Борис Кутенков. Фото Л. Калягиной // Формаслов
Борис Кутенков. Фото Л. Калягиной // Формаслов

10 марта 2024 в формате Zoom-конференции состоялась 98-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Обсуждали стихи Максима Плакина и Стаса Мокина, разбирали Ольга Аникина, Дмитрий Гвоздецкий, Лиза Хереш, Владимир Пряхин, Ростислав Ярцев. Вели мероприятие Борис Кутенков, Григорий Батрынча и Андрей Козырев.

Представляем подборку стихотворений Стаса Мокина и рецензии Ольги Аникиной, Дмитрия Гвоздецкого, Лизы Хереш, Ростислава Ярцева и Владимира Пряхина о них.

Видео смотрите в vk-группе мероприятия.

Обсуждение Максима Плакина читайте в этом же выпуске «Формаслова».


Ольга Аникина // Формаслов
Ольга Аникина // Формаслов

Рецензия 1. Ольга Аникина о подборке стихотворений Стаса Мокина

Речь Стаса Мокина настойчиво пробивается к адресату сквозь плотные разнородные пласты читательского восприятия: сквозь ожидания и предубеждения, сквозь искушённый критический слух.

Также это речь, которая настойчиво пробивается сквозь молчание самого автора (как, впрочем, и любая поэтическая речь) — молчание, обусловленное как влиянием периода его ученичества (имеется в виду очень небольшое количество публикаций, доступных читателю), так и запретами, возведёнными самостоятельно — вольно или невольно.

Эта речь с первой строки приучает нас к отказу от ожидания так называемой техничности и вместе с этим обладает свободой, достаточной, чтобы позволить автору выпустить наружу наивное высказывание, — в общем, это особенная свобода.

Любая свобода подразумевает разрушение некоего канона. Ю. М. Лотман пишет об этом: «Расшатывание запретов на одном уровне сопровождается максимальным соблюдением их на другом». Установление рамок для поэзии необходимо — иначе поэзия не будет поэзией и высказывание превратится либо в праздноговорение, либо в аутопсихотерапию. Свободноговорение с максимальным разрешением себе всего, что взрослый и начитанный человек назовёт «слабостью», «сентиментальностью» и даже «банальностью», «оценочным высказыванием» или (самое страшное для многих) «штампами», наш сегодняшний поэт сопровождает максимально жёстким (возможно, неосознанным) запретом на такие элементы современного поэтического языка, как ирония, усложнённая метафоричность, претензия на интеллектуальное высказывание, претензия на афористичность, словесная эквилибристика, искусство ради искусства, эстетизация неэстетичного, использование масок, дегуманизация, смерть автора. Автор не ограничивается самозапретом почти на всё, что дал нам постмодерн; однако его письмо нельзя отнести к т.н. наивному письму, и это не реинкарнация некоего «капитана Лебядкина», потому что тексты Стаса Мокина ни имплицитно, ни эксплицитно не подразумевают ни наличия понимающего мудрого читателя, к которому тексты могли бы быть обращены, ни дидактизма, ни морализаторства; в них нет ни т.н. «специфической амбициозности» (ориентации на философски-общечеловеческую значимость), нет и «пафоса правдивой повествовательности» (это и предыдущее определения взяты из исследований наивного письма современного фольклориста и антрополога Михаила Лурье). Однако в стихах Мокина не запрещена центонность (что было бы странно для «наивного письма») — думаю, многие укажут на почти дословное цитирование Тютчева. «Шептали голоса в ночи / ”молчи молчи молчи молчи”». Здесь важно упомянуть, что молчание — классическое формовыражение постмодерна (молчание вместо говорения, молчание как минус-приём), это концепт неотъемлемый, всегда подразумевающий за молчанием глубокое содержание и очень сильную эмоцию.

Читая подборку, я почувствовала невероятную близость лирического героя стихов Стаса Мокина к образу главного героя романа Эрленда Лу «Наивно. Супер», а также к образу Себастиана из романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед». Кроме того, не могу не упомянуть эссеистику Д. Ф. Уоллеса — автора, который «… побуждает нас спросить самих себя, почему мы требуем от нашего искусства иронической дистанции от глубоких убеждений или предельных вопросов» (из эссе Уоллеса о Достоевском. – Прим. ред.). Мокин не требует этого; может быть, именно потому в его стихах эти «предельные вопросы» присутствуют.

Обилие диминутивов в авторской речи, обычно меня раздражающее, в стихах Мокина, на удивление, не вызывает у меня отторжения — эти диминутивы отлично вписываются в авторское мировидение. Неожиданно выплывающие «золотой лучик», «милый отрок», «искорки в глазах», попавшие в толщу строфы, передающей ощущение трогательной беззащитности и растерянности человека перед лицом огромного уродливого мира, — оказываются в эту строфу прочно встроенными, превращаясь в приём. Подчёркнутая простота высказывания на грани с лобовым, тем не менее, не даёт ему скатываться в зону «общего места» благодаря подчёркнутой обнажённости эмоции. О таких явлениях в искусстве (простота в метамодерне) писал французский художник Дидье Курбо (привожу его высказывание приблизительно) — нам не нужно элитарности искусства, искусство может и должно быть простым.

Можно, конечно, постараться и притянуть за уши формальную близость текстов Стаса Мокина к текстам московских концептуалистов (Д. А. Пригов, Лев Рубинштейн), либо сослаться на единичные параллели с текстами Н. Олейникова и К. Вагинова, либо пройтись по образному ряду («бесшумные раны», «старинные звуки огня»), ощутить некое влияние символистов. Вот только, даже в случае если такая перекличка напрашивается, автор не пользуется возможностью простроить более прочный мостик к чужой поэтике; эти стихи как бы игнорируют всякую перекличку — они одиноки, и даже если вдруг автор находит созвучного себе автора (Тютчев), то с ним он может только помолчать — и больше ничего.

Такая поэтика приходит в литературу как реакция на информационную перегруженность пространства, на потерю ценности искреннего высказывания и все те победы, которые до сих пор то и дело одерживают высказывания, окрашенные здоровым (и нездоровым) цинизмом, — это с одной стороны, и, с другой стороны, — в ответ на многочисленные конформистские попытки спекуляций на общечеловеческих ценностях, лежащие в основе текстов, пронизанных идеологическим духом.

В ответ на всё вышеперечисленное будет снова и снова возникать речь простодушная и беззащитная, и тексты, в которых есть романтический герой — тот, от чьего лица эти стихи написаны, — и тревожный мир вокруг него. Эти стихи как-то по-особому нужно уметь читать. Читать с учётом зыбкого и преходящего фактора времени (высказывание, сделанное в данный конкретно взятый период), молодости (которая, конечно, хочет попробовать всё — и, скорее всего, она попробует) и того самого необъятного информационного поля, которое могло бы повлиять на автора — да, к счастью, не повлияло. (На данный момент? Навсегда?).

 

Дмитрий Гвоздецкий // Формаслов
Дмитрий Гвоздецкий // Формаслов

Рецензия 2. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Стаса Мокина

Подборка Стаса Мокина — крайне смелый художественный жест, даже по меркам современной поэзии во всём её многообразии. Первое, что бросается в глаза при чтении этих стихов, — отказ от основных строительных материалов, связующих элементов, которые могли бы стать фундаментом, костяком, не позволяющим текстам рассыпаться. Будто автор намеренно приучает читателя к определённым правилам, чтобы тут же их нарушить и предложить нечто совсем иное.

Прежде всего, Стас Мокин демонстративно разрушает метр. Если стихотворение, открывающее подборку, получилось подчёркнуто строгим, слегка отдающим позапрошлым веком (отсылка к известному романсу на стихи А. Молчанова «Не для меня придёт весна…» усиливает это ощущение), то уже в следующем тексте ситуация резко меняется. За парой аккуратных, убаюкивающе правильных строк следует настоящий хаос. Едва ли кому-нибудь под силу прочитать это восьмистишие с первой попытки, ни разу не запнувшись:

и не было надежды никакой
и только лучик света золотой
слепил глаза и пропадал под небом
тогда мы думали что будем лишь питаться снегом
но день прошёл и ночь прошла растаял снег
и стало ясно вновь кто зверь кто бог кто червь кто человек
и лишь печаль останется на свете
прочнее камня и сильнее смерти

После таких пассажей искушённый читатель ожидает от автора максимальной раскрепощённости, выходок в духе Нины Искренко. Ситуация, когда непредсказуемость становится нитью, объединяющей все тексты, превращается в нечто вроде визитной карточки поэта. Но и эти ожидания оказываются ошибочными. Во всех последующих текстах Стас Мокин работает с метром гораздо сдержаннее. Иногда встречаются небольшие погрешности, но после по-уитменовски огромной строки «и стало ясно вновь кто зверь кто бог кто червь кто человек» их практически не замечаешь.

Следующим элементом, с которым Стас Мокин обращается подчёркнуто вольно, становится рифма. Сначала мы видим более-менее точные, пусть и не отличающиеся оригинальностью пары «небом — снегом», «такте — платья», «раны — мама», «янтаря — меня», «свете — смерти» и т. д. Затем в текстах время от времени мелькают совсем условные (если не сказать сомнительные) созвучия: «пойдем — твоё», «тебе — темноте», «посмотри — блестит». Расшатывание рифмы достигает своего пика в заключительном стихотворении, финальным аккордом которого становится холостая строка — единственная во всей подборке:

только остались круги на воде
где же найти их — любимых — ну где
где же вадим и где же даша
где же ульяна и — радость наша —
вечная добрая милая соня
бог отвечает: ищите покоя
нужен вам больно другой человек
вы посмотрите: падает снег

значит придётся быть одному

Учитывая, что центральная тема, объединяющая все представленные стихотворения, — одиночество, такая концовка смотрится особенно выигрышно. Она не только доводит до логического завершения упомянутый приём (отказ от рифмы), но и завершает подборку на содержательном уровне. Автор в единственной строке, лишённой пары, приходит к выводу, что ему придётся быть одному. Графика текста прекрасно подчёркивает смысл высказывания, придавая ему дополнительный объём.

При первом прочтении стихи Стаса Мокина напоминают довольно типичную концептуальную игру, в которой автор притворяется человеком, не владеющим основами версификации, чтобы особым образом воздействовать на читателя, заманить его в своеобразную эстетическую ловушку. Подобных примеров в русской поэзии хватает. Прежде всего, приходит на ум Дмитрий Александрович Пригов. Из более современных примеров вспоминаются Данила Давыдов и Евгений Никитин. Можно найти что-то общее и с обэриутами (прежде всего, с Даниилом Хармсом).

Однако если присмотреться к текстам Стаса Мокина более внимательно, становится очевидным, что есть важная черта, отличающая его от перечисленных поэтов. Речь об отсутствии иронии. В этом смысле куда более близкими предшественниками (вернее, предшественницами) Стаса Мокина можно назвать Ксению Некрасову и, пожалуй, Елену Гуро с наивностью и почти детской непосредственностью их поэзии.

Похоже, что Стас Мокин вовсе не играет с читателем, а говорит совершенно серьёзно. Субъект высказывания кажется печальным и ранимым, нет и следа привычной концептуальной усмешки, этого универсального алиби, способного оправдать в стихах любые вольности и погрешности, делающего автора практически непогрешимым. Нужно иметь огромную смелость, чтобы высказываться искренне, без тени усмешки, когда пишешь в такой манере.

не грусти, мой милый отрок,
доброй весточкой с полей
принесу тебе я ворох
всех берёз и тополей
и возможно в самом деле
грусть твоя пройдёт чуть-чуть
разве жить мы так хотели?
просто жуть — ну просто жуть

Напоследок хочется отметить ещё одну любопытную особенность поэтики Стаса Мокина. Практически все его тексты лишены вступления, экспозиции. Они начинаются сразу с середины. Это похоже на песни некоторых рок-музыкантов, в которых сразу, с первых секунд звучит куплет или припев. Создаётся впечатление, что автор следит за неким потоком речи с поэтическим диктофоном в руках, но не сразу нажимает на кнопку, включающую запись. Стас Мокин применяет данный приём настолько стабильно и умело, что вполне можно воспринимать его как характерную авторскую «фишку».

Лиза Хереш // Формаслов
Лиза Хереш // Формаслов

Рецензия 3. Лиза Хереш о подборке стихотворений Стаса Мокина

Поэтическая подборка Стаса Мокина, на мой взгляд, свидетельствует об изменении статуса поэтического языка, выработанного определённым кругом авторов неофициальной поэзии. Тематические «ниши» этого языка в момент его создания — описание метафизического и религиозного опыта, видения трансцендентного отпечатка в бытовых предметах, обретение каждой вещью своего сущностно высокого двойника или скрытого прообраза; этот сдержанный словарь отличался и от радостной щедрости официальной поэзии 1970-х гг., и от мускульной поэзии метареализма с её терпимостью к техническим терминам, брутальному «схватыванию» метаболического перехода, держащего реальности в одном образе, как штангу. Что происходит с этим языком в 2020-е гг.? Как с этим работает поэтика Стаса Мокина?

Теперь поэзия, обращающаяся к этому языку, может восприниматься автоматизированной, формульной и перебирающей саму себя в поисках нового сочетания слов.

метро не проложили посмотри
на небе звёздочка одна блестит
и так всё хорошо что искорки в глазах
но надо отправляться на вокзал
устанем мы? не сможем? не пойдем?
последнее желание твоё
быть гордой горной вышью над рекой
ты спуск к воде и возвращение домой

Инерция парной рифмы и известных поэтических мест как бы тащит текст вперёд, через освоенные пространства и выражения. Кажется, опасным это может стать именно при отсутствии дальнейшей трансформационной работы с этим способом поэтического высказывания, гладком «прохождении» через клишированные фигуры речи.

Теперь этому языку может быть отказано в универсальности; мы имеем дело с неудачными линиями преемственности, одеждой старших братьев, которая никогда не оказывается впрок. Словами, которые адресованы кому-то ещё, но точно не мне. Письмом в бутылке, которое, возможно, могло быть понято кем-то ещё лучше. Речь идёт и об отказе от языка вообще — языка, который передают родители, но в котором герой всё ещё чувствует себя неудобно. Вообще, подобное неудобство, языковая тревожность и непрочность субъектности, личной или коллективной, позволяет воспринимать формульность поэтического языка Стаса Мокина в качестве исследования потенциальных способностей этого материала.

и эти птицы в неровном такте
и эти мальчики из янтаря
и эти скромные белые платья
и всё что угодно — не для меня
и эти сквозные бесшумные раны
и эти старинные звуки огня
и эти слова мне напомнила мама
и всё что угодно — не для меня

Коллективное «мы» в стихах Стаса Мокина формируется в двух направлениях: это «мы» — культурные, социальные и экзистенциальные союзники, близкие текстам Виктора Кривулина и Ольги Седаковой. На этих «нас» часто лежит ответственность по сохранению культурной памяти и выработке новых правил не столько хорошей, сколько деятельной жизни; поиску новых моральных элементалий.

тогда мы думали что будем лишь питаться снегом
но день прошёл и ночь прошла растаял снег
и стало ясно вновь кто зверь кто бог кто червь кто человек
и лишь печаль останется на свете
прочнее камня и сильнее смерти

Однако в других текстах «мы» становимся конкретными персонами, узким кругом адресатов, напоминающих не то лицеистов, не то скрытый «внутренний круг» читателей поэм Анны Ахматовой.

где же найти их — любимых — ну где
где же вадим и где же даша
где же ульяна и — радость наша —
вечная добрая милая соня

Появление имён с их краткими формами и домашними характеристиками («радость наша», «вечная добрая милая соня») помещают тексты Мокина в поэзию другого способа бытования, другой прагматики: это записи в альбомах, стихи «на случай» и «на память». В каком-то смысле то, что метафизический словарь неофициальной советской поэзии легко уживается с этим случаем и с этим функционалом памяти, понятно: под знаком постоянной угрозы разлуки вечность, обещанная этой частью поэтического наследия, кажется спасительной, хоть и не на общественном, но на личном, семейном уровне. В этом мне видится и ограничение такого письма сегодня, и зачаток его нового шага — навстречу ветрам, чужими словами и чужими примерами за пазухой.

Владимир Пряхин // Формаслов
Владимир Пряхин // Формаслов

Рецензия 4. Владимир Пряхин о подборке стихотворений Стаса Мокина

При обсуждении подборки Стаса Мокина моё внимание привлекло высказывание Дмитрия Гвоздецкого, который, в частности, упомянул о «новой серьёзности» (со ссылкой на Ольгу Седакову) в стихах многих молодых поэтов, с чем я совершенно согласен и что относится, несомненно, и к поэтике рассматриваемого автора. Но сразу скажу, что в дальнейшем моя оценка, возможно, покажется слишком субъективной. Тем не менее, попытаюсь изложить её здесь.

При первом прочтении предложенные стихи предстают тяготеющими к классике. Это философская лирика, автор анализирует мир и делает выводы, которые высказывает довольно прямо, не прибегая к построению сложных образных систем. Используются регулярный стих, рифмы, лексические особенности и язык возвышенной поэзии 19-го века: «лучик света золотой», «милый отрок».

Но первое впечатление обманчиво. Потому что все эти цитаты приводятся в ироническом или уничижительном контексте. Это «трагедия», условно говоря, «в виде фарса». «Белые платья, старинные звуки огня». Это и как бы реквизит или одежда актеров для пьесы на сюжет эпохи романтизма. Но, с другой стороны, это и правда повседневности, если рассматривать текст как прямое высказывание.

Таким образом, воздействие текста на читателя раздваивается.

Это и фарс, и гротеск, и пародия в разных фрагментах текста. Что-то искусственное. И это, одновременно, суровая реальность.

и эти мальчики из янтаря
и эти скромные белые платья
и всё что угодно — не для меня

Или:

но день прошёл и ночь прошла растаял снег

Это одновременно и вторичное что-то, и действительность, повседневность. То есть нечто вторичное, заимствованное, местами почти банальное, используется для передачи реального, зримого. Поэтому здесь прослеживается не столько глубина высказывания, сколько двойной взгляд на мир, или два взгляда, существующие параллельно.

Не знаю, как других, но у меня как читателя спонтанно возникает желание сравнивать эти два взгляда и эти стоящие за ними миры между собой. Насколько это возможно сейчас, сказать так: «лучик света золотой», если он и правда золотой? Какую цепь ассоциаций тянет за собой такое высказывание?

Сказанное относится к первому, второму и четвёртому стихотворениям подборки, а вот третье стихотворение несколько другое:

слуха всё нет и не хочется знать
что говорят тебе злые и эти
люди которых уже обнимать
которых обнять бы сейчас на рассвете

Говорящий как бы запинается, потом продолжает высказывание, но иначе. Это добавляет убедительности тексту, создаёт впечатление повседневной речи, которая одновременно держится на внезапном, без экспозиции, начале стихотворения, на внимании к второстепенным вещам (что говорят…) и особой доверительной интонации автора.

устанем мы не сможем не пойдём
в кинотеатр вечером вдвоём

Мне нравится эта метафора:

ты спуск к воде и возвращение домой

Но в предыдущей строке есть проблема со словом «вышью»:

быть гордой горной вышью над рекой

Понятно, что речь идёт о горных вершинах, но при первом прочтении возникает всё же вопрос: что же кто-то «вышьет» и как?

«тебя все бросят и уйдут…

<…>

шептали голоса в ночи

«молчи молчи молчи молчи»

Такое высказывание не несёт в себе ничего нового, кажется мелковатым. Это само по себе не новость. Причина, по которой нужно «молчать», не раскрывается, не даётся даже намека на неё. Есть некоторая внешняя «плакатность» в таком высказывании, схожесть с агитационными материалами.

слышали? скоро наших друзей
смоет волною холодных морей
будем мы снова лежать под дождём
думать господь о твореньи твоём
только зачем мы живём ну скажи
если нет больше любимых в живых

Здесь используется смешанная техника. Философские рассуждения сменяет обращение к Богу с вопросом о смысле жизни. Само по себе это очень не ново. Но есть ли что-то, что оживляет это стихотворение? Да, есть, это его вторая, «документальная» часть:

где же вадим и где же даша
где же ульяна и — радость наша —

Тут мы наталкиваемся на то, что искусство всегда конкретно. Философские рассуждения, молитвы, умные мысли, высказанные по какому-то поводу, все это не обязательно искусство. Чтобы эстетически задеть читателя, нужен образ. А чтобы поразить его, заставить запомнить навсегда, нужна драма. «Только зачем мы живём…» это высказывание ещё не драма. Драма начинает возникать, когда появляется вопрос «где же вадим и где же даша…». Но это сказано очень просто, прямо и недостаточно задевает читателя. Ведь такой вопрос может быть задан и в газетной заметке. Где же наш дорогой Иванов? Чего же не хватает здесь? Не хватает поэтического приёма, соединяющего философское высказывание в первой части стихотворения с конкретными лирическими субъектами во второй. Это может быть развёрнутая метафора, что-то, вызывающее когнитивный диссонанс или, напротив, чувство гармонии. Какое-то структурное построение, композиционный приём. Вот этого «объединяющего начала» здесь мало, хотя оно всё же есть. Объединяющим началом между частями стихотворения в данном случае выступает падающий снег. Приём кинематографический. Визуальный. Уместный здесь. Но тогда последняя строчка: «значит придётся быть одному» является лишней. Она верна по смыслу, но перечёркивает то визуальное и эмоциональное, что приносит падающий снег. (Кстати, тоже не новый образ).

Так как представленные для рассмотрения стихи имеют чётко выраженный метрический размер и рифму, то, вне зависимости от желания автора, возникает несколько неизбежных последствий этого. «Художественно мыслить» автор должен тоже «циклически», в соответствии с выбранной метрикой, причём выбор и положение отдельных слов в высказывании часто предопределены. Рифма может быть важна, может подчёркивать значение ключевых слов или, напротив, быть незаметной. И если с первой проблемой автор справляется достаточно хорошо, потому что это оказывается, очевидно, близким его внутреннему творческому механизму, то с рифмой возникают некоторые проблемы. Используются и точные, и неточные (местами совсем) рифмы, используются глагольные, часто банальные («знать/понимать», «полей/тополей» и т.д.). Иногда это режет слух, и возникает мысль, что в отдельных стихотворениях, возможно, лучше было бы обойтись вообще без рифмы.

И несколько слов о религиозных влияниях в этих стихах. Библейский сюжет проявляется во втором стихотворении, в словах о манне. Сюжет предстает упрощённым и дополненным другим. В последнем стихе Б-г не «христианский», предлагает искать «покой» (а не, например, Царство Небесное), то есть это, возможно, Б-г восточных религий, или собственный, созданный автором, некий личный Б-г. Обо всём этом читатель может строить свои умозаключения или пропустить как малопонятную часть текста (что, скорее всего, и сделает).

Подводя итог, хочется сказать, что в целом стихи Стаса Мокина, учитывая все их особенности, вполне заслуживают внимания. Хочется пожелать автору творческих успехов!

Ростислав Ярцев. Фото М. Мутли. // Формаслов
Ростислав Ярцев. Фото М. Мутли. // Формаслов

Рецензия 5. Ростислав Ярцев о подборке стихотворений Стаса Мокина

Отзыв о стихах Стаса Мокина я бы хотел оформить как защиту этих стихов от критиков, желающих упрекнуть поэта Мокина в инфантилизме. Не то чтобы Стас Мокин и его творчество нуждались в чьей бы то ни было защите. Но защищать его мне хочется всегда. Прежде всего потому, что среди юной русской поэзии я давно не сталкивался ни с чем подобным. Первая моя встреча со стихами Стаса стала смесью тихого изумления, скептически осторожной радости и срыва куда-то мимо читаемых строк. Чтобы удостовериться в подлинности работы Мокина, понадобилось ощутимое время.

Я уверен, что Стасу уже доводилось — и придётся ещё не раз! — выслушивать придирки к якобы избыточному мелодраматизму, к мнимо дешёвым эмоциональным эффектам и, наконец, к тому, что ясность этих стихов объяснима их стихийностью и небрежением автора, не стремящегося к полноценной работе над преодолением материала. Все эти многомудрые и ценные доводы, бесспорно, могут быть применимы к некоторым избыточно легковесным стихам Стаса, в чём-то заговаривающимся. Но я всерьёз думаю, что ребяческий лепет, который эти стихи аккумулируют и индуцируют во внутреннем голосе их читателя, является почти отвлекающим манёвром, первым поверхностным подступом к работе поэта. И уж совершенно точно поэзия Стаса Мокина этим «лепетом» не ограничивается. Его можно считать поэтическим пактом, заведомо принимаемой договорённостью, пресуппозицией поэтической речи. В этом Стас Мокин, кажется, наследует Пастернаку и Цветаевой, не подражая им, а принимая в качестве родной и единственно реальной данность «Невнятицы старых садов, / Невнятицы музыки новой, / Невнятицы первых слогов, / Невнятицы Фауста Второго» (М. Цветаева, «Куст», 1934). За такой невнятицей — много мыслящей тишины слов, много поэтического целомудрия. Невнятица внешней речи срощена с подспудными смыслами, молчащими на языке быта (ибо функциональные стили мертвенного литературного языка поэзию не обслужат: они сами захотят поэзию прикарманить и прикормить, чтоб не пугала своим «высоким косноязычием», не несла свою неудобную околесицу, а сидела с кляпом или с чем пострашней во рту да помалкивала).

Никаких уступок внятной обыденности Стас Мокин не делает, путь выбирает свой — торный, горький, с каверзностями и кавернами: «люди которых уже обнимать / которых обнять бы сейчас на рассвете / никак не получится больше — никак». Беда, растущая на наших глазах, требует молниеносного участья: или сочувственного молчания, или столь же неловкой, сбивчивой утешительной речи. Если к чему и апеллируют эти стихи, то к живой жизни, желающей жить в живом окружении жизни, желающей жить. Не к литературщине, не к пресловутым поэтическим традициям. Это вовсе не значит, что их за этими стихами нет. Там выглянет Ян Сатуновский, там Дмитрий Александрович Пригов подмигнёт брошенной на полуслове финальной строкой, а не то вовсе ошпарит ледяным ужасом реминисценция из Ахматовой. Но важны не сами эти переклички, или, точнее, они важны, но не своим присутствием как таковым, а тем побочным эффектом отстранения от них в совсем иные дали, в которые забрели мы с поэтом и с его героями: дашей, ульяной, с милой радостью нашей соней и со всеми другими.

А забрели мы в последние времена и к последним вещам, которые требуют предельной честности и прямоты. Помогает ли прямоте и честности «детский» взгляд? И да и нет. Ольга Седакова в «Похвале поэзии» намечает два направления работы «детских» поэтов, то есть поэтов, так или иначе обживающих в стихах взгляд на мир ребёнка: с одной стороны, они ищут к вещам кратчайший путь; с другой стороны, сами вещи, «о которых они («детские» поэты) самым прямым образом говорят, относятся не то к вечно забытым, не то к вечно невнятным (курсив мой), не то к непроезжим для автобуса. Но ведь А и Б искусства расположены в воздухе, и пути его — воздушные пути: по ним рекомендуется летать». Вот и причина ускорения от детской невнятицы в стихах Мокина — к не вполне проговариваемым смыслам, ощутимым, однако, при должном усердии читателя хорошо. Трудно удержать себя и не припомнить здесь Мандельштама: «он опыт из лепета лепит / и лепет из опыта пьёт».

Но обратимся к стихам Стаса. Мне жаль, что в эту подборку не вошли многие гораздо более сильные стихи автора, но такова уж его взбалмошная воля. Впрочем, и здесь есть чем поживиться: будем этой воле верны.

Первое стихотворение — этакая кумулятивная сказка-пугалка в духе не то известного романса, не то синтаксических нагромождений Цветаевой. От неё же и юношеский максимализм («всё что угодно»), который не подчеркнул лишь ленивый, а мы да не уподобимся всем и пройдём чуть дальше, чтобы заметить работу с языковой тканью. Её прорывают сразу несколько регистров речи, которую составляют по крайней мере два контрастных стилистических яруса. Разрыв/взрыв сюжета приходится на момент персонификации речи: когда слова присваиваются маме, мы проваливаемся в экспрессию устного эмфатического слова: «и всё что угодно — не для меня» во второй раз звучит уже голосом усталой, разочарованной мамы. Этому разочарованию в тексте ничто не противопоставлено (в отличие от известного плаксивого романса, тянущего заунывно: «а для меня — кусок свинца…» и т.д.). Отсутствие альтернативы подчёркивает безысходность, но делает это не романсовыми, не мелодраматическими манипулятивными средствами, а именно тишиной, умолчанием.

Неразличимость всего как тема второго стихотворения остроумно и изящно вбирает в себя центонную строку из Державина-Ахматовой. Ради неё одной и стоило написать такой стишок, но прекрасен он и разговорной инверсией: «тогда мы думали что будем лишь питаться снегом», удлиняющей строку, за которой следует подмигивание отеческим гробам и уже совершенно будто бы серьёзный финал, почти афористическая резолюция. Но что внутри? Совмещение двух семантических планов. Печаль сильнее смерти = смертная печаль, побеждающая смерть. Это тоже своего рода каламбур. Ни к чему не обязывающий, но подхватывающий дух центонной игры. Отношения между объектами и субъектами мира медленно, с известным отвращением и весельем, проясняются…

Третье стихотворение сбивает в кучу отсутствующих людей и реальных или вымышленных собак. Собаки в стаях возле церкви — кажется, самостоятельный, исчерпывающий образ. Глухота в начале, косноязычие в середине, бессильное созерцание в конце. Картинка, достойная зарисовок в духе барачной поэзии. «Самолёт, гудя, носился / В небе, словно бешеный».

Четвёртое стихотворение прекрасно нежной обращённостью к другому и предельной разговорностью. Но эта разговорность причитания дорогого стоит и мгновенно становится частью авторского стиля: «просто жуть — ну просто жуть». Да, в этой предельной свободе и близости разговорной речи кроется опасность игры на понижение, сочинительства по принципу «что вижу, то пою». Балансируя на грани фола, Стас Мокин часто умудряется вытянуть одной-двумя удачными строками целое стихотворение. Таков финал пятого текста из подборки (в целом слабого), где герой превращается в пейзаж: «последнее желание твоё / быть гордой горной вышью над рекой / ты спуск к воде и возвращение домой».

Зарисовка про голоса слишком отрывочна и неубедительна, а заключительный текст смотрится почти графоманским довеском. Не всё стоит нести читателям, тем более — критикам. Но среди всего создаваемого для расписывания пера Стас Мокин часто рождает поэзию, удивляющую смелостью и живым столкновением с подспудными чувствами, которые часто промелькивают мимо людей без осознания. Эта импрессионистская основа творчества Стаса требует основательной метафизической переподготовки.

Ошеломительная явленность последних вещей возможна лишь при огромной включённости проявителя, ретранслятора в языковую и философскую работу. Такой работой у поэта должна быть наполнена вся его жизнь. Я желаю Стасу именно такой жизни. Легко не будет, но честно — даст Бог, получится. Главное не понижать планку задачи и не думать, что кратчайший путь всегда один. Поэтическая работа с чем угодно (с той же традицией) прекрасна своей неочевидностью.

Подборка стихотворений Стаса Мокина, представленных на обсуждение

Стас Мокин родился в 2004 году, живёт в Санкт-Петербурге. Публиковался в журналах «Прочтение», «Дактиль», ROSAMUNDI, в «НГ-Ex libris» (книжном приложении к «Независимой газете»), в «Учительской газете», на портале «Полутона», в журнале «Таволга». Редактор сетевого культурного журнала «журнал на коленке».

***

и эти птицы в неровном такте
и эти мальчики из янтаря
и эти скромные белые платья
и всё что угодно — не для меня
и эти сквозные бесшумные раны
и эти старинные звуки огня
и эти слова мне напомнила мама
и всё что угодно — не для меня

***

и не было надежды никакой
и только лучик света золотой
слепил глаза и пропадал под небом
тогда мы думали что будем лишь питаться снегом
но день прошёл и ночь прошла растаял снег
и стало ясно вновь кто зверь кто бог кто червь кто человек
и лишь печаль останется на свете
прочнее камня и сильнее смерти

***

слуха всё нет и не хочется знать
что говорят тебе злые и эти
люди которых уже обнимать
которых обнять бы сейчас на рассвете
никак не получится больше — никак
все улетели в далёкие дали
только осталось смотреть на собак
что возле церкви сбиваются в стаи

***

не грусти, мой милый отрок,
доброй весточкой с полей
принесу тебе я ворох
всех берёз и тополей
и возможно в самом деле
грусть твоя пройдёт чуть-чуть
разве жить мы так хотели?
просто жуть — ну просто жуть

***

устанем мы не сможем не пойдём
в кинотеатр вечером вдвоём
в какое-то шоссе куда-то в никуда
туда наверное не едут поезда
метро не проложили посмотри
на небе звёздочка одна блестит
и так всё хорошо что искорки в глазах
но надо отправляться на вокзал
устанем мы? не сможем? не пойдём?
последнее желание твоё
быть гордой горной вышью над рекой
ты спуск к воде и возвращение домой

***

«тебя все бросят и уйдут
друзья любимые умрут
поверь ты будешь в темноте
мы не завидуем тебе»

шептали голоса в ночи

«молчи молчи молчи молчи»

***

слышали? скоро наших друзей
смоет волною холодных морей
будем мы снова лежать под дождём
думать господь о твореньи твоём
только зачем мы живём ну скажи
если нет больше любимых в живых
только остались круги на воде
где же найти их — любимых — ну где
где же вадим и где же даша
где же ульяна и — радость наша —
вечная добрая милая соня
бог отвечает: ищите покоя
нужен вам больно другой человек
вы посмотрите: падает снег

значит придётся быть одному

.

Борис Кутенков
Редактор отдела критики и публицистики Борис Кутенков — поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Редактор отдела культуры и науки «Учительской газеты». Автор пяти стихотворных сборников. Стихи публиковались в журналах «Интерпоэзия», «Волга», «Урал», «Homo Legens», «Юность», «Новая Юность» и др., статьи — в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы» и мн. др.