Давно умерла бабушка, умирает деревня вообще, дом заколочен, участок порос сорняками, даже воспоминания о прошлом — далеко не самые светлые. Зачем же сюда возвращаться, к этим крестам и осоке, зачем?
Собственно, вскользь упомянутые фамилии авторов книг, которые во время оно любил читать герой рассказа Татьяны Шипиловой, однозначно очерчивают если не тематическую, то интонационную канву текста. Возвращение на руины все-таки способствует ностальгическому порыву, но это особая ностальгия — по утопии, свежести, памяти. По тому самому времени, которое невозможно поймать длящимся, но можно и нужно любить постфактум. Каким бы оно ни было в реальности. Во многом поэтому «Осока, камыши и время» — текст не фабульный, но лирический, а возвращаться в прежние места, вопреки расхожей поэтической строке, как минимум душеполезно.
Иван Родионов
Татьяна Шипилова (род. в 1992 г.) — прозаик, редактор портала ГодЛитературы.РФ. Родилась и выросла в Москве, окончила Литературный институт им. А. М. Горького (семинар прозы) и аспирантуру там же. Участница различных литературных мастерских. Печаталась в журналах «Звезда», «Кольцо А», в сборниках «Мир литературы. Новое поколение» и «36 ступеней ввысь». Финалист премии «Восхождение»-2023.
Татьяна Шипилова // Осока, камыши и время
Дома не было видно. Весь участок зарос осокой и амброзией. Ещё лет двадцать назад соседи возмутились бы, заставили всё вырубить, чтобы противный сорняк не портил почву, не вызывал аллергии, но сейчас почти некому возмущаться. Одна баба Лида, еле ходячая, выглядывает из окна.
— Сейчас прибежит здороваться, тьфу! — процедила сквозь зубы мать, косясь на давнишнюю знакомую.
Деревня почти умерла. Дима оглядывался, щурился на солнце, вспоминая детство, монастырь, пса на привязи, вечно меняющихся кошек. Тяжело было смотреть на дом. Вернее, на то, что от него осталось. Остов, видневшийся за зарослью кустарников. Старый каштан нависал над рухнувшей крышей, окна чернели закопченной пустотой.
Они не были здесь шестнадцать лет. Столько, сколько уже не было бабушки. Перед смертью, которую давно ждала, почти перестав есть, держась на одном кофе, она отписала дом сыну. Сыну, жившему в городе неподалеку, а не в гудящей Москве, откуда ехать целую ночь. Сыну, которому дом этот был не нужен, но в котором медленно умирала от рака его мать. Сыну, который в последнюю встречу ударил сестру и запретил соседке давать ключи.
Дима помнил тот день очень ясно. Солнце слепило, обжигая холодным светом, когда они с матерью сошли с поезда, ища глазами встречающего. День был ясный, но какой-то блёклый, серость укутывала станцию, как и все последние годы преподавателя физики столичного вуза. Эта серость сейчас раскрашивалась краткими командировками в солнечные страны Средней Азии, где работа председателя приемной комиссии плавно перетекала в застолье, где можно было вдыхать горячий запах плавящегося асфальта и не думать о бесконечной череде неудач в научной работе.
Тогда же… тогда серость учебных будней сменялась монотонностью работы сторожа: чуть завалившийся домик, темная комнатка, небольшая сковородка на газовой конфорке с присохшим пауком, которого никак не доходят руки отскрести. В его жизни не было телевизора, он давно сломался и просто занимал место на тумбочке. Но зато было много книг: Быков*, Астафьев, Курочкин, Бондарев, Гроссман, а самый любимый — Богомолов. Его восхищала эта последовательность, аналитическая четкость размышлений Алёхина, надрывная трагичность судьбы Ивана, лиричная нежность Зоси. Он читал эти книги, заменяя ими бесконечные сериалы, приключения и личные любовные драмы. Впереди было поступление на физфак и смерть бабушки.
День был серый и холодный, дядя встречал на станции, в деревню предстояло ехать по уже начавшемуся бездорожью. Машина застревала в грязи, стонала на кочках, как стоном отзывалась и поясница: восемь часов в «сидячем» вагоне жестко заявляли о себе. Мать не замолкала. Её отрывистые, обвинительные фразы резко отзывались в мозгу. Смысл не улавливался, но слышалась интонация: обиженная, жестокая, грубая. В какой момент разговор перешёл на крик, Дима так и не понял. Он не переносил её крика, визгливых, тыкающих воплей, но терпел, всегда терпел. Сын терпел, а брат терпеть отвык. Резкое движение — и мать замолчала, стукнувшись лбом о стекло. Не удар даже, отмашка — но она маленькая и худая, а брат жилистый и сильный.
Годы спустя Дима вспоминал, о чём они спорили. О доме, о наследстве, о ключах, о правах, о том, кому это нужнее. Бабушка ещё лежала в одной из двух малюсеньких комнат, как будто спала. Как обычно бледная и сухопарая, она уже давно ждала смерть, смеялась, что сама стала на неё похожа.
До конца похорон они не остались. Звонкий оклик — и Дима поспешил за матерью. Он боялся, что она что-нибудь сделает: она была зла на мать и на брата, ненавидела всю эту уходящую в небытие деревню, полную слухов и сплетен. Так никто от неё никогда и не узнал, что сын её поступил на физфак, работает в лаборатории на кафедре — если бы узнали, сглазили бы. А она, городская, страшно боялась деревенского сглаза…
Она ничего не сделала. За неё все сделало время.
Дом заколотили, ключ оставили соседке. А потом… было много версий: молния, мальчишки заигрались, искра от закоротившего провода. Внутри всё выгорело, как выгорело всё в душах матери и сына, смотрящих на этот пустой скелет дома спустя шестнадцать лет.
У матери по щекам текли слёзы. Она не любила этот дом, уехала отсюда в восемнадцать лет, как все, за лучшей жизнью, в Москву. Лучшей жизни не получилось, но здесь всё напоминало о первом пожаре, когда ее, девятилетнюю, мать оставила у соседки вместе с четырёхлетним братом, а сама пошла осматривать, что осталось на пепелище.
За два месяца общими усилиями построили небольшой сарайчик. В левом углу кудахтали куры, в правом — теснилась семья из трёх человек. Отец приходил дважды. Он жил в соседней деревне, своих детей у него было четверо, но, когда узнал о сгоревшем доме, принес сала и овощей.
Дима как-то спрашивал о нём бабушку, не понимая, зачем она родила двоих, если жениться на ней он всё равно бы не смог.
— А, — отмахивалась она. —Что ты понимаешь?! Война, не до жиру.
Не до жиру ей было всю оставшуюся жизнь с двумя детьми от любовника, которого четыре парня из соседней деревни очень настойчиво и больно уговорили жениться на их брюхатой сестре.
— Проклятое место, — шипела мать. — Всё зависть людская.
Дима не понимал, чему было завидовать, но спорить не хотел. Он никогда не умел спорить, тем более с матерью. Она брала не аргументами, а криком, от которого начинали слезиться глаза и стучали в голове колокольчики.
Он оглянулся, взгляд зацепился за купол монастыря. Тогда, много лет назад, когда он только начинал строиться, все окрестные мальчишки сбегались посмотреть на нескольких монахов, живущих в тесном бараке, но всегда работающих с улыбками на лицах, как будто они знали о каком-то чуде, которое должно было вот-вот произойти. Чудес, кстати, хватало: то ребёнка болеющего отмолят, то холеру со скотины снимут, то алкоголика в иноки запишут, и он образумится, то и вовсе атеиста в свою веру обратят. Искренность монашеская подкупает, как говаривал отец-настоятель.
Так хотелось попросить у него — у отца Серафима — совета, снова помолиться с монахами, отстоять полунощницу, причаститься. Его всегда это успокаивало, помогало почувствовать себя твёрже, в этом был какой-то значимый смысл, что-то намного большее, чем просто жизнь и учёба.
Но отец Серафим давно умер, тоже от рака, никакие молитвы его не спасли. Вокруг монастыря, близ почти исчезнувшей деревни, выросли многоэтажные коттеджи, за стальными заборами которых прятались местные меценаты, спонсоры монастыря, что гордо возвышался на пригорке. Его обступили мелкие постройки: трапезная, колокольня, часовня, отдельно стоящая купель с ледяной родниковой водой. Диме и хотелось туда заглянуть и не хотелось одновременно: вдруг что-то будет утеряно навсегда, какое-то детское чувство восторга перед святыней, перед чем-то, что наполняло его неспокойную детскую душу тогда, но не наполнит болезненное существо теперь.
До кладбища, где была похоронена бабушка, было около трёх километров. Можно было попросить кого-нибудь из местных довезти, потому что дорога была вверх, к пригорку, на котором расположился небольшой лесок, где средь деревьев помещались могилы. Но мать не захотела никого просить. Она никогда не любила быть кому-то обязанной.
Крест над могилой бабушки чуть покосился: место было на самом склоне, от дождей и паводков почва здесь была рыхлая, ноги сползали и вязли в земле. Фотографии не было: алюминиевая табличка с именем и годами жизни да небольшой пенёк, чтобы посидеть рядом.
Мать присела, заохала, запричитала:
— Переписала на Ваську, а он загубил дом. Дом наш, дважды который строили. Даже меня не спросила…
Дима не хотел ничего говорить. Он смотрел вдаль, вспоминая, как когда-то первый раз попал сюда на чьи-то похороны…
…Было скучно. Нудно пили самогон взрослые, вставали и долго говорили о чём-то непонятном, всхлипывали и снова пили. Мальчишки, стайкой собравшиеся у дальних могил, поманили Митьку к себе, зашептали ему на ухо про песчаный берег Мокши, до которого рукой подать через коровье кладбище, про мостик, с которого можно прыгать прямо в воду, про огромного сома-людоеда, что спит на дне речном.
Митька думал недолго. Мальчишки были постарше, а значит с ними нестрашно.
Падежа скота не было в этих краях уже очень давно, и коровье кладбище обрастало слухами, которые уже становились легендами. Когда-то его отгородили забором, повесили табличку «Строго запрещено», но это, как водится, мало кого останавливало: именно через это кладбище был самый короткий путь к чистому песчаному берегу. Мальчишки давно проделали лаз в заборе, сокращая туда-сюда путь, но ночью здесь не показывались.
Митька бежал за всеми, надеясь, что мать и бабушка его не скоро хватятся. Коровье кладбище открылось сразу всё: оно лежало у подножия холма, отгороженное рвом и ржавым забором, в нескольких местах завалившимся и не внушающим опасений. Огромные продолговатые черепа удручённо пустели глазницами, кости валялись вперемешку, как будто после того, как останки превратились в скелеты, огромный ковш перемешал здесь всё, что-то превращая в труху и пыль, а что-то оставляя белеть выпуклыми рёбрами в лучах поволжского солнца.
Сбежав с холма, на полном лету проскользнув в зияющую заборную дыру, Митька мчался за остальными, но всё же с любопытством оглядывался, хотя зрелище было довольно однообразное: кости и черепа, смешанные с крапивой и песком. Зато по ту сторону могильника открывался широкий вид на Мокшу, уже вернувшуюся в берега после весеннего разлива. Река спокойно рябилась в полуденном зное, лениво извиваясь темно-синей змеёй под сочным чистым небом. На горизонте синела лесополоса, а противоположный берег изумрудил заливными лугами.
Мальчишки с громким криком и весёлым гаком помчались вниз по тропке, ведущей прямо к заводи, что желтела песчаным порожком. Митька на ходу сорвал рубаху, скинул сандалии, прямо в шортах запрыгнул в воду. Плавать его научил отец Серафим год назад, и теперь он уверенно держался на воде, с лёгкостью широко гребя руками, фыркая и плескаясь. Солнце ласково сверкало в высоком небе, вода приятно холодила, вскоре и вовсе превращаясь в парное молоко.
Возвращались они в деревню втихомолку, чтобы старшие не заприметили. Мальчишки проводили Митьку до его калитки, в одном из окошек слабенько горел свет, что придавало дому какой-то волшебной мрачности. В доме никого не было. Митька налил себе молока, отломал ломоть хлеба, сытно поужинал и улёгся в свою кровать. Где-то на краю сознания до него донеслись нервные голоса бабушки и матери, их окрик его, почти спящего, какие-то навязчивые вопросы, угрозы и слёзы, но глаза у него слипались, мозг отказывался соображать, и он, оставленный, наконец, в покое, заснул. Снов не было. Когда он был счастлив, снов никогда не было.
Дима очнулся от резкого окрика.
— Пошли, чего встал?! — подталкивала к дороге мать.
Они приехали утром, на сегодняшний вечер были билеты обратно. На вокзале перехватили по булочке, но всё равно мучительно хотелось есть. Ещё восемь часов тряски в таком же «сидячем» вагоне, из которого они вышли полдня назад, а завтра на работу. В университетской столовой бесплатная каша, всегда свежая и горячая, а на втором месте работы, где он уже три года занимался наукой, коллега напоит ароматным чаем, заваренным по его личной специальной технологии. Дима расскажет о поездке в дом детства, и ему станет легче. А пока… пока можно потерпеть этот ржавый привкус утерянного счастья, как будто утонувшего в камышах Мокши.
* Дмитрий Быков внесен Минюстом РФ в список экстремистов и террористов
