запуская программу самоуничтожения, пускаясь, что называется, во все тяжкие. Отсюда в её стихах образы отрезанных рук и ног, мёртвых детей, чего-то деревянного, неуклюжего, неживого. Все, кто знал поэта, едва ли не синхронно называли её жизнь «затянувшимся самоубийством». Возможно, Анна и правда тяжело «вывозила» действительность, которая её окружала, весь этот «отрыв» возник не только потому, что довольно большой процент молодёжи по всему миру жил примерно так же — скорее всего, именно «оторванность» и питала её творчество.
Тексты Анны Горенко пропитаны темой сновидчества.
…оттого оттого мёртвое тело голоса тянется вдоль кювета
как
специальный фильм переходящий в сон…
Или:
…она спит и во сне намного теплей…
Или:
…сон разроссийский куст…
Этот прижизненный вечный сон совпал для Анны с переездом в Израиль, где она жила то в одной, то в другой молодёжной коммуне. Тогда появились первые поэтические тексты, но уже и они поражали удивительной образностью. Известно, что при жизни Горенко большая часть стихов не была издана, в печати мелькали только редкие публикации в малоизвестных журналах вроде «Солнечного сплетения» или «Многоточия».
Однажды близкий человек Анны Владимир Тарасов посоветовал ей выкинуть всё, что написано в рифму, и начать всё сначала. Судя по сборнику «Королевская шкура шмеля», Анна последовала его совету. Книга состоит большей частью из чистых верлибров или более сложных экспериментов, когда верлибрический текст, написанный обычным шрифтом, вдруг прерывается на силлабо-тонический отрывок курсивом, отсылающий то к лермонтовскому «Парусу», то к какой-то сейчас не опознаваемой песне.
Для Анны Горенко особое значение имеет зрение как таковое, неважно, направленное вглубь или вовне («у них глаза внутри»). Один из посмертных сборников так и назывался — «Успевай смотреть». Когда человек спит или находится в каком-либо изменённом состоянии, всё, что он видит во сне или наяву, преображается из обычного в фантастическое, ужасное или прекрасное, дерзкое или откровенное. Эта вывернутая наизнанку явь и есть тот самый «быстрый» сон, видения которого чаще всего забываются после пробуждения. При всей кажущейся произвольности в стихах Горенко мы обнаруживаем внимание к звуку, который иногда подсказывает весьма точные неологизмы. Когда Анна пишет «разроссийский куст», этот куст одновременно и разросшийся, и широкий, как Россия, и в этом неоднократном «с» и «з» слышится тревожный шелест самого куста. А благодаря повторам слов (приём, часто встречающийся в её стихах) возникает эмоциональное давление.
Даже не зная подробностей биографии поэта, мы видим, как её завораживала смерть, само это слово. То, что любишь, часто называешь «сладким», именно таким для Анны Горенко было понятие смерти. Потому так часто эти слова в опасной близости друг к другу.
В книгу «Королевская шкура шмеля» включена и избранная проза Анны Горенко. Она в большинстве своём кажется обрывочной или незаконченной и не менее фантасмагоричной, чем поэзия. Исключение, пожалуй, составляет первая вещь — «Балаганчик», наиболее реалистичная, являющая нам объемную лирическую героиню, девушку, решившую устроиться на работу в одно из израильских издательств, где она потихоньку вливается в коллектив, подслушивает разговоры сотрудников… Но даже сюда закрадывается элемент какой-то сумасшедшинки, символистической вывихнутости, недаром название отсылает к одноименной пьесе Александра Блока. Эта вещь у Горенко кажется началом чего-то большего по объёму, читатель словно ожидает следующих глав, где все странности будут расшифрованы и объяснены, однако продолжения не будет. Следующие рассказы или, вернее сказать, заметки выглядят более цельными («Японец»), но чем дальше, тем больше чувствуется разрыв с привычной почвой реализма. От прозы Анны остаётся ощущение, словно она хотела её побыстрее закончить, оставив нам нечто минималистическое по форме, но в то же время вложив в эту форму спрессованный, наполненный глубоким смыслом и — местами — злой иронией сюжет. Сами сюжеты или их зачины, в свою очередь, овеяны, как и стихи, дымкой фантастических грёз, странных мечтаний, одновременно театральностью и подростковой дерзостью. То Анна Горенко соскальзывает в философские размышления и отчасти дневниковость (к примеру, «Письмо-98», завершающее книгу), то вдруг уходит почти в пародии, зашифровывая в своих недетских сказочках какие-то предельно личные истории («Кайф»). В любом случае вся её проза — акт проживания, проговаривания уникального опыта, которому не позволено быть проявленным нигде, кроме литературы.
И поэзия, и проза Анны Горенко зачастую звучат разными голосами, но всё это — голоса лирического воплощения самой Анны, и появление множества лирических субличностей обусловлено, возможно, как изменённым состоянием автора, так и внутренним одиночеством. Иногда это разговор с собой. Иногда Горенко как бы пытается превратиться в Другого, стремится занять его место, отсюда большое количество стихотворений, написанных от лица мужчины. Иногда в стихах происходят диалоги между разными частями этого сложносочинённого лирического героя. Лишь изредка это любовная лирика в чистом виде, обращение к реальному человеку.
Здесь мне кажется трудным говорить о каких-либо литературных влияниях. Хотя в поэтических текстах Анны Горенко многие усматривают экспрессию Цветаевой или находят след Мандельштама, обнаруживают влияние некоторых израильских авторов, например, Гали-Даны Зингер, которой даже посвящено довольно длинное многочастное стихотворение. Оно, как и многие стихи Анны Горенко, демонстрирует потоковость её мышления и эмоциональное соединение несоединимого:
…она спит на шести языках
так спят цветы в гобеленах
так растекается по мостовой в лучах
мечущегося солнца
невидный пар
сбитой собаки…
Если говорить о прозе, то ближе других будет, пожалуй, Жан-Поль Сартр с его внутренним монологом и особенным, обращенным внутрь себя зрением.
Тексты Горенко, и стихи, и проза, утягивают за собой, погружают в бесконечность, как восточные сказания или притчи, поэтому и жизнь их автора кажется длинной. Но эта жизнь продлилась всего 27 лет. Анна Горенко, согласно информации из открытого доступа, скончалась в апреле 1999 от передозировки запрещённых веществ. Случайно или осознанно — теперь уже вряд ли узнаем. Кажется, что Анна Горенко просто перестала видеть длинный, не отпускающий от себя сон. Она просто не знала, что делать с явью, в которой ей довелось существовать.
Ольга Василевская
Ольга Василевская родилась в 1975 году в Волгограде. В 1998 году окончила культпросвет-училище при Волгоградском Филиале Самарской Государственной Академии Культуры и Искусств (ныне Колледж ВГИИК, заочно, специальность — организатор культурно-досуговой деятельности), Курский Музыкальный Колледж-интернат слепых (дирижёр академического хора, 2006 год) и курсы переплётного дела в Центре Реабилитации Слепых (г. Волоколамск, 2008). Работала аккомпаниатором в школе для слепых и слабовидящих (1999—2002), руководителем коллектива художественной самодеятельности местной организации Всероссийского Общества Слепых (2009-2010), была одним из авторов «Учительской газеты» (2019—2023). В 2020 году в Волгограде вышла книга стихов «#БЕЗфильтра» (изд-во «Издатель»). В 2024 году окончила Литературный Институт им. А. М. Горького (семинар поэзии Г. Н. Красникова). В настоящее время живёт в г. Волжский Волгоградской области.
