Эта история обретения молодой женщиной силы написана с той простотой и экономностью художественных средств, какая свойственна классической русской прозе. Точные детали, повторяющиеся образы, делающие текст объёмным. Внутренняя интонация повествования, которая развивается как бы над словами (позволяющая, например, в сцене драки детей на посадке картошки уже уловить готовящийся трагический аккорд). И в конце – неожиданный переход от реализма к гротеску, нарочитость которого оправдывает яростный всплеск, приводящий к изменению героини.

Андрей Тимофеев

 

Анна Харланова (настоящее имя Анна Павловна Чернышева) – прозаик, поэт. Окончила Литературный институт им. Горького (семинар прозы Владимира Орлова). Публиковалась в журналах “Юность”, “День и ночь”, “Причал”, “Балтика”, “Подъем” и др. Победитель нескольких всероссийских и международных литературных конкурсов. Член Союза российских писателей. Живёт в Липецке.

 


Анна Харланова // Лето

 

1

Это было самое начало лета, когда горели леса, густой дым полз от горизонта, и жители деревни время от времени бросали дела, останавливались и тревожно вглядывались вдаль из-под козырьков своих рук.

Стояла сухая жара, и Дон обмельчал, но не ослабил нервного течения. Вода по-прежнему была холодна от множества подземных ключей, питающих реку. Женя заходила по щиколотку, стояла, погружаясь ступнями в ил, и чувствовала легкие ледяные толчки. Скоро ноги немели, как от долгого стояния в сугробе, их начинало покалывать, и Женя выходила на берег. На теплой траве скоро отогревалась, и тогда казался выдумкой недавний озноб, но тревога не проходила, она заусенцем мешалась где-то в душе.

Молодая женщина долго стояла под тенью старой ивы, поглаживая тугой живот. Недавно акушерка тетя Паша, повстречавшись на улице, внимательно оглядела ее и сказала руки резко не поднимать, детишек старших не тягать, мол, доходи срок, и так, скоро уже освободишься… а старшим-то и есть: одному – пять, другому – три.

Бабушка Маша помогала с детьми и по дому, хотя в свои неполные девяносто лет уже и слышала, и видела плохо. Недавно вот сварила кашу, не заметила, что в крупе червячки завелись, и дети долго ковырялись, отодвигая их в сторонку, но все-таки ели, не желая огорчить бабушку, пока Женя не заметила и не забрала у них тарелки.

Мать Жени умерла еще десять лет назад, отца она никогда не знала, а муж ее был круглым сиротой. Жили они в старом деревянном доме на высоком берегу Дона. Почти каждый вечер, – если только тучи не закрывали небо, – наблюдали, как закат выплескивает в воду морковный желток, а река растаскивает цвет на многие петлявые километры, – и часто слышали, как на краю села, под железнодорожным мостом, гулко стучит эхо и потом долго успокаивается в темной воде.

Чего-то большого и недостижимого Жене никогда не хотелось, не мечтала она о новом доме, дорогой машине или сережках с брильянтами. “Неплохо бы, конечно, съездить всей семьей на море”, – думала иногда, но понимала, что для них это дорого, и бабушку не оставишь, да и река под боком, и здесь хорошо! Но, может, когда-нибудь?.. Пока Женя видела море только во сне.

Она читала детям на ночь сказки, особенно любила “Русалочку” Андерсена. Часто ей снилось, что она сама – маленькая русалочка, впервые поднялась на поверхность и увидела звезды, обе Медведицы сияли над ней, вечные и недосягаемые, а их свет тонул в бурном море и вместе с ним тонул корабль с принцем, которого ей предстояло спасти.

 

Стоя на солнышке и придерживая руками живот, Женя вспоминала, как прошлым летом непонятная болезнь скрутила ее мужа. Фельдшер сначала сказал, камни, потерпи, сами выйдут. Потом отправил в город на обследование, но там ничего не нашли. Боль была приступами, то отпускала, – и появлялась надежда, что прежняя их безоблачная жизнь продолжится, – то хватала намертво, вот-вот раздавит, и мужу трудно становилось дышать, – тогда Женя видела, как он отворачивается к беленой стенке и словно жует чего-то, что не получается проглотить.

Потом сказали, надо в Москву, может, там чего, но денег на поездку не было.

Бабушка вздыхала и украдкой вытирала слезы кончиком платка, а как-то вечером достала из тумбочки взъерошенный блокнот с телефонами родственников, ушла к соседям и долго не возвращалась. Пришла затемно, когда дети уже дружно сопели под лоскутным одеялом, под которым спала когда-то сама Женя; платок у бабушки упал на сутулые плечи, обнажив седые волосы, зачесанные старым гребнем. Женя стояла, прислонившись к облупившемуся боку печи, и молча смотрела, как бабушка выдергивает по листочку из блокнота, складывает их в чугунок и поджигает. Разгореться они не успели: словно опомнившись, баба Маша плеснула воды из кружки и тяжело опустилась на табуретку.

На следующий день заведующая складом с красивым именем Эльвира Эрнестовна, полная цветущая женщина лет сорока пяти, которую Женя с детства знала, как и других жителей деревни, остановила ее у магазина и попросила зайти по важному делу. Жене было не до чужих дел, пусть даже очень важных, но Эльвира Эрнестовна крепко взяла ее под руку и повела направо от магазина, мимо почты, туда, где за высоким кованым забором цвели и благоухали огромные кусты штапельных роз, в изнеможении прислонившиеся к двухэтажному дому из белого кирпича.

На просторной чистой кухне с тюлевыми занавесками и кондиционером, Жене и предложили вот это странное, непонятное, о чем она слышала как-то по телевизору и удивлялась: стать суррогатной матерью, а попросту родить от Эльвириного мужа. Мол, ты молодая здоровая женщина, своих двое, чего тебе стоит доброе дело сделать. Эльвира Эрнестовна была бесплодна, но мечтала о собственном ребенке надрывно и отчаянно, она объездила лучших специалистов в обеих столицах, ходила к бабкам, ворожеям и колдунам, подолгу жила в монастырях и жертвовала большие суммы на местный храм, но ничего не помогало. А какая же семья без ребенка, так, соседям на смех. Женя была последней надеждой, и ее долго поили чаем со смородиновой наливкой, угощали домашними пирогами и сочувствовали той тяжелой ситуации, в которую попала ее семья. Денег предложили много и половину давали сразу, а вторую потом, уже по факту.

– А как?.. – только об одном хотела спросить молодая женщина, но ее опередили, вдруг вошел в кухню лысый, немолодой уже муж Эльвиры Эрнестовны, смущенно представился, но его имя тут же вылетело из Жениной головы, как случайная муха.

Никто ничего не узнает, обещали. Подумай и, если согласна, приходи ночью на сеновал.

Женя с отвращением вспоминала дальнейшие месяцы в удушливо пахнущем колючем сене: забеременеть долго не удавалось. Но она старалась не думать о потных липких прикосновениях чужого мужчины, сосредоточиться на пении сверчка за стеной и не слышать хриплое дыхание над ней. Думать только о своем измученном болезнью муже, о том, что он поедет на обследование в Москву, и там ему помогут, непременно помогут, а иначе и быть не может.

Женя сжимала зубы до крепкого скрипа, запрокидывала голову и стонала, глядя на Большую Медведицу в проеме чердачного окна, а муж Эльвиры Эрнестовны, должно быть, приняв ее стон за призыв, с еще большим рвением решал поставленную женой задачу.

И, наконец, случилось. Спокойно и хорошо стало Жене. С той поры каждое утро она находила на пороге банку парного молока, свежие яйца и творог, а иногда фрукты или кусок мяса на косточке, для супа.

Зима и весна прошли быстро и беззаботно, муж звонил и сообщал, что анализы не очень хорошие, но врачи ничего серьезного не находят, вот подлечат его и отпустят домой. Скорей бы приехал, думала Женя. Ей казалось, что нужно только немного потерпеть, дождаться возвращения мужа, и они заживут как прежде, уютно и хорошо.

В этом мае картошку сажали долго, в несколько заходов. Женя быстро уставала, часто опиралась на лопату и мелко дышала, закрыв глаза и опустив голову на руки. Дети поначалу кидали картофелины в ямки глазками вверх, как она их научила, но быстро отвлекались, начинали драться и кувыркались в пыли, как маленькие зверята. Разнимать их не было сил. Чуть отдохнув, женщина снова принималась за дело, и только когда ломота в пояснице становилась нестерпимой, а перед глазами шли оранжевые круги, прятала лопату в кустах и тяжелой поступью отправлялась в дом.

Бабушка Маша обычно кашеварила в сенцах на маленькой керосиновой плитке, поставив рядом для безопасности ведро воды, но с наступлением тепла перебиралась во двор под старую вишню, которая, несмотря на годы, цвела отчаянно и буйно. Все шло своим чередом. Каждый вечер женщины нагревали воду и мыли детей в жестяном корыте, которому было так много лет, что бабушка не помнила, когда оно у них появилось. Укладывали малышей спать, а сами выходили во двор, бросали на порожки старую телогрейку и долго сидели, слушая соловьев, которые облюбовали себе заросли у реки. Деревья цвели, птицы пели, а звезды отражались в быстрой воде.

В начале лета внезапно началась засуха, и где-то там, за горизонтом, загорелись леса. По радио разъясняли: не жгите костры, не бросайте окурки, не жарьте во дворе шашлыки. В соседнем селе по неосторожности выгорели два дома, и, говорят, погибли дети. Люди боялись, что лесной пожар не остановят и пламя доберется до них, перейдет через реку, сюда, и тогда не спастись. Но Женя не думала об этом, со дня на день она ждала, ждала, и вот наконец-то приехал муж, сильно исхудавший, но радостный, покосился на ее живот, ничего не сказал и обнял. Казалось, что ему стало легче. И ей тоже стало легче, пружинка внутри расслабилась, вот теперь заживем, думала, теперь все будет хорошо, все станет как прежде. А он поиграл с детьми, с аппетитом поужинал, посмотрел с женой сериал, лег спать и – умер.

 

2

Денег на похороны не было. Эльвира Эрнестовна, добрая женщина, долго охала на своей сверкающей чистотой кухне, но вошла в положение и дала нужную сумму авансом. Ее лысый муж молча сопел, стоя в дверях, а когда закрывал за Женей дверь, украдкой сунул ей в руку пятитысячную купюру.

Пока Женя занималась справками, местом на кладбище и отпеванием, бабушка Маша достала из сундука отрез черного сатина и быстро на ручной машинке пошила внучке траурное платье-разлетайку.

Дети ничего не понимали. Они думали, что папа снова уехал в больницу, и продолжали играть во дворе под вишней, на которой уже появились завязи ягод. На отпевание детей не взяли, малы еще, оставили соседям, а сами потихоньку пошли пешком за три километра, в соседнее село, где в храме уже все было готово.

Стояла жара, и с самого утра было душно. Далеко за рекой, у горизонта, висело серое облако дыма. Порой и сюда долетал запах гари, но Жене было все равно. Она равнодушно смотрела себе под ноги и даже не ощущала, как жарко ей на солнце в черном платье. Дорога была грунтовая, мелкая сухая пыль оседала на обуви и подолах платьев. Баба Маша охала и вздыхала, а Женя шла, придерживая живот, который ощутимо давил книзу.

Наконец, пришли. Там уже ждали люди с соседних улиц, бывшие одноклассники мужа и ребята, с которыми он работал. Говорили шепотом, увидев Женю, опускали глаза и замолкали. Она купила свечи и раздала их вместе с бумажками, чтобы не капали на одежду и полированный пол.

По центру на табуретках стоял гроб, а в нем, в ногах покойного лежала охапка роз. Откуда они здесь, мелькнула мысль и исчезла. Женя делала все на автомате, руки-ноги двигались сами, и совсем не было чувств, словно их выключили, словно все это было не с ней, или с ней, но понарошку, будто во сне.

Батюшка, молодой, недавно возглавивший их приход, долго читал молитвы, и все крестились. От жары и запаха ладана становилось душно. В полированном полу отражались свечи, и в какой-то миг Жене показалось, что это звезды, обе Медведицы светили ей снизу, словно мир опрокинулся и застыл перевертышем, и не будет больше под ногами опоры, а будет только небо, затянутое едким дымом горящих лесов. Тогда Женя поняла, что, как прежде, уже не будет. Не будет легкой радости и беспечной уверенности, что все будет хорошо. Не будет.

Это небытие светило снизу, Женя ясно узнавала в отражениях свечей созвездия, и только Полярная звезда не появлялась, словно не собиралась указывать путь. Тут Женя упала. Ей больше невозможно было стоять в этой жаре, в этом запахе гари и ладана, в перевернутом мире, без надежной опоры.

Внезапно отошли воды, и молодая женщина закричала от резкой боли, первая схватка прокатилась сверху вниз и отступила, набирая силу для новой волны. Все засуетились и бросились что-то подстилать, роняя свечи.

– Ничего, милая, я с тобой, – послышался знакомый голос, бабушка Маша уже командовала растерявшимися людьми, выгоняла парней на улицу, и все время говорила что-то ласковое. Ее спокойный уверенный голос доносился откуда-то издалека, словно от самого горизонта, Женя слышала его и чувствовала, как ей растирают ладони. Но ей было все равно.

– Постарайся уж, мальчика мне роди, – вдруг зашептала в ухо откуда-то взявшаяся Эльвира Эрнестовна.

Женя будто очнулась от тяжкого морока, застучало в висках. Она вдруг почувствовала себя большой и сильной. Она сама стала как море, в ней бился прибой, и ветер сдувал белую пену с барашков волн. И снова все прояснилось, мир сделал кувырок, небо заняло привычное место, а спиной Женя почувствовала прохладный пол. И увидела, как под самым куполом в лучах света танцуют пылинки, похожие на маленькие звезды.

 

Андрей Тимофеев
Редактор Андрей Тимофеев – прозаик. Родился в 1985 году в городе Салавате Республики Башкортостан. Окончил Московский физико-технический институт и Литературный институт имени Горького (семинар М. П. Лобанова). Публиковался в журналах “Наш современник", “Новый мир", “Октябрь", “Роман-газета", “Вопросы литературы" и др. Лауреат премий им.Гончарова, им А.Кузьмина журнала «Наш современник» и др. Член правления Союза писателей России. Работает в Московском государственном институте культуры. Живёт в Подмосковье.