Существуют разнообразные психологические техники, позволяющие настроиться на более плотное соприкосновение с миром, разомкнуться к нему. Выполняя их, ты оказываешься совершенно открыт, границы тела растворяются, и всё, что тебя окружает, становится как будто твоим продолжением. И тогда тебе легко наблюдать и отслеживать каждую мелочь: мимолётное изменение температуры воздуха, интонации прохожего, прикосновение снежинок к щеке. Возможно, разгадка необыкновенной наблюдательности Вячеслава Попова заключается в том, что он вот так перманентно распахнут всему происходящему, соединён с ним. И тогда заметить и почувствовать блаженство потянувшейся сквозь засыпание кошки или горе трёхлетней девочки, у которой разбилась в метро драгоценная сосулька, всё равно что обратить внимание на изменение внутри собственного тела — так же естественно и неотвратимо.
Минипроза Вячеслава Попова остроумна и наблюдательна, лирична, она вызывает набоковскую «дрожь узнавания». Но сильнее всего в ней поражает лёгкость и одновременно точность описаний. Это соединение уникально, потому что чаще всего потребность точно передать происходящее утяжеляет и замедляет текст. Но каким-то неведомым образом Вячеславу Попову удаётся пройти по этому тонкому канату, ни разу не оступившись. Как у него это получается? Я не понимаю. А вы?
Надя Делаланд
Вячеслав Попов — поэт, прозаик. Родился в 1966 году в деревне Малые Коряки Смоленской области. Окончил школу в Бийске (Алтайский край). Учился в Новосибирском, а затем в Тартуском университете, по образованию филолог. До 2018 года практически не публиковался. В последние годы подборки стихотворений вышли в журналах «Знамя», «Новый журнал», «Пироскаф», «Урал», «Новая юность», «Кварта», «Эмигрантская лира», «Формаслов» и др. В 2022 году стал лауреатом Малой премии «Московский счёт» за лучшую поэтическую дебютную книгу: «Там» (М.: ОГИ, 2021). Недавно вышла вторая поэтическая книга Вячеслава Попова «Быстротеченск и окрестности» (М.: ОГИ, 2025).
Вячеслав Попов // Другой я
ПУПЫРЫШКИ
Еду в душноватом метро. Исподтишка рассматриваю попутчиков. Прямо передо мной сидит девушка с наушниками в ушах. Глаза прикрыты. По гладкой коже голых ног периодически пробегает рябь гусиных пупырышков — музыка, видно, хорошая.
ПОДЗАПОЗДАВ
Подзапоздав.
Уже минут пять любуюсь на это довольно уродливое слово, вслушиваюсь в него.
В тексте, где я его встретил, оно написано с ошибкой и лишь поэтому меня остановило. Прямо не слово, а готовое стихотворение.
Пастернака, конечно.
В нем он весь.
ЯНДЕКС
Лихо «Яндекс» главные новости формулирует: «Первое в этом году солнечное затмение можно было наблюдать этой ночью».
СОНАРМИЯ
Читал во сне такого Бабеля: «…А потом пришел старик-еврей c трясущейся тощей головой, он пришел и говорил о себе страстно и монотонно, словно время было юной девушкой, поклявшейся принадлежать ему вечно».
СЕДЬМОЕ МАРТА
Пожилая приятного вида женщина с упакованным в крафт букетом разговаривает на автобусной остановке с попутчицей:
— …А я до пятидесяти лет и Библии-то не знала. А потом стала заходить в храм. Там батюшка такой был, он ушел уже от нас, такое ощущение, что не хотел мне мешать самой. Я прихожу, он на меня не смотрит и мимо проходит. А у меня тогда было очень плохое состояние. Приду, сяду у стеночки, слушаю песнопения, ничего не понимаю, но мне это нужно было, это мне помогало. А потом крестилась.
Моя крестная — она моя же пионервожатая. Прекрасная женщина. Они с мужем такие веселые были. У них всего четыре месяца разница по возрасту, но она раньше стала сдавать. А он здорово умел всякие такие моменты переводить в шутку. Очень ее поддерживал. И вообще до конца был в светлом уме. Помню, внучка его готовилась к экзаменам: кто такие Хорь и Калиныч? И он все подробно выдал, хоть конспектируй! Восемьдесят пять лет!
И так он сумел, что она до конца в достоинстве оставалась. Маникюр ей делали, всегда причесана, всегда при ней женщина была, помогала с этим. Уже никого не узнавала, но, если не знаешь, можно и не догадаться. Кто-нибудь приходит, а она: «О-о, это вы! Как я рада вас видеть». Видит своего врача: «Вы сегодня прекрасно выглядите!». Младшая дочь им издали помогала, она давно в Америку уехала…
А вот и мой автобус, приятно было познакомиться.
ГРУСТНЫЙ
— Ты ее раздражаешь, потому что ты грустный?
— Тут несколько более сложная причинно-следственная связь…
— Ты становишься грустный, когда видишь ее?
— …я стараюсь быть веселым, когда вижу ее, а она говорит, что на самом деле я опять грустный. И мне становится по-настоящему грустно. И она раздражается.
ТРИДЦАТЬ ТРИ
— Зубы лечить мотивации нет. Была бы мотивация, пусть хоть все выдирают… Тыщ десять бы зеленых мне дали, я бы согласился. Даже без анестезии. Кстати, дядька у меня, фээсбэшник, себе весь рот сделал. Выдрал всё на хер и голливуд вставил. Двести рублей отдал, ну, в смысле двести тысяч. Со всеми льготами, конечно. Вчера посмотрел на него — улыбается, довольный. Говорит: во, смотри — 33 зуба и все свои.
ЛЕТУЧИЙ ТУШКАНЧИК
Иду по холмам после зубного. Бабочки порхают, кузнечики стрекочут. Пот льет в глаза.
Смотрю — скок-поскок — на тропинке тушканчик. Увидел меня, замер. Замираю тоже. Осторожно наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть, не вспугнув. Вспугнул все-таки. Улетел тушканчик. Чирикнул и улетел.
АЛБАНСКИЕ ИМЕНА
Если отбросить слой явно семитических, тюркских и греческих имен и фамилий, то Албания словно бы населена персонажами «Обитаемого острова» Стругацких. Вот только несколько имен из каталога выставки про албанское ню: Флютура Мачи, Кель Кодели, Зеф Шоши и Зеф Камбери, Сали Шияку, Люмтури Блошми. (Я знаю, Стругацкие сами говорили, что, придумывая имена аборигенов планеты Саракш, ориентировались на албанский и отчасти венгерский языки).
ПРОХОЖЕЕ
Мелкая лохматая собачка цвета опавших листьев выскочила из кучи опавших листьев и обтявкала меня со всех сторон, прыгая на тонких дрожащих ножках задом ко мне, дико выворачивая шею и пуча печальные желтые глаза.
ГВУПЫЙ
Иду кромкой Суворовского парка. Накрапывает. Я без шапки, коротко стриженую лысину приятно щекочет и холодит. Обгоняю маму в вырвиглазном желтом дождевике и дочку в розовом, на розовом же, идеально в тон, трехколесном велосипеде.
— Мама, смотри, вон дядя с пустой гововой идет. Он гвупый, да, мама?
— Тихо, Настя. Ты что, не соображаешь? Нельзя так говорить. Ты же не дома!
СПАТЬ
Не смог пройти мимо: погладил засыпающую с недозажмуренными еще глазами Люсю.
Вытянула все четыре лапы, выгнула спину, ужасающе широко зевнула.
Под шкурой у нее пробежала ровная судорожная дрожь, пробравшая и меня.
Прямо костным мозгом ее ощутил.
Как будто коснулся оголенного провода под низким напряжением.
Потянулась так и накрыла бело-розовую усатую морду бело-розовой лапой.
Спать.
К ИСТОРИИ ЧТЕНИЯ
Пара — мужчина лет сорока пяти и женщина помоложе. Идут по дорожке вдоль Суворовского парка.
— Я «Мурзилку» не любил. Любил «Веселые картинки».
— А я даже не знаю, чем они отличаются, мне ничего такого не выписывали.
— Ну как, «Мурзилка» — для серьезных детей. Рассказы там всяких писателей, что-то такое еще познавательное, что читать надо. А «Веселые картинки» — это для веселых дебилов вроде меня.
АННЕНСКИЙ
Вышел сегодня из метро в Крылатском.
Сидит бабуля на складном стульчике, на парапете подземного перехода разложены старые книжки.
Как всегда, трудно пройти мимо, не бросив взгляд на обложки. Всякая всячина: учебники, невнятные антологии советской поэзии, проходные выпуски «Пламенных революционеров», современниковский сборник Федора Глинки, пять томов перестроечного синего Пруста — и зеленая «бэпэшка» Анненского 90-го года, видно, что нечитанная. Давно хотел восстановить. Спрашиваю: «Это у вас сколько?» — «Пятьдесят». — «Спрячьте пока — дойду до банкомата, наличных нет».
Пошел к другому выходу метро, где есть подходящий банкомат, снял. Возвращаюсь. Вынимает с улыбкой книжку из коробки. Я кладу пятьсот. «О-ой, вам же сдачу…» — говорит расстроенно. «Вы же сказали пятьсот». Поняла, разрыдалась: «Спаси, господь… спаси господь…»
Так грустно. И за нее, и за Анненского. И за себя. Потому что все это поздно, тщетно, и никого ни от чего не спасет.
Читаю. Пахнет чем-то вроде корвалола.
БУДУЩЕЕ ВРЕМЯ
Бывает увидишь человека и помнишь потом всю жизнь.
Не потому, что он что-то сказал или как-то повел себя, скорее, наоборот, именно потому, что остался безмолвной диковинной картинкой…
Год 1977, наверное. Во рту вкус какого-то леденца, не мятный, а кисленький — «барбариска»? Кто-то угостил. Почему-то мерещится, что молодая женщина с ребенком. Из Уфы. Мы с ними подъезжали к Москве, и вкус леденца соединился с огнями и мелькающим гулом мостообразных конструкций.
Вкус есть, а их здесь нет.
И вообще, как-то многовато здесь света и стекла. Может, аэропорт? Пересадка в Актюбинске? Просто уфимские леденцы и самолетные склеились в памяти?
Тогда это 1975 год.
Вижу прямо перед собой, через проход, отчужденного молодого мужчину в джинсовой куртке, очень низко расстегнутой цветастой рубашке и джинсах клеш, вышитых вдоль швов мелкими пестрыми цветами.
Сидит нога на ногу, свободно разбросав руки по гнутым деревянным спинкам диванов. На ногах невиданные остроносые сапоги со скошенными каблуками и чем-то вроде шпор. Он худ. Волосы парят тонким пышным облаком. Глаза затенены круглыми очками с желтыми стеклами. На колене книжка на иностранном языке.
Но главное часы. Они квадратные, серебристые, очень массивные. Вместо циферблата — расширяющаяся от центра к краю прорезь. В прорези меняются цифры, нанесенные на вращающиеся с разной скоростью кольца или диски.
Я зачарованно наблюдаю за бойким перемаргиванием секунд — жду наступления новой минуты. Я видел смену минуты уже дважды и поражен тем, насколько неуловимо-мгновенно меняется цифра. Только что было 49, а вот уже 50. И в цифрах в первый миг как будто воспоминание о какой-то зыбкости и дрожи, которую я проморгал.
Мне приходит в голову: эти часы показывают будущее время.
ВТОРАЯ АБИТУРА
на второй ленинградской абитуре волнений мне почти не досталось я получил пару за сочинение и в одночасье превратился в праздное существо жадно и бестолково использующее свое право на временное пребывание в пространстве мечты где в моем распоряжении была одна из дюжины коек с растянутой панцирной сеткой они стояли в огромной комнате с большими окнами и длинным балконом соединявшим нашу комнату с аналогичной женской как-то мы дружили ведь разумеется я был не одинок в своей праздности я был членом эфемерного и текучего племени неудачников которое постоянно убывало и пополнялось оно не имело явной иерархии не членилось на устойчивые группы но все же внутри него наблюдались некоторые зоны повышенного тяготения и вот одна из таких зон сложилась вокруг длинноволосого приземистого но быстрого и ловкого как обезьяна паренька-москвича у него была гитара и он пел по настоящему хорошо не гнусаво-надтреснуто не блеюще-проникновенно а сочно и ярко пожалуй в духе джима моррисона которого я тогда толком не слышал причем преимущественно по-английски скорее всего среди поступающих он оказался исключительно ради возможности дешево и весело пожить две-три недели в питере не помню что именно меня затянуло в его магнитное поле лично мне не сулившее ничего интересного разве что впервые в жизни я видел сразу столько одновременно млеющих дев да смутно припоминаю что он рассказывал что-то о жизни за границей о папе-дипломате меня интересовали не эти рассказы а электричество исключительности он ни с кем не спорил и не соревновался широко улыбался между делом как обезьяна на пальму взбирался на фонарный столб или висел на одной руке на козырьке общежития непринужденно произнося монолог на английском качество которого я был не в силах оценить я наблюдал за ним и за ними и даже не пытался понравиться кому-то из девушек и ведь это лишь обрывочные впечатления всего нескольких дней на фоне этого происходило множество событий сталкер восемь с половиной беседы о литературе и прогулки с испанцем мигелем интерес которого ко мне я смог понять только спустя годы была объемная звучащая через легчайшие стереонаушники пятая симфония шостакович в запрокинутой голове ледяная водка с апельсиновым соком в желудке и я лечу и вращаюсь пропащий и тающий как пьяный снег
36 КАДРОВ
— Вот раньше едешь куда-нибудь, берешь с собой пленку — тридцать шесть кадров, и за глаза хватало.
— Ну да. А сейчас возвращаешься, телефон битком — и ни одного кадра хорошего. Сплошные селфи эти дебильные.
МАЗОК ВНУТРИ БУКЕТА
Пять дней без обоняния. Нынче ночью приснился запах.
Странный, сладкий, скорее, лекарственный. Что-то между лакрицей и валерианой. Этот запах имел своим источником лилово-пурпурный зыбкий мазок внутри темного букета. Букетом это называлось, но было не букетом, а некоей объемно-каллиграфической композицией. Пучком дуг, полосок, скрещений. Это чуть мерцало, освещенное непрямым тусклым светом. Я отчетливо понимал, что это произведение погибшего вчера поэта ВБ. Это была выставка одного букета.
ЗИМА
Вчера вечером гулял по холмам. Стремительно сгущавшиеся сумерки из-за снега как на земле, так и в небесах, достигли розовато-чайного цвета, и дальше уже не темнело.
По горизонту тянулись жемчужно-кристаллическим ожерельем бутафорские или, скорее, леденцовые сокровища московской панорамы.
Сойдя с заметенной велодороги, я брел наугад по склону, дыша легчайшим морозцем, похрустывая стеблями травянистого сухостоя и поскрипывая тонко легшим снегом.
И был охвачен странным чувством уютного неуюта. Что-то вроде возвращения на родину. Наверное, все-таки, моя родина — это не страна, а зима (со строчной).
Мама рассказывала, что в Бийск мы приехали в феврале 1968-го. Мне было полтора года. По ее словам, проснувшись и выглянув в окно нашего нового дома — общежитской комнаты на третьем этаже, сменившей спустя четверо железнодорожных суток деревенскую избу, — я увидел снег на оконном переплете, снег на голых ветках карагачей, заснеженный двор и сказал: «Посолили!»
Я этого, разумеется, не помню, но, думаю, высока вероятность, что именно с этого переезда, с этого февральского снега началась кристаллизация моего «я». Снежная, зимняя часть моего самосознания мне кажется грунтом, основой всего остального.
Более того, есть ощущение, что нормальная зима с морозом, снегом и льдом активирует какие-то доличностые, субстратные палеолитические (?) слои психики — что-то относящееся к ледниковью, где и которым, собственно, и формировалось теперешнее человечество. Мне кажется, оттуда язык, наши отношения с огнем, одеждой, вообще вся наша цивилизация, максимум ее достижений и надежности.
Да и сейчас она там — весна, лето, осень приходят и уходят. А зима есть всегда.
ЧАСЫ
Иду по кромке оврага, сочиняю строчки про минус четыре и что-то такое в мире, скорее хорошее.
Вдруг тихий деревянный стук.
Неглубокий, но довольно объемный, сосредоточенный.
Тук-тукк. Тук-тукк.
Буддийский какой-то.
Как будто дятел-отшельник меня заметил и решил поприветствовать.
А через секунду, как бы в ответ, в церкви колокол.
Дон-донн. Дон-донн.
Девять вечера.
Пора домой.
А то мандарины в рюкзаке замерзнут.
КРУГЛОЕ
Щурясь от снега, идет молодая женщина. Куртка расстегнута. Бережно прижимает к груди что-то круглое, плоско поблескивающее. Не зеркало, не поднос, не террариум. Барабан! Мембраны прозрачные, сквозь них видно низко расстегнутый ворот и плоско примятую на груди ткань спортивной кофты. Иллюминатор во что-то личное.
ТИХОЕ МЕСТО
Никогда не смолкающий отдаленный гул Рублевки и проспекта Маршала Жукова едва различим.
Снегопад гасит и отдаляет шум не хуже, чем летняя листва.
Каникулы кончились. Ни воплей пьяного веселья, ни фейерверочного треска и блеска, ни малолетних лихачей на ледянках и снегокатах, норовящих на каждом шагу сбить с ног.
За весь проход от железной лестницы до устья оврага встретились мужик с двумя баклажками воды из местного родника и пара бодрых старушек со шведскими палками, обсуждавших детей и внуков и дальние страны, куда те поразъехались.
На полпути стали мне случайными попутчицами молодая мама с дочкой лет пяти.
Пока мы с мамой и дочкой, то обгоняя, то отставая друг от друга, шли вдоль незамерзающего крылатского ручья, они вспоминали лето, дачу и пчелу, спасенную девочкой из паучьего плена. Мама восхищалась тем, как девочка аккуратно разматывала палочкой паутину. Девочка радовалась тому, как пчела, полежав на солнышке и набравшись сил, ожила и улетела заботиться о своих сестричках. Следующим летом девочка намерена заняться перевоспитанием паука: носить ему в паутину крошки хлеба, кусочки сыра и яблочка…
Мама с дочкой перепрыгнули через ручей и стали карабкаться вверх по заснеженному склону, спотыкаясь и смеясь. А я дошел до прудика-коллектора, послушал секунд десять бодрый утиный гомон и двинулся в сторону оврага.
Там красота.
Стволы и ветви ив, лежачие, накрененные, прокинутые арками, веерящиеся арфами, покрыты толстыми снежными боа, муфтами, попонами и помпонами.
Сквозь голые кроны самых старых, крепких и высоких деревьев сияет с небес золотом и бирюзой подсвеченная колокольня церкви Рождества Пресвятой Богородицы.
До самого тихого места еще метров сто.
Снег тает на лице.
Я иду очень медленно.
Со скоростью снега.
Вдали, вверху, в нежном подвижном коконе, одинокое окно, как лампада.
Это верхний этаж дома, где когда-то не жил, но работал поэт и прозаик Дмитрий Болотов. Делал венецианскую штукатурку.
Кружево снегопада крестится, как попало, ласково, наугад.
Розово-карие московские сумерки.
Я стою на дне оврага в эпицентре относительной тишины.
По капюшону чуть слышно чиркают снежинки.
Время от времени то ближе, то дальше, то выше, то ниже раздается таинственный деревянный стук и скрежет. Это рвутся и сдвигаются волокна в стволах и ветвях старых ив и кленов.
Летом здесь самое соловьиное место.
БИБЛИОТЕЧНОЕ
Сижу в тамбуре библиотеки им. Ахматовой в неловкой остеохондрозной позе, пытаюсь напялить на зимние ботинки бахилы. Конечно, бахилы рвутся — у меня 47-й размер. Черт… Бессмысленное нововведение. Луж под столами от них в итоге не меньше, чем от непокрытых рифленых подошв. Я уже не говорю про то, что бахилы — пластиковая чума.
Но я не об этом.
Боковым зрением вижу сквозь прозрачные двери два приближающихся силуэта. Пожилая пара. Прежде чем толкнуть дверь, женщина воздевает очи горе и истово крестится. Странно… Типа храм культуры? Или рассадник дьявольщины? Потом доходит: благополучно добрались по скользоте.
ГОРЕ
В вагон метро вошла маленькая абсолютно счастливая девочка с огромной подзорной сосулькой.
Уронила.
Пошел в другой конец состава, чтобы не видеть и не слышать ее горя.
НЕ-ПОНИМАНИЕ
Подумал, читая Александра Введенского, что непонимание может быть положительной гносеологической практикой.
Его тексты не непонятные, а непонимающие.
«Я вас очень хорошо не-понимаю».
Сохранять ясное непонимание — чем не подход к нынешней ситуации? Это на самом деле довольно сложно, требует особой дисциплины.
Не свалиться в ловушку понимания — вполне себе задача.
Есть ли слово без «не», которым это можно было бы обозначить?
О ЖАКОТЕ
Насколько я понимаю, образ человека, у которого на лице вместо морщин трещины (из приснившегося мне стихотворения) имеет как минимум два источника. С одной стороны, это живопись/иконопись — мотив вещих кракелюров у меня уже был (например, в стихах про Ватто). С другой стороны — впечатления от разговора о швейцарском поэте, переводчике и прозаике Филиппе Жакоте, который на днях состоялся в «Фаланстере». Рассказывали и размышляли вслух переводчик Петр Епифанов, критик Ольга Балла и философ Виктория Файбышенко. Было захватывающе. «На сцене» благодаря им незримо, но ощутимо присутствовал не только Жакоте, но и любимый им (и как минимум еще тремя сидевшими в зале) художник Джорджо Моранди. Разговор был на редкость содержательный не только в умственном, но и в эмоциональном отношении (в паре мест на грани слез, если честно). Надеюсь, будет выложена запись, я обязательно переслушаю. Семь слушателей для такого разговора — непростительно мало.
Так вот, трещины — они с полной очевидностью отсылают к образу Жакоте, каким нарисовал его переводчик. Петр Епифанов рассказал, что книга (вернее, книжечка — всего около 50 страниц текста с воздухом) «Свет Богоматери», о которой шла речь, последнее произведение Жакоте, писалась глубоко пожилым, пережившим инсульт человеком в последний год жизни (Жакоте умер 95-летним). Писалась с большим трудом, иногда с многочасовыми перерывами на отдых между словом и словом. При этом принципиально собственноручно. Даже конверты писем (переводчик состоял с автором в переписке) он до последнего подписывал сам. И почерк, по словам Петра Епифанова, был удивительным — едва касающимся бумаги, похожим на тончайшую трещину, бегущую по белой бумажной поверхности. И вот этой трещиной на поверхности молчаливого созерцания мира как бы написана книга «Свет Богоматери». Из трещины этой лучится свет, но сама эта трещина свидетельствует о противоположном ему.
(Мной опущено главное, то что было в центре обсуждения — самоё возможность говорить в такие времена как наше, или в те времена, которые сформировали способ присутствия в мире Жакоте и Моранди. Их искусство молчания словами и красками, которое не скрывает ужаса, происшедшего, пережитого и теперь уже непреходящего, но свидетельствует о нем. Так осязаемо и вездесуще отсутствие умершего близкого человека, прежнего мира).
НЕ ПОТЕРЯЛСЯ
Нетерпеливый стук в дверь вагонного туалета. Странно: я совсем недолго, туалетных отсеков три, очереди, вроде бы, не было. Домываю руки, открываю дверь. Белобрысый мальчик лет шести с выражением умершей надежды на лице.
— А вы не видели здесь девушку, похожую на меня? Зашва в туалет, а сама пропава. Жду-жду, а ее нет. Не видели?
— А ты из этого вагона? Со второго этажа?
— Нет, я из того.
— Потерялся?
— Нет. Я не потерявся. Это не я. Это она зашва в туалет и куда-то девась.
Мальчик с испугом смотрит на зеленую светящуюся кнопку на двери вагона.
— Ну, пойдем, поищем.
Оглядываясь на меня, нажимает на кнопку, открывает дверь, еще одну.
— Вон она! Вон она, моя бабушка!..
СЕРЕЖИН БРАТ
У нас здесь, между Молдавской и Молодогвардейской, за пять лет жизни накопилось много знакомых лиц, иногда с именами. Очаг осведомленности — мамины лавочные знакомые. Кроме еще двух Валентин («вторая на самом деле не Валентина, а что-то такое татарское»), Риты, Риммы, таждика Игоря («вообще-то он Игорь для простоты, там имя такое сложное»), еще есть пятидесятилетний мальчик Сережа. Он любит сопровождать бабушек, выгуливающих своих питомцев, помогать нести сумку из магазина или просто сидеть рядом и рассказывать что-нибудь про себя. У костистого Сережи есть округлый брат, имени которого мама не знает, но говорит, что он обижает Сережу — Сережа жаловался. Брат младший, лет сорока, и умом он тоже мальчик. Но если пятидесятилетнему Сереже лет шесть, то его сорокалетнему брату лет десять. Он даже работает под началом дворника Алмаза. Опустошает приподъездные урны, таскает с песнями и пространными комментариями набитые опавшими листьям черные пластиковые мешки, сопровождает других муниципальных гастарбайтеров в «Пятерочку». Они покупают там себе еду, а он рассказывает о своей жизни, в частности о дурачке Сереже, который ему надоел — тоже хочет помогать, но только мешает, а дома ничего не делает и карточку все время теряет. Сегодня я шел домой от лавочки, где оставил маму среди ее приятельниц, а навстречу мне вышагивали два местных алкаша в спортивных костюмах, а с ними Сережин брат с тихой холеной собачкой на дорогом поводке-рулетке.
— Не ругайся! Не ругайся на старика! — назидал Сережин брат молчаливую собачку.
Только шагов через пять я понял, что старик — это я.
РАВНОВЕСИЕ
Вчера вышли с мамой на прогулку, когда уже стемнело. Мама не очень уверенно себя чувствует в темноте, даже освещенной фонарями. От избыточной осторожности придирчиво вглядывается в асфальт под ногами, а там опавшие листья, тающий снег, мелкие лужицы, и все это пересечено множеством теней. Я ей говорю:
— Мам, чувствую, ты забываешь за меня хорошо держаться. Отвлекаешься на поиск препятствий, мы теряем ровный ритм. Я же здесь, я тебя веду. Опирайся как следует на мою руку и смотри дальше перед собой, так ты будешь заранее готова, а сейчас, наоборот, сбиваешься с шага. Это опаснее, чем лужа.
— Понимаю.
— Помнишь картину «По канату» художника… Как же его?.. На «С», я про него даже что-то написал… Вот ты на память жалуешься, а это у меня Альцгеймер… Уф, вспомнил — Соломаткин. Помнишь картину? Там светлые сумерки. Девочка-канатоходка идет по канату, в руках у нее неправдоподобно короткий шест-балансир. Она в белом кисейном платье с голубыми лентами. А внизу, под ней, едва различимая толпа зевак с задранными вверх лицами. Все бы ничего, но девочка смотрит не вперед и дальше, а себе под ноги, насколько ей это позволяет пышный подол платья. И это вызывает чувство тревоги: кажется, она сейчас упадет…
— Да, потому что она видит слишком много лишнего, а не то, что ей нужно, — говорит мама.
Вдруг голос:
— Не отвлекайся! Смотри только вперед!
По бордюру, балансируя, как канатоходец, навстречу нам идет мальчик лет шести.
— Когда идешь по тонкому парапету, нужно смотреть только вперед! — поучает его подтянутая женщина в спортивном костюме, похоже, бабушка, держа наготове протянутую страхующую руку.
Мы с мамой рассмеялись такому совпадению. Она взяла меня под руку покрепче, и мы стали спускаться по ступеням пологой лестницы, ведущей к дому — самое ответственное место маршрута.
ДРУГОЙ Я
…с детства бывает такое чувство не воспоминание не дежавю а как бы момент отвлечения части души части я как будто вот он я здесь не важно под каким одеялом или за каким столом или в каком автобусе или в чьих объятьях и в то же время я вдруг отчетливо знаю и чувствую что есть еще я же каким я никогда не бывал и не побываю и это не набегающее и тающее воспоминание не смутное миражное видение а именно присутствие где-то еще едва ощутимое но достоверное как сигнал внезапно пробивающийся сквозь шумы фона с соседней частоты какие-то обрывки музыки и голосов и наплывы иного пространства и обрывающееся и снова проступающее внутренне непрерывное оформленное телесное пребывание и тогда кажется что и я сам то есть все что я вижу слышу осязаю обоняю вся моя так называемая жизнь это сигнал передаваемый на определенной частоте и что же получается кто-то меня передает на кого-то я рассчитан и что же эта передача и есть я а соседний сигнал это альтернативный я другая моя жизнь и возможно эту мою жизнь другой я тоже иногда воспринимает так же как я его как отвлечение души как часть своего я но и он и я и все мы лишь поток непонятно откуда и куда и кем и для чего передаваемой информации но конечно нет никакого другого я все это происходит в едином поле присутствия или восприятия или сознания как ни назови и в нем-то и происходит это различение нет это невозможно сформулировать внятно…
