Для чего существуют псы? Не для того ли, чтобы показать человеку пример настоящей нежности, настоящей заботы?.. Жаль, что собакам приходится отправляться в небесную экспедицию значительно раньше хозяев. «Однажды я села рядом с ней и сказала: «Панда, если тебе трудно, если ты устала, не думай о нас, иди. Иди, когда решишь, что время пришло. Мы научимся жить без тебя. В конце концов, мы взрослые люди»». Елене Францреб удалось тщательно, но без экзальтации перенести в янтарь текста одну собачью жизнь, спасибо ей за это.
Евгения Джен Баранова
Елена Францреб выросла в Санкт-Петербурге. Кандидат филологических наук, переводчик. Автор двух нон-фикшен-книг: «Немецко-русский словарь моды и одежды», «Reformulierungsstrukturen in der russischen Sprache der Wirtschaft und des Wirtschaftsrechts» (на немецком языке). Окончила ряд литературных курсов в Creative Writing School. Училась в мастерских О. Славниковой, М. Степновой. Рассказы публиковались в журнале «Пашня». Живет в Германии.
Елена Францреб // Панда
Панда любила путешествовать, но первый отпуск с ней начался с небольшой проблемы. В средневековую крепость, которую мы хотели посетить, можно подняться только на лифте. Но собак в лифт пускали только в намордниках. У нас его, разумеется, не было. Ну какой намордник для шестимесячного щенка, который у всех вызывает лишь умиление? «Она не умеет кусаться! Мы будем держать ее на руках!» — пытались мы убедить охрану. Не помогло. Ничего не оставалось, как отправиться на поиски ближайшего зоомагазина. Что такое намордник, Панда еще не знала и легко позволила его надеть. Щенячья мордаха в черном наморднике! Прямо как херувимчик с пиратской повязкой через глаз.
Этот намордник пригодился потом, когда мы ходили к ветеринару. Нечасто — раз в два года на прививки — здоровье у Панды всегда было крепкое. Кто бы мог подумать, что теперь он будет нужен так часто… Панда тяжело больна, и прогноз, увы, неутешительный.
Она лежит на полу, непривычно тихая, ко всему равнодушная. Я сажусь рядом на серый выцветший коврик. За окном сентябрьский дождь, капли стекают по стеклу неровными дорожками. Я глажу ее по голове и говорю: «Панда, я не готова тебя терять. Прошу, подожди, не уходи». Под ладонью я чувствую ее тепло и рассказываю о том, как сильно я ее люблю, и что мне нужно время, чтобы подготовиться к жизни без нее. Моя рука скользит по ее спине, бокам — шерсть у Панды, как пух. Круглые карие глаза смотрят внимательно, и мне кажется, что она понимает все, о чем я говорю.
В эти глаза я заглянула впервые четырнадцать лет назад. В приюте для бездомных животных мне протянули дрожащий комочек в килограмм весом. Щенок тут же принялся лизать мне руки. «Она выиграла джекпот», — сказал сосед. Через несколько недель на прогулках собачники стали спрашивать: «Это корги?» И действительно — рыжая, с короткими лапами, белой грудью и белым пятном на носу — Панда была похожа на собак английской королевы. Вот только уши подкачали — висели. «Сделайте ей пластическую операцию», — шутил тот же сосед.
Наверное, помогли медикаменты — Панде стало лучше. Она снова лает на почтальона — его она всегда считала особенно опасным. Теперь же убедилась в том, что почтальон совсем не храбр, и что лая вполне достаточно, чтобы он ушел. Бегать за ним вдоль ограды, как раньше, вовсе необязательно.
Внуку наших соседей полтора года. Он любит стоять у забора и, показывая на Панду пальчиком, повторять: «Вав-вав». Его бабушке это надоедает, она пытается отвлечь малыша, но он не хочет уходить и начинает скандалить. Панда не понимает, почему этот маленький человек стоит здесь так долго. Она смотрит на него и на всякий случай тоже тихо говорит «Вав-вав».
Когда приходит время гулять, мы показываем Панде поводок. Иногда она подходит, виляя хвостом. И тогда мы отправляемся на прогулку, не спеша, ориентируясь на ее самочувствие. Но бывает и иначе: увидев поводок, она уходит под стол и ложится.
В этом году из-за ее болезни мы отказались от отпуска. Мы гоним мысли о том, что скоро придется принимать решение. Мы сами подсаживаем Панду на диван, чтобы ей не надо было прыгать. А ведь раньше ей приходилось хитрить, чтобы заполучить местечко. Когда диван был занят, она садилась у двери в сад и грустно «гукала», делая вид, что ей нужно выйти. Мы знали этот трюк, и с дивана не вставали. До поры до времени. У Панды хватало упорства, чтобы постепенно то у одного, то у другого начинали возникать сомнения: «А может, ей и правда нужно выйти?», «Нехорошо заставлять бедную собаку терпеть». В конце концов кто-нибудь не выдерживал и поднимался, чтобы открыть дверь. А Панда в два прыжка занимала освободившееся место.
В юном возрасте Панда питала особую страсть к очкам. Стоило оставить их на журнальном столике, как они оказывались в собачьих зубах. «Раз люди цепляют их себе на лицо, то вещь, должно быть, полезная», — наверное, думала она. Правда, что делать с ними дальше, не знала — разве что погрызть. Однажды на пляже она стащила очки у незнакомой женщины. Десять человек гонялись за Пандой, чтобы их спасти. К счастью, хозяйка очков любила собак и претензий не предъявила.
Прошла зима. В апреле Панде снова стало хуже. Она почти перестала есть. Стала отворачиваться даже от сыра. Гулять мы тоже перестали. Но днем она выходила в сад и, если было тепло, лежала на террасе на нагретой солнцем плитке. Снова и снова мы задавались вопросом, насколько тяжело дается ей жизнь. Может, уже пора?
Однажды я села рядом с ней и сказала: «Панда, если тебе трудно, если ты устала, не думай о нас, иди. Иди, когда решишь, что время пришло. Мы научимся жить без тебя. В конце концов, мы взрослые люди». Она тихо слушала. Круглые карие глаза смотрели внимательно, и мне казалось, что она абсолютно все понимает.
Когда мы только планировали завести собаку, я думала, что на время отпуска буду отдавать ее в собачий пансион. Панда не позволила этим планам сбыться. С самого начала она назначила себя нашим пастухом. Любила, чтобы вся семья была в полном сборе. Кто-то плетется в хвосте на прогулке? Возвращалась и подгоняла отставшего. Кто-то свернул не туда? Неслась следом. Дома выбирала место в дверных проемах, чтобы иметь полный контроль.
Отдать ее в чужие руки даже на короткое время? Немыслимо! Хотя отпуск с собакой беззаботным назвать было нельзя. Плавать она не любила и твердо считала, что членам ее семьи в водоемах тоже делать нечего. Но, скорее всего, просто боялась, что мы уплывем куда-то вдаль и больше не вернемся. Поэтому, стоило нам зайти в воду, она, несмотря на свою нелюбовь к купанию, бросалась вдогонку. А доплыв, больно царапалась, стараясь забраться на ручки. Если Панду сажали на поводок, чтобы не мешала, то она голосила на весь пляж.
В теплый солнечный день мы показали Панде поводок, и она подошла, виляя хвостом. Мы радостно переглянулись — ей снова лучше! Панда выбрала длинный — как до болезни — маршрут. Она шла неспеша, иногда останавливалась и обнюхивала знакомые углы — «читала газету», как говорят собачники.
Остаток дня прошел как обычно. Но поздно вечером, когда на улице уже было темно, Панда вдруг поднялась с пола. Встала и замерла, словно собираясь с силами. Я подошла к ней:
— Панда, что с тобой?
Она даже не взглянула на меня. Медленно пошла в другую комнату, где стояла ее лежанка. Она шла, тяжело дыша, останавливалась там, где можно было к чему-нибудь прислониться — у ножки стула, у дверного косяка. Недолго отдыхала и снова упорно шла. Мы беспомощно смотрели на нее, не зная, что делать. Добравшись до стены, она привалилась к ней и несколько минут стояла, закрыв глаза. Мы видели, как вздымаются ее бока, как дрожат лапы, но не решались прикоснуться.
— Панда, ляг! Не нужно никуда идти! Мы отвезем тебя к врачу, — взмолилась я.
Но она не легла. Она открыла глаза и сделала шаг. Потом еще один. Дойдя до лежанки, она подняла голову и завыла — тоненько, по-волчьи. Я и не знала, что Панда умеет выть. Она легла, ее бока вздымались все сильнее, дыхание становилось все более частым и хриплым… Через полчаса она перестала дышать.
