Вообще-то Владимир Коваленко — прозаик-постмодернист, и его романы, как правило, экспериментальные и сложновыстроенные. Тем неожиданнее, что в малой форме он подчёркнуто традиционен. «Отец» — это эссе о феномене родительства; это исповедь ребенка; это притча о вечном возвращении (и невозвращении, как у раннего Звягинцева); наконец, это пронзительный рассказ, где есть шорохи и полутона, недосказанности, которые понятнее всяких прямых указаний. Слышите? Шуршит, разрезая гладь воды, лодка, плещется рыба, в камышах перекликаются утки.
Иван Родионов
Коваленко Владимир Дмитриевич (род. 1996) — писатель, старший преподаватель РАНХиГС СПб, резидент арт-кластера «Таврида», лауреат форума «Липки». Автор пяти романов («Ах Куй», «Бог, которому нужен врач», «Вторгается ночь» и др.) По книге «Ах Куй» была сделана театральная постановка в Калининградском независимом театре. В 2023 году этот роман был переведен на сербский и вышел в издательстве «Пресинг», а также был представлен на Белградском книжном салоне. Произведения Коваленко публиковалась в журналах «Нева», «Перископ», «Наш современник» «Дистопия», «Москва», «Дон».
Отец
Было ранее утро. Легкие первые лучи солнца, еще как будто холодные, еще прозрачные ласкали остывшую за ночь землю. Солнце поднималось из-за темного, почти ночного леса. Перед нами была мертвая безмолвная гладь озера, окутанного легкой туманной дымкой. Если бы не звуки спускаемой на воду лодки, не скрип тросов, не стук пластика, не скрежет металла, вокруг была бы абсолютная тишина.
Отец молчал, как будто одно его слово могло нарушить очарование, окружавшее нас. Молчал и я. Мы спускали лодку, молча готовили ее, молча доставали из чехлов удочки и снасти, погрузили в лодку ружье. Достаточно было легких кивков и взмахов рук, чтобы понимать друг друга. Я всегда считал умение понимать без слов чертой настоящего родства.
Не имело никакого значения, сколько вы не виделись и как далеко живете, насколько поменялись или состарились, но, встретившись, снова сможете улавливать то странное, то легкое, что есть в каждом человеке. Нам с отцом не нужны были слова.
Я видел во взгляде каждый отблеск его мысли, каждое слово, которое он хотел бы сказать, но не говорил, как будто мы оба оказались в том доисторическом времени. Когда люди еще не научились прокладывать между собой границы с помощью звуков, которым придавалось какое-то значение. У каждого свое. Как будто между людьми снова появилась первородная гармония между друг другом и с природой.
Все бытие замерло.
Лодка вошла в идеальное зеркало озера. По зеркалу пошли круги. Они разлетались непомерным эхом куда-то вдаль. Немного – и вот мы уже идем на тихом ходу. Солнце поднялось немного выше. Его легкие лучи освещали задумчивое лицо отца, сидевшего на корме лодки.
Сколько раз, отец, я смотрел в твои голубые глаза? Сколько раз в злобе или в радости, в испуге или удивлении видел я зеркало твоих глаз? Не знаю, насколько ты обижен тем, что я взял цвет глаз, цвет волос, черты лица, характер от матери. Отец, может, там, внутри, ты затаил обиду на мироздание из-за того, что твой сын больше похож на мать? Своей мужской силой, своей волей ты подчинил себе женщину, но ее природа подчинила себе твоих детей. Думал ли ты об этом? Сколько раз думал ты об этом? Твои прямые белые, уже седые, но местами еще светлые волосы, твоя белая кожа, голубые глаза — мои черные, кудрявые волосы, мое смуглое лицо, серо-зеленые, болотные глаза.
Отец, сейчас, когда мы оба не говорим, сейчас, когда говорить не к месту, именно сейчас рождается сыновняя исповедь, то, что не принято произносить вслух, потому что считается проявлением слабости, потому что кажется чем-то само собой разумеющимся, а потом бывает поздно. Именно сейчас, когда я не буду говорить, именно сейчас ты все поймешь без слов. Я вижу это по твоим глазам, отец, по твоим морщинам. Слушай меня, отец, выслушай меня без слов, потому что верю я, что ты слышишь. Сейчас ты почти отвернулся от меня, ты смотришь на восходящее солнце, которое поднимается все выше и выше из-за острого силуэта темного леса. Ты почти отвернулся, но все равно я чувствую твое присутствие в каждом твоем, в каждом моем жесте. Сколько твоих привычек, пристрастий, мыслей во мне? Сколько ты дал мне способностей, навыков, умений? Где я могу проложить границу между нами и есть ли она вообще?
Могут ли родители отделить своего ребенка от себя? Насколько больно отдать в этот бурлящий поток жизни силы, время, старания, средства? Насколько больно вырвать из груди кровавый кусок своего естества и отпустить его в волны мироздания, глядя, как они уродуют твое? Смотреть, как детище меняется и ничего с этим сделать невозможно, смотреть, как оно страдает, как оно радуется. Как оно разрушает себя и создает себя заново, теряя привычные черты. Плакал ли ты из-за меня, отец? Матери плачут над детьми, плачут ли отцы? Сколько волос поседело у тебя из-за меня? Сколько морщин образовалось?
С сестрой моей все предельно просто: ты видишь в ней продолжение матери, ее женское. Любовь к дочери в любом случае — любовь к женщине. Во мне ты видишь себя. Любовь к сыну — любовь к себе. И как ты можешь увидеть в пропасти между нами, свои черты? Видно ли тебе меня, стоящего на том краю обрыва? Видишь ли ты во мне что-либо кроме болотных глаз? Ведь сколько раз я шел против тебя? Ведь сколько раз я не был похож на тебя? Ты умеешь держать все под контролем, ты умеешь молча наслаждаться рассветом, а меня разрывает изнутри от боли, ты женат один раз и на всю жизнь. Я был женат один раз и разведен. Ты всегда аккуратен, а я взбалмошен и суетлив .
Чем я похож на тебя, отец? Посмотри в мои болотные глаза, скажи, хороший ли я сын, что я сделал не так, где я подвел?
Мы вышли почти на середину озера. Ты молча бросаешь якорь и достаешь удочки. Брызги играют в окрепших лучах солнца. Я следую за тобой. И вот опять сидим в тишине, в окружении сплошной зеркальной глади. Ты спокойно и размеренно смотришь на поплавок. Расслаблен. Умеешь ждать, умеешь добиваться, когда-то мне казалось, что ты, отец, умеешь все. И до сих пор мне кажется, что это так. Пройдет много лет, а я все равно буду советоваться с тобой. Пройдут года, а твой образ будет маяком в этой сплошной буре. Так же будешь спокойно сидеть и ждать, зная, что делать и чего хочешь. Так же будешь возвышаться над всем вокруг, как сейчас, даже если учесть, что я почти на голову выше тебя, отец.
Легонько киваешь мне. Я бросаю взгляд на поплавок, который немного уходит под воду. Аккуратно подсекаю и резко тащу на себя. Блестя чешуей, рыба появляется над водой. Я протягиваю руку и хватаю скользкую холодную рыбину.
Ты с легкой улыбкой смотришь, как я кладу рыбу в садок. Почувствовав воду, она встрепенулась, дернулась и стукнулась о железные прутья. Об изгородь.
Сколько изгородей воздвиг ты вокруг меня, отец? От чего ты спас меня? И сколько всего не увидел я из-за этих оград, над которыми стоял ты? Сколько раз я бился о железные прутья оград?
Может, в этих запретах и есть отцовская природа? Может, запрещая и наказывая, делают родители своих детей? Одной рукой ты помогал, когда меня тянуло к чему-то высокому, другой рукой останавливал, когда тянуло вниз. Я помню, как в пять лет ты учил меня гладить рубашки. Я еще и человеком не был, а меня уже учили. Помню, как сейчас, что в тот день ты первый раз назвал меня мужчиной, ты в первый раз сказал, что мужчина должен опрятно выглядеть. В мои пять лет, когда ты еще не был седой. Нет, невозможно отделить ребенка от родителя.
Не верю в это. В этой лодке сидит один человек в двух его ипостасях, в разных его проявлениях. Ничего я не имею своего, отец, все мое — ваше и будет вашим до конца моих дней. И дети мои — будут вашими, через много лет голубые глаза будут смотреть сквозь меня, через много лет я буду советоваться с тобой, я буду вспоминать тебя, даже если не смогу поговорить с тобой. Одного твоего взгляда, одного жеста хватит, чтобы понять, что делать. Даже если не смогу у тебя спросить.
Солнце уже достаточно поднялось. Подул ветер, озеро превратилось в сплошную рябь, и от утреннего зеркала не было и следа. Из камышей поднялась стая уток и понеслась по диагонали через водоем. Отец молча указал мне на них рукой, а я привычными движениями зарядил ружье. Принял правильное положение, чтобы отдача не раскачала лодку. Стая пролетала почти над нами. Ты опять ничего не сказал. Просто очень легко хлопнул по плечу. Как учил ты, я задержал дыхание и подвел ствол чуть снизу.
Грохнул выстрел.
Две дергающиеся утки, сраженные дробью, рухнули не так далеко от лодки.
Голубые глаза улыбнулись.
— Молодец, — почти бесстрастно ты произнес самое важное, что может желать услышать сын.
