Марина Марьяшина «Помимо зрения». — Москва: ООО «Дизайн-бюро “Револьверарт”», Издательство СТиХИ, 2024.
Марина Марьяшина — несмотря на молодой возраст, поэтесса, что называется, «на слуху»: конечно, она известна больше в литературной среде, однако и дилетант о ней знает. Это фигура, стоящая на границе между так называемой профессиональной литературой и чтением для думающей молодежи. Если попытаться наклеить ярлык, Марьяшина — представитель метафизической, метареалистической поэзии: эстетическая сторона и магический мир души преобладают над прямыми — гражданскими, социальными, психотерапевтическими — посылами. Подобная манера поэтической техники позволяет автору добиться внушительных успехов, на что указывает еще Марина Кудимова, характеризуя роль детали в раннем творчестве[1] поэтессы. Но в то же время такая лирика понятна, при некоторой виртуозности приема доступна по тематике и сюжету, Марьяшину не обвинить в «затемненности», «эксперименте» — неотвязных спутниках постсимволизма. Иногда прослеживается мысль о недостаточной насыщенности смыслами подобной высокоуровневой лирики — но внутренний посыл творчества Марьяшиной вполне ощутим, никакой «пустоватости», в чем обвиняли раннего Георгия Иванова, например, тут не бряцает. Другой вопрос, что космос Марьяшиной специфичен, минорен, узкотонален, и такой образ мира не каждому придется по вкусу.
Редакторскую деятельность (руководство журналом «Альдебаран») поэтесса совмещает с конкурсной активностью: Марьяшина — финалист «Лицея», «Зеленого листка», Фестиваля им. М. Анищенко и других престижных литературных соревнований. Разве не мечта большинства поэтов — быть понятным «простому» читателю и в то же время быть признанным профессионалами? Эту двуликую надежду в какой-то мере и олицетворила собой Марьяшина, приехавшая из Тюменской области в столицу для учебы в Литинституте в 2010-е гг. и довольно быстро пришедшая к литературному успеху. Что, безусловно, связано не только с ее поэтическим даром — земля у нас обильна, — но и с волевой натурой: сочетание достаточно редкое. Ее вторая книга «Помимо зрения» сопровождается предисловием, написанным самим же автором. В нем Марьяшина говорит: «название намекает на существование тонкого мира — пространства вариантов, пространства соседствующих реальностей, того, где мертвые находятся рядом с живыми. Это пространство духа, невидимого, но ощутимо разлитого в мире. То самое несказа́нное символистов, скрытое за покрывалом обыденности, покрывалом Майи…» Хотя некоторые вполне даровитые поэты завидуют судьбе Марьяшиной, в силу собственной обделенности деловыми качествами, — в то же время, что парадоксально, мир, который воплощен в художественном пространстве поэтессы, весьма печален. Это история отнюдь не про жизненный успех из оперы «И будет памятник стоять в Рязани мне».
пожалуй, ты хороший собеседник
качаешь свет на нитях дождевых
невидимым ножом срезаешь травы,
сухие листья, головы цветов
поговори со мной ещё немного
и в солнечном бульоне раствори
ещё сентябрь. я так боюсь предзимья
под неба серым влажным одеялом
и снега в одиночестве боюсь.
Поэзия Марьяшиной — псевдоавтобиографическая, куда более романтическая, нежели социально окрашенная или концептуально-философская. Формирование «пути героини» — персонажа, конечно же, отличающегося от самого автора, но сохраняющего некоторые его черты, — напоминает раннее творчество других поэтесс, начинавших в балладно-мистическом ключе. Это и юная версия Анны Долгаревой с ее неприкаянной искательницей любви, и страдающая от абьюзивных отношений юница Дианы Коденко — и потому мы вправе ждать от «зрелой» Марьяшиной преобладающего гражданского направления в перспективе. Если же говорить только о сейчас, это история человека сложной судьбы. Не то чтобы Ольги Фокиной, пришедшей из села и осудившей столичные излишества, но тоже женщины, преодолевшей географию и разноукладовость жизни на просторах нашей огромной Родины — ради того, чтобы начать с себя. Да, сегодня мы живем в пространстве неопределенности, где очередной пассионарий едет не из краевого пгт в столицу, а из «ниоткуда» в «никуда». То есть не существует конкретного, четкого представления о месте устремленности. В 70-е полулегальный поэт андерграунда мог работать дворником в Химках и балансировать между центром и захолустьем. Тогда как в 50-е человек профессии «поэт» в принципе мог быть только сотрудником редакционно-журнальной индустрии, и он был «закреплен» на конкретном месте. Сегодня совершенно нормально быть поэтом-бизнесменом или продавцом, пишущим хокку. Расплылась не только вертикально-сословная, но и географически-региональная иерархия, об иерархии художественной я молчу вообще. Безусловно, можно быть первым поэтом масштаба Вологодской области и ее частного литпроцесса, как остроумно, но и печально пошутил Борис Кутенков. Однако куда чаще человек, физически живущий в Краснодаре, например, виртуально участвует в общелитературном, читай столичном, литпроцессе. Более того, не стало конкретной ниши литработника и даже конкретного представления о «творческой успешности». Это размывание породило и курьезы, и обиды. Например, человек может иметь публикации в журналах, которые читают только в регионах, и членство в союзе, который утратил фактические возможности. Напротив, иной автор широко известен в Сети, у него свои учебные курсы, он монетизировал популярность, но при этом не имеет каких-либо наград. Зачастую пост литературного функционера может совмещаться с морально устаревшим творчеством. Комбинаций весьма много, итог один — разрушенная иерархия, причем не только творческая, но и самая что ни на есть приземленная, материалистическая. Теперь нужно строить не только «свой образ», но попутно и тот мир, где этот образ будет «размещаться». Такие социальные препоны или метаморфозы современности — не единственная проблема первопроходца. Тем больше внимания привлекают фигуры, которые способны идти по нескольким дорогам сразу. Думаю, Марина Марьяшина — как раз одна из таких универсальных представительниц.
так бабка с детства говорила нам
торгашка перекупщица столица
что светит найм грошовый честный найм
и есть одно в отечестве смириться
и выйти в люди в нищенском тряпье
в дурацкой куртке и в жару и в ливень
никто и не заплачет по тебе
и путь не длинен
Справедливости ради, вышеприведенный социальный мотив — не такой уж частый гость в камерной вселенной Марьяшиной. Возможен ли в драматическом фильме хотя бы условный хэппи-энд, или лишь ахматовская невстреча, какой-то особый путь, когда лирическая героиня идет, подобно тени, меж собеседников и современников, так и не встречая реального Второго? Людей много, и в Москве их еще больше, но нет какой-то возможности совпадения мирами или даже умами. Мысль о собеседнике из другого столетия была близка и Цветаевой. Здесь эта интенция воплощается в брюсовском варианте беседы с фантомом, с потусторонним. Хочется оценивать явление как концепт, как игру приема, а не глубинную философию. Это несколько совпадает с сумеречным миром Даны Курской, где ее не ждет никто живой, а лишь пацаны со двора воспоминаний и погибшие друзья. Будь мы более романтичны, упомянули бы даже лермонтовского Демона — незримого собеседника, в данном случае дошедшего чуть ли не до домашних тапочек и сломанной лампочки, так сказать, перешедшего на следующую стадию отношений. Иронически этот путь прослеживается у Серафимы Ананасовой, где опрофаненный Демон ходит на психотерапию и жалуется, что страдает от пустоты и разочарования в людях. Здесь такой поворот невозможен, перед нами мелодраматическая, а не сатирическая нота, почти кутенковское: «Того, что есть у всех, — и не дано…». В подобном контексте самые простые вещи становятся недостижимыми — то есть близость, найденный дом, взаимопонимание, совпадение, чаепитие по вечерам и так далее. В то время как невозможное — виртуальный собеседник, перенос в иные миры, преодоление границ и трансформация героини — пожалуйста. Концепт «простого», общечеловеческого, как недостижимого, в определенном смысле богоборческий, ведь христиане верят, что именно божественная сила становится тем простым, но обязательным условием, при котором достигается человеческая «встреча».
какой-то миф, что всё ещё возможно,
что будет чистота и счастье будет
и человек появится родной,
и будет, для чего с утра проснуться
греметь кастрюлей, делать бутерброды
и ветром ледяным ещё дышать,
и на балкон под наволочный купол
в дурацких шлепках выходить не страшно
и радоваться снегу обучиться
поговори ещё со мной, прошу
Связь творчества Марьяшиной с культурой андерграунда не очевидная, но прочная. Обманывает ее формальная неотрадиционность, идеологическая «приемлемость», даже некоторая подыгрывающая правильность: ахматовская героиня, которая страдает в балладной форме, поддерживает гуманистические идеалы, позиционирует себя как часть своего народа. Это лишь внешнее сходство. Лирическая героиня Марьяшиной постепенно видоизменяется, впитывая наследие Елены Шварц и Нины Искренко. Уверена, есть параллели и с другими женскими фигурами-ипостасями неофициальной поэзии, просто эти две самые очевидные. Образ женщины, страдающей по охладевшему возлюбленному, развивается в картину общей душевной неустроенности, это безответный мир в целом. Невстреча не просто личного характера, она расширяется до концепта (не)приятия героини пространством. «Всё не так, ребята». Можно проводить параллели между микрокосмом и макровселенной, либо считать, что второе растет из первого. В любом случае, это «город-нет», но не низовой или маргинальный, а опоэтизированный, романтизированный, обрастающий мифологией. И на обломках можно жить — и даже построить целую цивилизацию, она не будет похожа на «город-да», но, тем не менее, и ее можно сделать художественно привлекательной. Философия, даже религия такого мира — это цветы, растущие на камнях, и поиск красоты в непривлекательном (видимо, здесь должна быть отсылка к Татьяне Бек). Если хотите, сама такая идея-образ мира неконформна. Потому что когда-то культивируемый советской лирикой, так или иначе возводимый «город-да», состоящий из рано или поздно найденного, построенного, сросшегося, принятого — противопоставлялся традиции андерграунда. Где муж все равно пьет, и никакая демонстрация не поможет (Елена Шварц), соседку насажденный коммунизм не может излечить от ростовщической сути (Высоцкий), в бараке повесился на подтяжках слесарь из-за измены жены (Холин) и так далее. Так вот, мир Марьяшиной не близок парадно-фасадному счастью, хотя бы и возникшему по остаточному принципу Платонова «делать больше нечего, остается только быть счастливым». Однако и резких черт «истины ходячей» он не имеет. Это третий путь — мир иной реальности, метареальности, трансцендентной возможности создать параллельное пространство, в котором архитектура собора зависит персонально от проектировщика.
в приморском городе с черешнями,
где ветра солон поцелуй,
мы зажили б с тобой по-прежнему
не важно, к городу, к селу ль
всё это я себе представила:
июньский полдень в гамаке
на площади фигурка Сталина,
в ежовом как бы кулаке
живём, и всё же легче дышится,
по вечерам идём в кабак,
а если завалялась тыщица
целковых — ты наденешь фрак…
Видимо, от культуры неофициальной поэзии девяностых-нулевых к женскому образу «пристают» и брутальные, пацанские черты. Надо сказать, что героиня-пацанка, «унисекс» — персонаж не новый, он близок альтер эго Даны Курской, иногда встречается у Таи Лариной, Анны Мамаенко, Мирославы Бессоновой. Безусловно, и классическая героиня Ахматовой — женщина очень мужественная, но при этом женственная. Персонаж Марьяшиной несколько снижен дворовой традицией, соответствующей лексикой, мужским акторским проявлением себя в мире. Женщина, как известно, просто есть, и все вокруг нее начинает магическим образом происходить, это первопроходец устремляется за моря и океаны, тонет и обрастает льдом, чтобы открыть вожделенный райский континент. Герда была не единственной, кто призвал нарушать стереотип или хотя бы носить эту маску. Разумеется, влияние Бориса Рыжего внешне здесь присутствует, но от пессимистического лиризма и волшебства окраинного пространства у Марьяшиной остается лишь сам тип героя (героини). Он существует не только на уровне образа, но и в лексическом проявлении, и безусловно, есть отсылка к декадансу и его теням.
Может, ставится день на повтор
или явь на ремки покромсали?
Я встаю, отправляюсь во двор
на ветру подышать голосами.
Я иду, как заправский ходок,
я смотрю на прохожих, но что в них?
Ест мужчина картонный хот-дог,
мяч пинает резиновый школьник…
Анна Аликевич
Анна Аликевич родилась в Москве. Окончила Литинститут, училась на соискательстве при кафедре новейшей литературы. Публиковалась как поэт в «Неве», Prosodia, «Урале», НГ Exlibris, «5х5», «Формаслове», «Третьей столице», «Дегусте», «Литературном оверлоке» и т.д. Как обозреватель писала для «Урала», «Учительской Газеты», электронных изданий «Горький», Textura, Лиterraтура. Финалист премии «Неистовый Виссарион» и премии им. Казинцева. Преподаватель грамматики. Соредактор отдела поэзии в Prosodia.
[1]https://gostinaya.net/?p=18942
