Рассказ Романа Ромова «В командировке» — о детском восприятии мира, о взрослых и вообще о том, как эта жизнь устроена. Вот, скажем, о понимании времени и пространства. Самые важные вещи открываются нам в детстве; потом уже, во взрослом возрасте, они только подтверждаются. А если даже и нет, то ничего страшного: вместо этого приходит знание о другом значимом, правда, у выросших любое значимое оказывается помельче. «Каждый человеческий город на свете — это лишь парк с аттракционами. Просто ограничения по возрасту у них разные». Да, так и есть. А ещё, например, ребёнку кажется: «взрослому чего в жизни опасаться, ведь всё на свете — его». Это не так, ну и что.
Михаил Квадратов
Роман Ромов родился и вырос в Люберцах, живёт в посёлке им. Михельсона. Один из авторов монографий «Будущее России в глобальной экономике» (2015), «Международные практики регулирования устойчивого развития» (2024) и ряда анонимных брошюр. Стихи и проза публиковались в сборнике «Русские» (АСТ, 2012), альманахе «Контекст-9», интернет-изданиях «Формаслов», Textonly, «Топос», «Полутона» и др.
Роман Ромов // В командировке
Папа был дельным взрослым человеком и потому время от времени ездил в командировки. А нам с мамой оставалось сидеть на диване и думать, как он там. Хотя, чего было думать — ездил он сплошь в совершенно волшебные места. На южный берег Крыма или, наоборот, в Североморск, где вдоль берега выстроены ровные утёсы подводных лодок. Или на Ахтубу, где в полях вместо картошки растут арбузы.
Да, собственно, все места на свете были волшебней наших. Кроме Ижевска. Туда однажды поехали как раз мы с мамой. В памяти от Ижевска у меня остались только грязь и собаки. Страшенная служебная овчарка увидела меня, приподнялась, зарычала. Солдат, державший её на поводке, гаркнул: «лежать». И я, конечно, лёг.
Но судьба, бывает, благоволит и детям. Наверное, это выглядело дико — брать с собой в командировку семилетнего мальчика. Во всяком случае, папа эту нелепость, кажется, сильно переживал. Но когда мать у мальчика в роддоме на сохранении, а с чужими людьми он даже дня не проживёт категорически (ну я и из детсада домой сбегал), то хочешь не хочешь, а берёшь.
Ехали вечер и ночь, а сойдя с поезда, сразу пересели на электричку и ещё ехали. Однако никакого волшебства в конце пути не оказалось. Было ощущение, что мы просто перешли на ту сторону железной дороги, в более старую и приземистую часть нашего подмосковного райцентра. Совсем приземистую: у нас тоже самыми частыми были пятиэтажки, но между ними везде высились более серьёзные строения. А тут разве пара водонапорных башен высилась, вообще же сразу за пятыми этажами начиналось небо.
Верней, сперва-то вовсе никаких ощущений не было. Вышли со станции, пересекли дорогу, купили в универмаге кипятильник взамен забытого дома (папа мой спокойно жить не мог без возможности выпить чаю) и отправились располагаться в соседнее здание.
Не знаю, кто из нас был в большем ужасе от мыслей о том, как пройдут наши ближайшие дни. Страшно, да, сидеть до вечера в чужом городе в пустом гостиничном номере, но ребёнка-то оставлять в этом номере, разумеется, страшней.
Папа достал из сумки наручные часы на кожаном ремешке. «Два часа», показал он. «В два часа, не раньше и не позже, я буду тут с обедом. Рисуй, читай, спи. Спи побольше. Задвижку поверни, я ключом открою».
Часы! Никогда у меня не было часов, и в обозримой перспективе я их не предполагал. Настоящая взрослая вещь, главная, делавшая тебя хозяином времени. Превращавшая тебя самого во взрослого; а взрослому чего в жизни опасаться, ведь всё на свете — его. В два часа, к обеду, я, конечно, буду тут.
Рабочий день давно начался. Улица, идущая вглубь от станции, была почти пуста, двое-трое прохожих и подкрашенный серебрянкой Ленин, который целеустремленно шагал навстречу из скверика на площади. Взрослая жизнь где-то таилась. Я подумал, что если выбрать себе прохожего, уцепиться за ним, выследить его с его делами и целями, то можно на таком хвосте въехать в какое-нибудь настоящее.
До самого обеда я был занят этой слежкой, и после обеда тоже. Выбирая по возможности гражданских среднего возраста, но не пренебрегая и офицерами, и женщинами даже. Однако все они, пока не скрывались в тех или иных дверях, никаких дел и целей не обнаруживали, просто перемещались и всё. Последней моей надеждой был оживлённый старичок в тельняшке и с матерчатым мешком. Он заговаривал со встречными, восемь с половиной минут простоял у стенда, читая газету с непонятным цокающим названием и поясным портретом Брежнева ниже на полосе. Многообещающий, заинтересованный всем старичок, — но и он в итоге пропал за дверями удивительного дома с треугольным фасадом, напоминавшим спереди гигантский шалаш из силикатного кирпича с такой же гигантской бурой трубой сбоку. На трубе, высоко, видна была рельефная пятиконечная звезда, и я решил, что старичок, наверное, тоже какое-то здешнее городское начальство.
Вот бы походить за Брежневым, думал я. Наверняка сразу окажешься внутри стоящих дел. Брежнев жил в Кремле, в главном на земле месте.
Место! — догадался я. Время было мне подвластно, но подлинная взрослая жизнь начиналась на собственном месте. Все эти перемещавшиеся горожане стремились именно на своё место, а без места имели смысла не больше, чем малые дети.
Следующие два дня я посвятил обустройству моего места. Город представлял собой удивительное сочетание просторов с заборами (преимущественно бетонными — высокими, стройными государственными и низенькими, решётчатыми, горбатыми частновладельческими). Найти здесь подходящие, скрытые от посторонних глаз заросли было несложно.
А сколько материала мог дать этот город! Штук двадцать кирпичей, два листа кровельного железа, обрезок чугунной трубы. Более же мелкие детали моего нового быта не поддавались перечислению. Больничная, скажем, свалка подарила кучу почти целой медицинской посуды и папку-скоросшиватель с вшитыми туда чистыми бланками. Да каждая свалка делилась чем-то ценным по своему профилю.
«Брысь отсюда, это наш штаб!» Двое довольно крупных подростков встретили меня на третье утро. Один прямо дяденька, в первый день я вполне мог бы выбрать его для преследования.
Сначала было обидно до смерти, всю дорогу, пока не показалась станция, было обидно. А потом меня осенило: нет никаких взрослых дел! И прячутся эти люди вовсе не для дел — для игр прячутся, ничуть не менее стыдных, чем мои. Старичок тот шёл в свой какой-нибудь штаб. Командировка любая — это всего лишь турне по иногородним штабам. Каждый человеческий город на свете — это лишь парк с аттракционами. Просто ограничения по возрасту у них разные.
И вот попутчики мои в их взрослых жизнях уже достигли разных умопомрачительных вершин. А я в свою всё играю и играю. Остановиться никак не могу.
