Когда всё вокруг растрескивается и крошится, появляются калики перехожие, паломничают, им одним известно куда, вот как топтун в рассказе Дарьи Орловой. «Вы понимаете, что сейчас происходит? Скажите, что происходит! Вы одобряете все это?» — спросил Топтун и, прежде чем ивановский, который, кажется, хоть чуть-чуть понимал, ответил, понимает ли он хоть что-то, послышался громкий и злой крик…». Никто никого не слышит, но Антихрист ведь уже родился, еще в две тысячи двадцать пятом. Ну, а гражданам-то какое до этого дело. У них дела небольшие, но свои. «Это Топтун. Он ходит по кладбищам, он безобидный. Ну, если хочет ходить, пусть ходит, никому же не мешает». Хотя бы не мешайте.
Михаил Квадратов
Дарья Орлова родилась в 2004 г. в Сергиевом Посаде. Студентка Литературного института им. Горького, мастерская прозы. Публикация в журнале «Урал», 2025 год, выпуск 10, рассказ «Тангерин». Публикация в сборнике «Актуальная классика», 2026 год, «Тема фокуса у Владимира Набокова». Корреспондент журнала «Год Литературы».
Дарья Орлова / Топтун
Топтун шел по дороге, никуда не сворачивая, не глазея по сторонам. Снег кое-где валялся на грунте, раздавленный шинами изредка проезжающих автомобилей. Елки были укрыты снегом как покрывалом, как в детских книжках. Дорога чернила и разрывала снег, израненная колесами, пробивающейся из нее травой, камнями, вылетающими из-под машин. Топтун смотрел себе под ноги, потому что досконально знал окружающий пейзаж. Он успел выучить его глазами, пока ходил туда и обратно, туда и обратно. На нем было легкое пальто и советская кепочка, жалко, что сейчас мужчины перестали носить шляпы, кепки, котелки, действительно жалко.
Топтун медленно, но с упорством продвигался к большой каменной церкви. Она была квадратной формы, имела всего один маленький купол, потому что другие давно обрушились. На земле лежал второй маленький купол, в котором природой были разъедены две большие дыры, через них он вдыхал снежную пыль. А где были остальные — неизвестно. Церковь была заброшена.
Мимо Топтуна пронеслась, тарахтя, много раз чиненая, переделанная и модернизированная «Нива». Топтун не разглядел, кто был внутри, но он знал, что в деревне возле разрушенной церкви такой «Нивы» ни у кого нет, и тогда у него зародилась надежда. Он ускорил шаг. Тарахтение «Нивы» растворилось в воздухе, укутанные елки с интересом прислушивались к его эху. Для них каждая машина, огромные камазы, дальнобойщики, старенькие машинки с названиями рек, были редкими гостями, приносящими большие изменения: раздрабливание дороги, новые следы, запахи, иногда мочу и изжеванные жвачки, стаканчики кофе, бутылки, зеленые и белые.
Топтун дошел до церкви. Она была, как всегда, монументальна и разрушена. Несколько грязных колонн, фасад, белые и красные, там, где слезла краска, кирпичи. Возле церкви — коробка, здание-коробка, горелое, как сухарь. Приходская школа или что-то другое, теперь превратившееся в нагромождение досок и углей, прячущих свою черноту под снегом. Из коробки на Топтуна смотрела девушка или даже девочка в длинной зеленой куртке и яркой шапкой с помпоном. Она опустила глаза и поспешила к окну — единственному выходу из коробки. Дверь провалилась. Возле церкви стояли несколько молодых людей, трое и девочка в коробке. Двое пытались разобрать, что написано на плите возле церкви. Там было написано «Церковъ возвелъ Имя Фамилия в 1834 году». Тогда Топтун решил, что не пойдет к юношам и девушкам, что сначала сделает то, зачем пришел, а потом поговорит с ними. Девочка с помпоном, он видел, со страхом в молодых глазах смотрела на него и провожала взглядом, пока тот скрывался за пригорком, на котором стоит разрушенная церковь и коробка.
Топтун спустился в низину, спрятал руки в карманы и остановился. Дотоптал. Перед ним расстилалось поле могильных плит, крестов и пластиковых цветов. Вечные цветы, невозможно голубые, красные и желтые с невозможно зелеными стеблями, светились на снегу и били Топтуна по глазам. Где-то остались кресты, где-то уже нет, только вечный пластик. Иногда Топтун мог разобрать буквы на могилах, иногда уже нет, тогда он гладил могилу замерзшей рукой и пытался прочесть имя пальцами. Потом он садился возле могилы, подкладывал под колени пенку, которую таскал за спиной, и молился. Если он и не разбирал имени, он говорил просто «раб или раба Божия». Топтун молился не очень рьяно, рьяно он молился только когда начал топтать, но потом понял, что так на всех не хватает. И начал молится тихо и мало. Зато теперь хватало всем.
Молитвы заняли у него минут пятнадцать. Он поправил некоторые пластиковые цветы, поглубже воткнув их в твердую замерзшую землю, и повернул назад.
«Эй, эй!» — услышал он приглушенный и испуганный голос девочки с помпоном. Она дернула за плечо молодого человека с щетиной, и они, все вчетвером, наконец заметили его. До этого они фотографировали церковь на свои смартфоны, а Топтуна давным-давно обвинили в краже такого вот смартфона, тачскрина, или как они называются, и Топтуна посадили в тюрьму. Так он и сказал четырем молодым людям, но прежде спросил их, откуда они. Москвичи, один из Иваново, но Топтун понял, что этот один тоже москвич, просто уже не первый раз путешествует и знает, что в заброшенных деревнях лучше говорить, что ты «изнеподалеку». Потом он спросил у молодых людей, верующие ли они. Двое отмолчались, двое сказали, что веруют. Девочка с помпоном вращала головой во все стороны и боялась смотреть Топтуну в глаза. И тогда Топтун сказал, что после тюрьмы он пошел в монастырь, но его оттуда выгнали. Он пошел в другой монастырь, и его снова выгнали, и тогда он начал топтать. Он не знал, почему его выгнали. Наверное, плохо слушался, но он их не винит, просто не подходит он, значит, монастырю, не нужен там. Но он нашел, что делать. Он спросил у молодых людей, за кого они голосовали. Они не ответили. Тогда он сказал им то, ради чего произносился весь этот монолог, он сказал прямо в глаза тому псевдо-ивановскому, потому что чувствовал, что ему можно это доверить, он сказал, что в этом, в две тысячи двадцать пятом году от рождества Христова родился Антихрист.
Выл ветер, он выл внутри коробки и монументальной церкви, лизал колонны и сдирал остатки белой краски. Боже мой, их лица, равнодушные лица, и они спрашивают, откуда он знает, и тогда Топтун вспоминает теплый морской воздух, такой теплый, что им тяжело дышать, маму, которой дали путевку в Анапу, и которая нашла в Анапе нового мужчину, который совсем немного был похож на папу, Топтун вспоминает мороженое по три копейки, самое простое белое вафельное, и он вспоминает кафельную плитку, она голубая в узорах. Он на нее упал, когда стоять на ногах стало вдруг невыносимо, когда закружилась голова и покраснело в глазах. Он вспоминает кровать в гостинице, на которой он лежал в ознобе и не знал, что теперь делать, потому что прямо перед ним сидел на одеяле, там, где у Топтуна живот, черт и пытался задушить его, приговаривая, что Антихрист явится через сорок пять лет и разрушит все, что Топтуну дорого. Но потом Топтуну в последний момент, прямо перед смертью, явился Ангел и положил ему на лоб мокрую, холодную тряпку, или, может быть, это был его легкий поцелуй. В комнате было темно, вспоминает Топтун, и он видел только Ангела и не видел больше Черта. И Ангел сказал ему: «Отправляйся в монастырь» и пропал. И Топтун, конечно, не отправился в монастырь, он жил обыкновенную, стандартную жизнь, а потом его посадили в тюрьму и он, как и завещал Ангел, пошел-таки в монастырь, потом другой, и, может быть, пойдет в третий, он еще не решил, ведь Антихрист уже родился.
Молодые люди сдерживали улыбки, и на их улыбки он сказал: «Вы меня вспомните, когда это произойдет» и добавил: «Если доживете». Ему было отчаянно жалко этих юношей и девушек, потому что где-то в ребрах он действительно чувствовал, что они не доживут.
Ивановский что-то шепнул девочкам, и они пошли к «Ниве», как будто уже надо было уезжать.
Топтун в отчаянии сказал: «Подождите, еще минуты три», и он не знал, что он сделает за эти три минуты, что ему еще сказать, и почему он встречает только страх и непонимание, смешки и презрение.
«Вы понимаете, что сейчас происходит? Скажите, что происходит! Вы одобряете все это?» — спросил Топтун и, прежде чем ивановский, который, кажется, хоть чуть-чуть понимал, ответил, понимает ли он хоть что-то, послышался громкий и злой крик из деревянного дома через дорогу.
— Вы что там делаете? Эй? Копаете? — из дома высунулись двое мужчин. Они защищали свою деревню. — Подойдите сюда. Эй? Слышите, нет?
Глаза девочек возле «Нивы» панически забегали, они боялись, когда громко кричат, но Топтун не боялся, поэтому он продолжил говорить, но нарастающие крики заглушили его истины. И тогда ивановский и другой молодой человек распрощались с ним, они сказали «Мы пойдем, все, до свидания, мы пойдем» под крики защитников деревни, которым нужно было ответить «Нет, мы не копаем, мы просто приехали посмотреть, я вот тоже из деревни (добавляет ивановский) и копателей этих гребаных ненавижу, так что нет, мы не копаем». И четверо молодых уносятся на своей тарахтящей «Ниве», к следующей заброшенной церкви, до которой Топтун уже не дойдет, у него больше нет сил.
И двое в окне отвечают молодым людям на их вопрос: «Это Топтун. Он ходит по кладбищам, он безобидный. Ну, если хочет ходить, пусть ходит, никому же не мешает».
