Летом этого года вышла книга литературных заметок поэта, ведущего проектов «Полет разборов» и «Этап роста», опытного критика и педагога Бориса Кутенкова. Она составлена из телеграм-записей, удобных для чтения и уже «опробованных» на сетевой аудитории. Это эмоциональная, провокативная, смелая, умная и полезная книга для юности, вступающей на литполе, — однако начинать не вредно в любом возрасте. Содержание сборника «Критик за правым плечом» тяготеет к калейдоскопу: оттуда можно вынуть совет почти на любую тему. И конечно, это остроумное произведение, не скучное для читателя.
Беседовала Анна Аликевич.
Борис Кутенков — редактор отдела критики и публицистики журнала «Формаслов», поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре (тема диссертации — «Творчество поэтов Бориса Рыжего и Дениса Новикова в контексте русской лирики XX века»). Организатор литературно-критического проекта «Полёт разборов», посвящённого современной поэзии и ежемесячно проходящего на московских площадках и в Zoom. Автор пяти книг стихотворений, среди которых «Неразрешённые вещи» (издательство Eudokia, 2014), «решето. тишина. решено» (издательство «ЛитГОСТ», 2018) и «память so true» (издательство «Формаслов», 2021). Колумнист портала «Год литературы». Cтихи и критические статьи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Волга», «Урал» и др. Лауреат премии «Неистовый Виссарион» в 2023 году за литературно-критические статьи.
Борис Кутенков: «Поддерживают только две вещи — безумие и отчаяние»
А. А.: Борис, в качестве кого ты писал свои заметки? Поэта, критика? Какая личность преобладает?
Б. К.: В рецензии на мою предыдущую книгу, «25 писем о русской поэзии», Ольга Балла писала, что субличности автора в ней колются и режутся, наступают друг на друга. Думаю, и сборник «Критик за правым плечом» не свободен от этого — но здесь «спасает» его гибридность: это и автобиография, и дневник (особая его разновидность, публичный дневник), и сборник критических заметок. Но заметки я всё же попытался композиционно организовать, они выстроены не хронологически. Соответственно, в зависимости от одного из трёх разделов различны и ипостаси, хотя они соприкасаются. Первая часть — условно педагогическая, она предназначена молодым авторам. Тут я делюсь опытом, пусть и стараюсь всячески отстраниться от номинаций типа «мэтр», иронически к таким словам относиться. Просто человек, который много чего прочитал и повидал в литературном мире. Там преобладает, наверное, амплуа критика: какие-то заметки о культуртрегерстве, семинарах, советы тем, кто только открывает для себя литпроцесс. Но тут наиболее ясна, что называется, целевая аудитория.
А. А.: В своих заметках ты пишешь о некоторых важных для тебя фигурах в педагогическом смысле — Людмила Вязмитинова, Алексей Кубрик, Валерий Горюнов.
Б. К.: Да, все эти люди для меня важны, и каждому из них посвящена определённая заметка. Впечатляет литературная фигура создателя журнала «Всеализм» Валерия Горюнова, который как-то начал свой отзыв на «Полёте разборов» со слов, что приходит не столько учить, сколько учиться. Я подумал: «Какой умница». Не говоря уже о широте его эстетических взглядов. Человек, лишённый позы мэтра, — с одной стороны, потому что он ещё не успел обрасти регалиями, с другой — потому что действительно в нём присутствует определённая мудрость. Его мастерская «Автор в лесу» очень важна для начинающих поэтов.
Уже после книги я написал заметку о том, как не выпасть в неадекватную реальность. Не помешала бы, во-первых, самоирония, во-вторых, ощущение живого литпроцесса, не ограниченного тусовкой или младшими. В-третьих, постоянное удерживание себя от этого галичевского «я знаю, как надо». В какой-то момент очень легко мигрировать из литературного контекста в тусовку — это такая форма сублимации литературного одиночества. «Большой» литпроцесс тебя не очень принимает, в «чистой» критике редко удаётся себя полностью реализовать, потому что все влюблены в самих себя. Постепенно вокруг тебя формируется некоторая компания, которую очень легко почувствовать единственной, чаще всего — компания младших. Но нужно понять, что это растущие люди, а литпроцесс всё же широк — и он всегда шире пределов компании, тусовки. В нём есть люди, которые годами тебя не замечают, но это не повод их ответно не замечать и не читать, поскольку то, что они делают, — сверхважно вне зависимости от этого. Соответственно, хорошо бы смотреть прежде всего на тексты и в целом на культурную фигуру, а на отношения — в последнюю очередь. И тут очень важно не сфальшивить перед самим собой.
А. А.: А что скажешь о второй и третьей частях книги?
Б. К.: Вторая часть — эклектична, она обо всём и о многом. Не зря и название ей дать было сложно, я выбрал в итоге метафору Анны Русс «Джедай с лопатою света». Там есть заметки о том, как я вёл урок русского по книге Дарьи Донцовой, о пересмотре границ графомании и заметка, посвящённая одному большому спору с Григорием Дашевским… И третья часть — вольное литературоведение и критика: свободные заметки о прочитанном. Тут я больше «дикорастущий» книжный блогер. Диапазон — от Сомерсета Моэма до Давида Самойлова, от Сартра до Андрея Немзера, от Юнны Мориц до Дмитрия Кузьмина.
А. А.: Мне кажется, что художественный образ в этой книге — вечный ученик, как говорят в буддизме: человек, который вбирает в себя новые измерения, общества, темы. Он никогда не будет статичен, он всегда в динамике. Но по отношению к другим людям он младший брат, а все остальные — источники знаний для него. А вот в заметке, где ты пишешь о встрече с мэтрами, которые предпочли тебе собаку, чувствуется едва ли не подростковая ревность.
Б. К.: Мне очень близок этот образ «вечного ученика», например, в эссеистике Ольги Балла. Думаю, ты верно его охарактеризовала. «Предпочли собаку» — интересно, что подумали сейчас наши читатели… Давай поясним, что там немножечко по-другому: в своей заметке я описываю, как двое кураторов семинара после того, как я прочитал стихи, демонстративно заговорили о вошедшей в зал собаке. Это было направлено на унижение автора, такое отношение к неофиту. Я сейчас увидел этот эпизод твоими глазами, и действительно тут можно усмотреть проявление ревности. Но моя заметка — о полезном отрицательном опыте, потому что если бы не было такого эпизода в жизни — ну, возможно, ты бы никогда не понял, что не нужно вести себя так. Постоянно держать некий отрицательный камертон перед мысленным взором — очень важно.
А. А.: Ты затрагиваешь тему премий и поощрений для авторов старшего поколения. Недавно я была на мероприятии СП, и там говорили, как трудно молодому автору пробраться сквозь бюрократический лес, и тут одна дама сказала, а пожилому человеку каково? Все засмеялись. На самом деле социальная поддержка важна для старшей плеяды, потому что у нас много занимаются молодёжью, индустрия на неё ориентирована, не считаешь? Вот ты сам преподаёшь «третьему возрасту» в Серебряном университете, как ты сам видишь возможности и поддержку для такого участника литполя?
Б. К.: Что до системы социальной поддержки, то она рассчитана больше на пожилых, а система литературной поддержки — именно на молодых, зачастую людям 55+ некуда податься. Это нужно преодолевать совместными усилиями. Но есть, к счастью, Серебряный университет. На моих занятиях меня восхищает, как человек приходит к своей мечте в таком довольно солидном возрасте. Потому что это же люди, которые в молодости оставили литературу ради другой профессии. Ну и там образованная аудитория, берут только при наличии высшего образования. Мне очень нравится работать с ними — во многом из уважения к этим людям. Тут сошлюсь на свою любимую Лидию Гинзбург: она, как известно, преподавала на рабфаке и говорила, что ценит эту аудиторию, потому что люди после трудового дня приходят вбирать в себя литературные знания. Тут — не после трудового рабочего дня, но после трудовой рабочей жизни.
А. А.: Ты хочешь сотворить из них поэтов?
Б. К.: Поэтами они в основном не станут, потому что поздний дебют вообще — явление довольно редкое. Хотя мы разбираем их стихи. Я прежде всего воспитываю в них читателей и кайфую оттого, что они уже много знают неочевидного, того, что не узнали бы без меня. Вряд ли бы другие преподаватели говорили с ними о Таврове, Эпштейне, Гандельсмане. О живой современности, которая меня действительно занимает. Или, например, у нас было занятие по книгам издательства «Синяя гора» — это такие маленькие антологии, которые позволяют убивать двух зайцев: и рекомендовать современных поэтов, и говорить о самой природе поэзии.
А. А.: Меня поражает, как ты сумел уговорить их прочесть все эти книги. Мой педагогический опыт показывает, что невозможно побудить освоить даже брошюрку. Всё приходится втюхивать.
Б. К.: Самый кайф работы с этой аудиторией — что не приходится ничего втюхивать. Что слушатели на это очень охотно и радостно откликаются. Но это связано с тем, что мы и не в студенческой аудитории. Это не те люди, которых родители заставили, а те, которые пришли сами. Аудитория довольно немногочисленная, но она такая кайфовая, ты это сама ощутила на встрече. Самое интересное, что им понравился Тавров. Они попросили провести второе занятие по нему. Я вспоминал по этому поводу слова Пастернака: «Но сложное понятней им».
Была, конечно, слушательница, которая призналась, что с огромным трудом читала книгу Гандельсмана. Я посетовал тогда на отсутствие педагогических курсов, которые наводили бы мостики между сложной поэзией — и читателем. В этом смысле журнал Prosodia выполняет важную работу, хотя я не во всём разделяю его приверженность поэзии, доступной пониманию. Но сама попытка приблизить людей к профессиональной поэзии — это очень важно. Владимир Козлов как-то сказал, что работа с человеческим сознанием не проходит даром, светлые головы не пропадают. И я думаю, что даже если не будет громко проявленных результатов — это важная задача. Если человек начнёт что-то понимать просто как читатель своих и чужих текстов, это как-то проявится. А выльется ли в какие-то культуртрегерские поступки — ну, воздушные пути неисповедимы.
А. А.: В своей книге ты затрагиваешь тему «человеческого, слишком человеческого». Где наступает предел, когда интерес к литературе переходит в личные обиды или идейное противостояние? Можно ли быть выше этого?
Б. К.: Можно и нужно. Я прекрасно помню, как одна литературная деятельница фанатично вырезала моё имя из интервью — обидевшись на то, что отказался пиарить угодную ей книгу. Да и такой случай не единственный… Стараюсь так не делать. Хотя недавно позволил себе исключение — удалил целые вопрос и ответ, которые просто дискредитируют всё умное интервью в силу названных в этом ответе фамилий. Больше из сочувствия к герою беседы, чем из какой-то личной мелочности. Но в целом держу на задворках сознания этический императив — особенно видя, как посходили с ума коллеги, окунувшись в личные обиды.
Здесь, мне кажется, два момента, которые могут и соприкасаться: первое — это личная неприязнь и идеологическое противостояние, второе — объективно присутствующая цензура и её следствие, автоцензура. Мне кажется, очень хороший компромисс во втором случае нашла для себя Лидия Чуковская. В своих заметках в «Процессе исключения» она писала, что категорически отказывается идти на уступки цензуре только в одном случае — когда речь идёт о судьбах ушедших собратьев. Но когда, например, убрали её имя как составителя сборника Анны Ахматовой, — она согласилась на это, чтобы книга вообще могла выйти. Это и правда ценнее. В таких случаях приходится идти на уступки безумному времени.
А. А.: Внутренняя кухня, взаимоотношения между «агентами» создают иногда иллюзию близости. Но профсообщество — это ведь не просто семья, а одна большая токсичная семья! Как разделять личное и профессиональное? Как выработать рабочую и человеческую терпимость и терпение?
Б. К.: Мне кажется, то, что ты описала, — это уже архаичная модель литсообщества. Она относится ко временам условно пятилетней давности. Все ссорятся — но за счёт этого сохраняется иллюзия единства. И я по этой модели скучаю, хотя, разумеется, она раздражала. Сейчас уже громкие конфликты происходят лишь на политической почве (вспомним недавний кейс с Рымбу и Безносовым), а шумно выяснять отношения по поводу невышедшей книги, как пять или семь лет назад, — это считается неэтичным. Здесь есть своя этическая правда; но время распада на малые сообщества, честно говоря, удручает. Знаешь, как в стихотворении Татьяны Безридной: «Как разбежаться ожидали случая, / И он настал — ликуйте, дураки!» Нынешняя ситуация именно такова. Разбежаться по идеологическим соображениям, удерживать себя от конфликтов в публичном поле — а в результате получается, что нет общения, кроме как за пределами кастовых сообществ.
Более того, попытка объединения этих сообществ часто похожа на всеядность и проституирование. С этой негласной реакцией столкнулся ещё в 2014 году, когда редакторствовал в «Лиterraтуре», с тех пор она только усугубилась. Но — мой девиз один: смотреть в разные стороны и отдавать предпочтение таланту во что бы то ни стало. При взгляде на коллег очень не хватает священного отношения лучших людей XX века к талантливому тексту, как у тех же Лидии и Корнея Чуковских. Понимания драгоценности творческого дара, необходимости его пестования.
А. А.: Ты уделяешь много внимания разбору текстов и курьёзам в этой области: чужое выдал за своё, Мандельштама за Багрицкого. Как с этим быть? Может быть, брать большую подборку, чтобы индивидуальность автора, его манера, единообразие были очевидны? Или признаём, что момент веры?
Б. К.: Давай разграничим эти истории. В своей заметке (написанной уже после книги) я привожу эпизод из дневника Нагибина, где Всеволод Багрицкий в 1939 году читает в коктебельской компании стихи Мандельштама, не называя автора. Все, кому нужно (пишет Нагибин), поняли, что это тексты ссыльнопоселенца, на то был и рассчитан жест. Важно, чтобы они вообще могли прозвучать. Думаю, в этой ситуации можно найти определённые переклички с нынешним временем. Заметка «Контекстуальность как лоховство», вошедшая в мою книгу, — уже немного про иное: она о литературоведческой профдеформации, о том, что мы придаём целому свойства системы, то есть порой излишне вписываем что-то в контекст — и чужое стихотворение, которое литературовед по ошибке вставляет в статью о другом авторе, начинает выглядеть как «часть целого». Такие редакторские курьёзы, конечно, случаются.
А совет один — очень много читать и понимать, что с чем связано. Константин Матросов недавно написал о Бродском на «Текстуре»: поражаешься, сколько же он стихов знает, но это приводит и к ложным сопоставлениям, как и в статьях Павла Глушакова. Из более симпатичных мне примеров: на моих глазах один знаток неподцензурной литературы буквально с полпинка различил в антологии случайно попавшее туда чужое стихотворение, через 10 минут после размещения книги в Сети. Без него никто, возможно, и не узнал бы об этом. Или, например, я в своё время был впечатлён книгой Артёма Скворцова о Гандлевском «Самосуд неожиданной зрелости» — я опирался на неё, когда пытался писать диссертацию о «Московском времени». Мне кажется, читая её, я впервые понял, что такое скрещение чужих (многочисленных!) влияний, которое не подавляет поэта, но позволяет его голосу быть частью культурного диалога, при этом сохраняя индивидуальность.
А. А.: Ты недавно открыл свою «Школу поэзии». В чём твоё отличие как педагога, чем отличаются курсы от других? Их ведь сейчас очень много.
Б. К.: Думаю, отличий три. Первое — то, что я стараюсь «размывать» стандартный формат лекции с этим 45-минутным бубнежом, считаю его устаревшим. Нужно максимально вовлекать участников в диалог. Второе — стараюсь рассылать дорогие мне книги в электронных версиях, иногда не спрашивая даже их авторов. Некоторые книги о поэзии я считаю кровно необходимыми, и для меня важно, чтобы они беспрепятственно доходили до аудитории. Третье — это общение за пределами лекций и семинаров: все прекрасно знают, что любой человек может мне написать и в два, и в три часа ночи, и если я в Сети и вопрос не совсем глупый — я ему отвечу. Для меня нет понятия «личного» времени. Но его не существовало для Чуковского, для Чехова, Горького, для Тамары Григорьевны Габбе, Мариэтты Омаровны Чудаковой — вне каких-то сравнений с ними. Честно говоря, очень удивляет, когда издатели пишут в постах о назойливых авторах, раздражаются, требуют соблюдения личных границ. Мы несём знание — так давайте не воспринимать своё дело как сонм нудных рабочих обязанностей. У меня в таких случаях всегда возникает подозрение, что человек недостаточно влюблён в то, чем занимается. А без любви и без лютого фанатизма ничего не будет.
А. А.: А чему бы ты хотел уделить внимание в своей работе — технике стиха, устранению пробелов?
Б. К.: Устранение пробелов — это очень важно. Что касается техники стиха… Недавно перечитал статьи Гумилёва и стал немного лучше о нём думать: его ругают за излишнее внимание к версификации. Это было в «Цехе поэтов», но этого нет у него в статьях. Естественно, техника не существует изолированно, она важна внутри разговора о конкретном тексте. Читаю Пастернака — он интересно пишет об Андрее Белом, который анализировал гласные и согласные звуки. Пастернак говорит, что этого никогда не понимал, что всё это существует внутри конкретного стиля и звуковой системы. Тут я полностью на стороне Пастернака. И второе — поскольку сейчас погружён в его статьи об искусстве — он пишет, что ему не близко было в современной литературе понятие новаторства. Что лучшее из поэта вырывалось, когда ему было что сказать, — вне рефлексии над тем, новаторство это или нет. У Гандлевского ещё хорошо сказано в одном эссе, что «любить новаторство или не любить новаторства — всё равно что любить или не любить китайцев, это — неумно». Такого подхода в моих лекциях и разборах тоже не будет. А разговор с участниками — конечно, разносторонний: важно, чтобы каждая художественная система воспринималась на фоне современного и в целом литературного контекста.
У нас были разные занятия: посвятили, например, целый разговор тому, как работает Борис Рыжий с чужим словом, зачем ему те или иные цитаты; или, к примеру, осмыслению природы собственного творчества; или понятию графомании, или имиджмейкерству в литературе… Многие темы эссе выросли именно из этих занятий, скоро выйдет книга, предназначенная специально молодым авторам: на Voinovpoetry публикуются эти статьи. Не забываем про обсуждения подборок и приглашения гостей, ключевых для литпроцесса.
А. А.: Когда ты составляешь подборку автора — сколько там должно быть текстов? Как ты отбираешь лучшее? Важна ли внутренняя близость?
Б. К.: Ощущение близости необходимо, но всегда кого-то всем сердцем любишь, а в других случаях отстранённо понимаешь, что это хорошо. Нужно публиковать и тех, и других. Близость бывает разной — часто ценишь то, чего ты не можешь в собственном творчестве. В моём случае это, как мне кажется, какая-то предметность, одухотворённость земной стороны жизни — условно говоря, тяготение к акмеизму. Хотя, разумеется, когда выбираешь текст, к примеру, для сайта «полутона», где я редакторствую, — над этим не рефлексируешь, лучшее видишь мгновенно.
И вот что касается составления подборки — я всегда прошу прислать как можно больше текстов, хоть 50, хоть 100, хоть 150, и я заметил, что людей это удивляет. Потому что они считают, что я сижу и думаю над каждым текстом. Нет, в процессе отбора это очень беглый, выработанный и, хочется сказать, профессиональный взгляд. Что-то ты, конечно, перечитываешь, в чём-то сомневаешься, но в целом стихотворение видится сразу. Я мало в чём согласен с Алексеем Алёхиным, но он как-то заметил, что мы сначала смотрим на текст как на красивую женщину, потом уже различаем в нём отдельные черты.
И мне кажется, лучшая ситуация — когда есть обширный корпус текстов и автор готов довериться редакторскому выбору. В этом есть и определённый авторитаризм с моей стороны, но и ощущение совместной работы. А что до объёма подборки, стараюсь, чтобы не было больше 12-13 стихотворений — и не меньше 5-6.
А. А.: И всё-таки — есть ли критерии?
Б. К.: Лучший критерий — когда стихотворение удивляет ещё до аналитической рефлексии, даже раздражает непривычным. Ситуация, которую недавно описывал тот же Козлов, — что журнал ему отказал в подборке верлибров под предлогом «Мы не печатаем свободный стих», — для меня непереносима. Это же до какого расизма можно дойти!
А. А.: Напоследок хотелось бы спросить о «Полёте разборов». Ты ведёшь его уже много лет. Много пишешь об этом в книге. Что поддерживало тебя в трудные моменты? Я помню твоё отчаяние по поводу того, что не удалось получить грант.
Б. К.: Когда закрылась АСПИР, я как раз думал о том, что «Полёт» пережил эту институцию и многие ей подобные. Размышлял об этом без особого удовлетворения, конечно, всё же шаргуновскую организацию очень жаль, — но с ощущением какой-то странной надёжности. Понятно, что наш проект несравним по масштабам, но тут есть и такой фактор: кому нечего терять — те выживают дольше. То есть журнал «Волга», выходящий тиражом 100 экземпляров, я думаю, не закроется, потому что там люди не получают зарплат и не привыкли к чему-то другому. Пока есть эти люди и их энтузиазм — это единственное условие существования институции. Пролетарию нечего терять, кроме своих цепей. И эти факторы оказываются долгосрочнее финансирования.
А поддерживали, думаю, две вещи — безумие и отчаяние. Безумие — в том смысле, что это действительно неприбыльно, проект не про деньги, но это «не про деньги» всегда было важнее того, что про деньги. И уникальность проекта, и ощущение постоянства на фоне постоянной энтропии подстёгивали и даже не ставили вопроса о продолжении. А что до отчаяния — опять-таки, хочется в который раз упомянуть Лидию Гинзбург, которая писала, что в 20-е годы остались «практические, или талантливые, или решительно не способные ни на что другое». Я, наверное, принадлежу к третьей категории. (Смеётся.) Это такое своеобразное спасение: когда не умеешь больше ничего, то занимаешься одним. Но это «ничего» как литература в моём случае — довольно разнообразный спектр занятий: и журналистика, и редакторство, и критика, и культуртрегерство, которое я считаю одной из форм критики. Казалось бы, куда ты сунешься, в чём ты ещё можешь быть полезен? Но занимаешься этим, хочется надеяться, лучше и лучше.
