22 декабря 2024 в онлайн-формате состоялась 105-я, заключительная в этом году серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Никита Фёдоров и Ирина Кадочникова; говорили о них Алексей Колесниченко, Олег Дозморов, Степан Самарин, Евгения Риц, а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков, Андрей Козырев и Максим Плакин.
Представляем первую часть обсуждения — стихи Никиты Фёдорова и рецензии Алексея Колесниченко, Евгении Риц, Олега Дозморова, Максима Плакина и Бориса Кутенкова.
Видео мероприятия смотрите здесь
Обсуждение Ирины Кадочниковой читайте в этом же выпуске «Формаслова».
.
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Никиты Фёдорова
Стихи Никиты Фёдорова вряд ли разойдутся на цитаты. Слова здесь составлены некрепко, вещество связей между ними почти газообразно, но друг без друга они всё равно отказываются работать. Потому что и созданы не для работы, а для чего — открытый вопрос. Для чистой радости? Но для этого в них слишком много неизъяснимой болезненности, читаешь — и «словно голову в белый ручей» в каждое стихотворение, — чтобы что? Для чистой красоты? Но не каждому доступна такая красота — или такая чистота: образы подёрнуты дымкой, дрожат — то ли как в перегретом воздухе, то ли как в нарастающем тумане.
Возможно, весь парадокс этих стихов в том и состоит, что, несмотря на очень внимательное отношение к словам, скрупулёзному их подбору, семантика здесь играет десятую роль. Гораздо важнее — непривычная хрупкая физика, которая держит вертикальные связи в стихотворении там, где словам, по существу, не за что держаться. И чудо поэзии здесь в том, как эти воздушные замки стоят при полном отсутствии гравитации.
Литературная центробежность и центростремительность здесь, впрочем, присутствует. Если пытаться расположить эти стихи на координатной плоскости современной поэзии, то по особенностям словоупотребления и грамматическому строю Фёдорова можно поместить где-то между Агрисом и Самариным, а по эмоциональной насыщенности и остроте взгляда в невещественные пространства — между Веденяпиным и Гандельсманом. Получается удивительная гибридная поэтика: эти стихи настолько легки, что наворачиваются слёзы от невозможности ощутить их вес (читай, присвоить) — особенно у читателя, привыкшего стихотворениями разбивать окна.
Эти стихи почти целиком состоят из метафор, а метафоры — почти целиком из света: «непрошитое зарево» встречает «воздушную иголочку», «заплаканное солнце» стелет «стекленеющий муторный свет» над «еловой тоски хлебнувшими горами», и кроме движения света и воздуха, по большому счёту, здесь ничего не происходит. И когда в этих почти фрактальных пейзажах вдруг возникают нечастые люди, они выглядят здесь чужими — здесь даже наблюдающий автор выглядит чужим, поэтому хочется вчитать в эти стихи извинительную интонацию — за то, что украл это «заблудшее дыхание», «дивный тополь кровной глины смертник», «ветхий кустарник тенистый» и иные приметы местности.
При этом есть впечатление, что смотреть на эти стихи отстранённо и претендовать хотя бы на какой-то анализ может только эмоционально стабильный читатель. В ином случае он рискует быть поглощённым этими невесомыми вещами заживо. Например, в строках:
ничего тебе здесь не вспомнится
кроме розовой сойки-вестницы
волчьей ягоды
скользкой лестницы
от этого в проброс обозначенного «ничего» веет такой пустотой, что всё, что «кроме» него, пугает ещё сильнее, чем оно. И это ещё без инверсий, хотя дактилическая рифма и здесь уже вводит регистр «дарк-фолк».
«вот зелёная книжка и лютик в этой книжке безоблачной детской
сух и трепетен сном бесприютным
вечной сказке срезан в наследство», —
говорит автор далее, но и лютик, и безоблачность, и детство почему-то сковывают сознание: в интонации есть что-то неопределимое, сулящее то ли неизбежную потерю, то ли невозможное возвращение, и от этого сжимается сердце.
И если воспринимать подборку как целостное высказывание, то вся она будто готовит нас к последним двум стихотворениям, где, в кульминации, горе прощания с отцом на оловянном морозе наконец будто раскрывает, почему свет, заливающий предыдущие стихи, так слепит. И «долговязый мальчик смелый» из второго стихотворения в финале снится земле, и эта земля осязаема и настолько тяжела, что на неё падают даже звуки.
Как обиженный или испуганный религией человек видит в церкви не таинство единения с богом, а почти изуверское истязание естественной человеческой гордости, так из этих стихов человек, чуткий к поэзии, но не готовый к смирению, вынесет, наверное, много боли, несмотря на всю их красоту. Но если, неизвестно как, но всё же этой красоте открыться, то с нею можно, наверное, вынести невыносимое.
Автор же будто бы делает это каждый день. Не представляю, как. Я бы не справился.
/
Рецензия 2. Евгения Риц о подборке стихотворений Никиты Фёдорова
Стихи Никиты Фёдорова не стесняются быть красивыми и мягкими, и их смелость именно в том, что они говорят о том, что автору интересно, не задумываясь, звучало это уже или нет. И оттого они всё-таки звучат по своему, акварельно, и болезнь в детстве здесь не припухшие железы Мандельштама, а медленно разворачивающийся комок ребячьей провинциальной жизни, где, будучи не обозначенными таковыми, чётко опознаются приметы маленьких городков, малогабаритных советских квартир. Стихи полны ярких цветовых пятен, сполохов, при том, что общий фон размыт и расплывчат, и все цвета собираются в белый, в бесцветие, но одновременно и полный спектр в стихотворении «Собаки на севере», которое и даёт разгадку — подлинная красота возможна только при низких температурах, когда глаз смотрит-смотрит, вдруг выхватывает прошлогоднюю алую гроздь и снова теряется в белом.
/
Рецензия 3. Олег Дозморов о подборке стихотворений Никиты Фёдорова
(Расшифровка устного выступления)
С удивлением узнал о топосе Никиты — Феодосия, Краснодар. Я увидел топос этих стихов совершенно другим — север. «Тоска еловая» — не знаю, как в Феодосии или в Краснодаре насчёт елей.
Что я для себя отметил? В этих стихах есть свой очень индивидуальный мир. Второй момент — просодия этих стихов полностью соответствует этому миру. Также — некоторая фольклорность, причём историческая, ретроспективная. Мне сразу на память пришли Клюев, ранний Есенин. Напевность, фольклорность, некоторый герметизм, мифопоэтичность мира.
Здесь всё это окрашено ещё в тона детства — о чём уже все сказали, потому что это на поверхности. В каждом стихотворении есть «мальчик», есть детство, детское… Это мир воспоминаний. Понятно, что эти стихи пишет не ребёнок. Перед нами тексты, я бы сказал, о возвращении в детство, райское время жизни.
Я с удивлением слушал чтение автора, и после него мне придётся скорректировать то, что я хотел сказать. Я хотел сказать, что в этих стихах слышится некоторое кокетство, «няшность». О детстве писать бесконечно невозможно, этот этап суждено пройти каждому поэту, и когда я вижу эти стихи, мне гораздо интереснее то, что будет потом. Притом что в своём мире, в своей поэтике они созданы по своим законам и поэтому совершенны. Но вместе с тем эти тексты герметичны. И критиковать их на уровне строк, слов совершенно невозможно, как бы ни хотелось.
Мне, в общем-то, и не хочется критиковать, но при этом читать было довольно сложно. На слух они воспринимаются гораздо легче, в них появляется гораздо более чётко акцентированный ритм; длинные строки с внутренними рифмами, с обрывами, без периодов оказываются разбиты при чтении. Всё стихотворение представляет собой одну фразу; иногда, как во втором стихотворении «белым конвертом белым…», знаки препинания опущены, но их можно расставить. В стихотворении «дыхательной азбуки облако…» только запятые, и всё стихотворение представляет собой единый период речи.
Я бы выделил два стихотворения из этой подборки — «неизменной тоски еловой хлебнувшие горы…» и «а ещё был дом небольшой небесный…». Мне кажется, они наиболее совершенны в этой сегодняшней поэтике Никиты. Но я повторюсь: мне гораздо интереснее, что будет потом. Купаться в этой «русскости» я бы не стал по двум причинам. Во-первых, это, как мне кажется, этап развития в поэзии Никиты. А во-вторых, сама русскость — гораздо сложнее, чем обычно кажется: она чревата и взрывом, и противоречиями. И здесь это есть. Внешне всё гладко и герметично, но внутренне эти стихи дрожат, там есть и драматизм, и напряжённость. Мы из истории нашей поэзии знаем, чем заканчивались эти игры с фольклорностью: всё это переходило в полную противоположность — например, у Есенина. За внешней, «васнецовской» русскостью кроются бездны Достоевского. Блок увидел это в снежных масках, вихрях метели. Прошу прощения за некоторую сбивчивость, но я уже полемизирую с тем, что до меня сказали.
Для этой поэтики характерна некоторая неконкретность. Только в одном стихотворении мы видим биографический контекст — там, где говорится про отца. Поэтика обрывов, недоговорённость. Это поэтическая речь, которая огибает главное; это не плохо и не хорошо, просто особенность. И отсюда — то, о чём только что сказал Алексей: низкая мемоёмкость текста — трудно потом что-то воспроизвести в памяти. Мне запомнились после первого прочтения строки «волчьей ягоды / скользкой лестницы» и стихотворение «сиреневый двор…», где, повторюсь, появляется биографический контекст. Насчёт социальности — невозможно её избежать, она появляется даже там, где её нет. Эскапизм — это тоже своего рода социальное высказывание.
Думаю, что это очень талантливое огибание, очень талантливая недоговорённость. И поэтому очень интересно, что будет дальше. Мне кажется, что стихи Никиты уйдут очень далеко от сегодняшней поэтики. Масштаб поэта определяется не только талантом, но и дистанцией, которую он проходит от… не хочется говорить «не очень зрелых» стихов. «Камень» Мандельштама — это зрелые стихи или нет? Мы не можем ни с чем сравнить: только у самого поэта есть компас, который показывает, где его стихи зрелые, где незрелые. Мы не знаем ранних стихов Григория Дашевского, он явлен нам совершенно зрелым поэтом; в то же время есть случай Всеволода Зельченко, который в очень раннем возрасте написал очень зрелую книгу и потом просто перестал писать, такое тоже бывает.
Степан Самарин: Хотел бы немного возразить Олегу — притом что согласен с тем, что он говорил. Мне кажется, этот русский момент — проявляется у Никиты как антураж, некий фон, как то, что возникает немного позади действующего места, где всё разворачивается. И возникает бессознательно — я бы сказал, сердечно бессознательно. Что значит «сердечно бессознательно»? К какой стилистике душа припадает — то и становится её. Здесь, как мне кажется, прослеживается эта связь с русским ландшафтом как бессознательно-сердечная. Очень далёкая от сознательного или тем более какого-то игрового стилистического момента. Во всём этом чувствуется органика.
И ещё один момент по поводу бегства — если я верно услышал, Олег сказал, что оно здесь есть: русский антураж или что-то такое. Как мне кажется, бегства нет, потому что есть изначальное присутствие лирического голоса Никиты в ином воздухе. Он изначально мыслит, ощущает себя в другом пространстве, где могут быть отголоски чего-то ещё — но просто здесь изначально воздух и пространство, как я уже сказал, несколько надмирные.
Олег Дозморов: Я ни в коем случае не отрицаю органику; я сказал слово «органика», а это талант прежде всего.
Алексей Колесниченко: У этой фольклорности, которая как будто лежит здесь на первой полочке и есть соблазн, когда рецензируешь, обратиться именно к ней, — совсем иная механика действия. Конечно, есть искушение выстраивать линию от имажинизма или неоимажинизма к этим стихам. А какая эта механика — очень сложно сформулировать. Есть ощущение, что если классический имажинистский текст обращается к этому уходящему из-за индустриализации миру, пытается зафиксировать его, вдохнуть в него жизнь, сделать понятным даже тому человеку, который его никогда не видел, — то здесь герметичность этих стихов, которую верно определил Олег, создаёт ощущение, что этот мир выращен изнутри для того, чтобы его уже демонстрировать извне. Он не буквально природен, в нём нет какой-то сельскости. Он оперирует словами, которые мы используем для описания природы, точно так же, как Пришвин. Но при этом образы, которые рождаются из этих слов, совершенно не соотносятся с тем, что мы видим за окном. Поэтому я в эту фольклорность старался не впадать ни в чтении, ни в анализе. Главное, что я смог из этих стихов вынести, — это особенности личности автора, особенности его «взгляда» наружу. Я удивлён, что Никита вначале сказал о своей учёбе на юридическом факультете: как такую остроту и тонкость взгляда вовне и внутрь совместить с юридическими стройными категориями? Это что-то совершенно поразительное.
.
Рецензия 4. Максим Плакин о подборке стихотворений Никиты Фёдорова
Никита Фёдоров – автор, очевидно, со своей эстетикой, с оригинально настроенным чутьём языка. Это настолько предметные и абстрактные стихотворения одновременно, что я никак не могу пока нащупать формулы для их обозначения. Это такие тонкие переливы смысла, когда ты читаешь уже о B, но смысл ещё только отчалил от А, когда же смысл догоняет B, то ты читаешь уже следующую строку — о C. И получается, что ты, например, растёшь и болеешь как шиповник, вырастаешь морозом. Эти стихи вообще очень похожи на сны, на очень яркие сны, логика которых ясна только тогда, когда ты погружён в этот сон. Выныриваешь из стиха, думаешь: ого, а почему чёрный пёс был как снегирь? Как и сны, разумеется, не объяснить, не пересказать до конца. Но когда читаешь — всё понятно: такова сила лирической энергии лучших стихотворений Никиты.
.
Рецензия 5. Борис Кутенков о подборке стихотворений Никиты Фёдорова
Слово в подборке Никиты Фёдорова растворяет поверхностную смысловую точность, оставляя вместо неё то, что гораздо ценнее, — атмосферу чистой красоты: «мальчик серый вплетал под язык / такие родные гвоздики / что над выпитой чашей лесной / зверь петлял в неземном очертании». К чему относится «что» — спрашивать не хочется, стихи проглатывают и аграмматизмы вроде: «дети, кто эти дети, / утром вспыхнув такими цветами», заставляют видеть их как приметы строя вспыхивающей и мерцающей речи. Особенно стоит отметить умение видеть прекрасную сердцевину этого мира вопреки его недостаткам: поразительна строка «вот, смотри, приехала скорая. белый и красный», где цветовой облик скорой помощи одновременно становится и способом заговаривания болеющего ребёнка, и свидетельством взгляда в неочевидное. Вспоминается одна формула Глеба Шульпякова по отношению к поэзии: «Мир прекрасен, а человек умирает», — сочетающая в себе и понимание несовершенств мира, и его восхитительную красоту (которая в этих текстах в основном визуального свойства).
Но главным образом приходят на память в связи с этой подборкой два автора — Ольга Седакова и присутствующий здесь сегодня Степан Самарин; думаю, мимо их влияния автор не прошёл, и думаю также, что в направлении индивидуального голоса есть куда двигаться, хотя перед нами уже вполне готовые вещи.
«Дыхательное облако» — готовое название для подборки, которая и начинается с этой метафоры. Память в посвящении, сформулированная в обороте «памяти друга», — двойственна: память друга (стремление сохранить его память, в нём, — что откликается и в сюжете стихотворения «сиреневый двор…», — или ушедший друг, умерший друг? Всё это, опять-таки, соединяется в сонме воспоминания. Примерно как в названии книги Марии Степановой «Памяти памяти», тоже тяготеющем к амфиболии).
Обращу внимание на цикличность подборки, о чём уже сказал Олег Дозморов. Здесь хочется отметить и определённое «бескорыстие» концовок («этот звонкий ручей у развалинки, / умирая под облаком маленьким»), их нефорсированность, которую в иных случаях можно счесть отсутствием акцентуации или её недостаточностью — но тут в нём видится отсутствие нажима, жирного шрифта. Благодаря этим концовкам стихи обретают какую-то особую взаимосвязь, словно теснее прижимаются друг к другу в подборке, и выглядят фрагментами одного воспоминания (наибольшей фрагментированности достигает стихотворение «а помнишь…», будто выхваченное из какого-то цикла, обретающее статус реплики в разговоре).
Тонкость преодоления расхожего заметна в этой подборке на разных уровнях. В стихотворении «белым конвертом белым…» повторённое слово «белым» как бы переносится с помощью анжамбемана, становится одним из эпитетов в последующем ряду («долговязым», «смелым»), в чём видится своеобразный уход от банальности эпитета. Будучи одной из «характеристик» мальчика (он не только долговязый и смелый, но и белый, т.е. уже седой), слово встраивается в сюжетный ореол подборки, её спектр неразрывной связи времён. Возможно, без этого сравнение снега с белым конвертом выглядело бы просто лирической банальностью. Так же и «волчьей», особым образом выделенное в ряду эпитетов, становится «вынутым» из неразрывного выражения «волчья ягода». В строке «натоптано гости зажмурились» слово «натоптано» приобретает силу качества: гости зажмурились (как?) натоптанно (при декламации можно так и услышать; на письме, конечно, придётся выбрать между одной и двумя «н»).
В финале подборки («остаётся темнеть на ветру / вслед бряцавшей мельничке длится / звук упавший растёт на весу / и тяжёлой земле мальчик снится»), однако, ощущается необходимость некоторого выбора между инфинитивной формой слова «длиться» (опечатка? «Остаётся длиться»?) и выбранной формой глагола настоящего времени (тогда получается, что звук длится). Но, возможно, в такой неопределённости как раз остаётся свобода. Простор дыхания, который, в числе прочих достоинств, и ценен в стихах Никиты Фёдорова.
Одним из лучших стихотворений подборки мне кажется «болезнь в детстве», явно апеллирующее к Арсению Тарковскому («Я в детстве заболел…»). (Получается такой Тарковский, уже «переболевший» и постмодернизмом, и метареализмом, довольно удачное переосмысление его наследия. Возвращаясь к разговору о влияниях — кажется, что отсылки к классикам иногда должны быть отчётливее переосмыслены — «деревянная качель» Мандельштама или его же «хочешь яблока ручного», та же «болезнь» Тарковского; необходимо отстраивание и от современников — например, индивидуализация по сравнению с поэтикой Степана Самарина, которая, кажется, пока несколько подчиняет своим обаянием). При этом текст совершенен: в первую очередь хочется отметить внезапное сближение времён — одновременно и «растянулись», и «кружатся», — оно создаёт сильный эффект внезапной возможности оказаться в другом времени. Дальше уже идут констатации, вовсе не требующие глагольности, — «твоя кровь на манной муке». Выныривание из настоящего финальной строкой — «жизнь твоя, где-то там, вдалеке» — не требует не только глагольного обоснования, будучи намеренно дано впроброс, но и точки в конце предложения. Именно такое сочетание небрежности и разговора о глобальном, «поэтики больших букв» (по Андрею Таврову), и работает на мощный финальный эффект этой строки — опять же, без ненужной форсированной акцентуации.
(А в стихотворении «мгла скворешни за створкой рябины…» для меня чрезмерно много «с», здесь виден — особенно в финале — определённый звукописный нажим и хочется большей тонкости).
Великолепное стихотворение — «сиреневый двор…». Трансформируется строка-рефрен («и ты ни при чëм тут совсем ни при чëм»: при повторе «и» меняется на «но», происходит лёгкая перемена дыхания — но, по сути, одна лишь интонация кардинальным образом переосмысливает повтор). Первое «ни при чём» как будто смывает воспоминание, успокаивает подругу — героиню стихотворения; второе — напротив, пытается навести её на припоминание о прошлом, которое кажется герою общим (следуя после сильной сюжетной сцены с проводами отца). Впечатление усилено простыми рифмами («плечом / лицом / отцом» — этот ряд созвучий не изменяет себе с самого начала стихотворения и сочетается с ассонансными рифмами — «двор», «венков», «откос» — что создаёт ощущение целостности всего ассоциативного ряда, но в то же время — на содержательном уровне — попытки сближения вопреки). Финальная строка с отброшенной рифмой в финале («оловянный мороз на плече») действует почти физически, как разжимание объятий.
В стихотворении «а ещё был дом большой небесный…», кроме уже отмеченной фрагментарности, обращает на себя внимание особая парность притяжения: «местный ангел дочка приносила пресной / нам воды земной честных песен слёзы» — ангел и дочка, пресной и земной, воды и слёзы. Здесь очень хорош инверсивный строй речи, заставляющий как-то особо чувствовать слово «земной», воспринимать его как эпитет к кому-то «земному»; с другой стороны, благодаря этой инверсивности в строке слышится настойчивая просьба — «нам воды, земной». Далее снова попарное движение — вода и слёзы, хлеб и немые, тополь и смертник становятся героями целостного пространства. Кроме того, можно заметить неточные рифмы, скрепляющие всё стихотворение: смертник, шелест, теплим и кроны, души, глины — в этом слышится тонкость звукового строя и неразрывность объединения, несмотря на то, что в интонации вроде бы присутствует разлучённость.
Подводя итог — возможно, красота «парчовых узоров», о которой говорил Валерий Шубинский на обсуждении Златы Яновской в рамках «Полёта разборов» (апеллируя к выражению Ивана Жданова), особым образом встраивается в парадигму культурного эскапизма современных двадцатилетних. Эта красота представляется необходимой. И, как сказал уже не помню кто, — мир она не спасёт, но спасти отдельную человеческую душу вполне в состоянии.
.
Подборка стихотворений Никиты Фёдорова, представленных на обсуждение
Никита Фёдоров родился в городе Феодосия. Живёт в Краснодаре. Учится на юридическом факультете Краснодарского кооперативного института. Публиковался в «журнале на коленке», журналах «Формаслов», «Несовременник».
.
***
памяти друга
дыхательной азбуки облако,
точно сердцем травы отсыревшей узнаю твоё имя, беззвучное, дальнее,
светлооким румяным ребёнком узнаюсь в меньшей просьбе молчания,
если есть о тебе ещё слово, то лишь белому облаку вверено,
беспечальное, зримое, около снежных трав, что для смерти потеряны,
изнутри есть дыхание в облаке,
в нём сквозит непрошитое зарево,
обмирая воздушной иголочкой, слышишь звонкий ручей, видишь заново
этот звонкий ручей у развалинки,
умирая под облаком маленьким.
.
***
белым конвертом белым
долговязым мальчиком смелым
снег навечно застывший в блюдце
наизусть заучил околицу
бьёт наотмашь угрюмо деревце
неотвязно твердит пословицу
будто некуда нам вернуться
ничего тебе здесь не вспомнится
кроме розовой сойки-вестницы
волчьей ягоды
скользкой лестницы
.
болезнь в детстве
помнишь, ты приходила, сквозной молвой в слезе. я был болен и мал. проливая малиновый чай на подушку, словно голову в белый ручей окунал, и слышал всё глуше и глуше —
как трамвай прогудел в стекленеющем муторном свете.
дети, кто эти дети, утром вспыхнув такими цветами. прекрасней чем мел на паркете. за который нас часто ругали.
помнишь, лица родных, над сонным тобой, растянулись ковром без узора. и кружатся, кружатся стены.
вот, смотри, приехала скорая. белый и красный. твоя кровь на манной муке. хлеб пропах ярким золотом сена. жизнь твоя, где-то там, вдалеке
.
***
неизменной тоски еловой хлебнувшие горы
или солнце заплакано жмётся в лисьи норы
если тмин-божий сын речистой слезы не проронит
от холма до холма дикий травник не сыщет покоя
чёрный пёс его словно снегирь видел небо
он летал над кустом золотым бузины задевая ушами
и спрятавшись в норы мы слушали дивные песни
как слабые ягоды ранней молитвой шуршали
.
***
мгла скворешни за створкой рябины
под гремучий треск воробьиный
ты уснёшь в беспамятстве летнем
деревянной качелью садовой
пусть качает воздух суровый называя по имени вещи
вот зелёная книжка и лютик в этой книжке безоблачной детской
сух и трепетен сном бесприютным
вечной сказке срезан в наследство
только ветхий кустарник тенистый
часовщик этих мест и явлений
ходит-бродит со свистом мышиным
первым словом счастливой свирели
.
гости
стёклышко хрупкое тонкое в заоконный брось водоём
видишь светится гаснет и крутится точно просится в дом
натоптано гости зажмурились виновато кошусь и впредь
здесь играет с метелью музыка ночью боязно мне смотреть
ночью белые листья колкие собираю в одном углу
хочешь буду роняя мучаться хочешь яблоко протяну
ты с юлою под сердцем крохотной в платье мамином у двери
растолкай и с гостями выгони только яблоко не бери
.
собаки на севере
спасибо за медленный свет, я им дорожу, как последней буквой из всех,
что ты назовешь. и шиповник, что рос у тех, а у этих я рос, приболел да отцвёл, стал похож на мороз.
ну а сани везли от конца до моста, что построил чудной и пролил много слёз.
нет, ты помнишь собак, белых строгих собак. как прекрасны собаки на севере.
проезжали дома от окна до стола. но тех белых собак не заметили.
нам сказали, что спят и похожи на снег, нет, на сад. белый сад, опрокинутый в олово.
нам придётся назад, ехать долго назад,
запрокинув замёрзшие головы.
.
***
а ещё был дом небольшой небесный
можно спрятать в клюв и поить водою
местный ангел дочка приносила пресной
нам воды земной честных песен слёзы
уносила хлеб нас немых поодаль
там где дивный тополь кровной глины смертник
боже шелест спрячь под такие кроны
где мы души теплим как твои же дети
.
***
сиреневый двор
на оловянном морозе ты горем умыта и тянешься к горю лицом
желтеет в потёмках на яблоне срез оставленный в марте отцом
и ты ни при чëм тут совсем ни при чëм
просто смыт говорливым дождём этот след что ведёт под откос
дорогая а помнишь весной нежный праздник
распущенных в землю венков
ребёнок соцветий стелил простынёй
сиреневый маленький двор
провожали отца молчаливые мы
и прятали лица в тряпьё
но ты ни при чëм тут совсем ни при чëм
это яблони срез под плечом
оловянный мороз на плече
.
***
что-нибудь вспомни ещё
ночью неизъяснимой глухой
утром бессонницы тихой
мальчик серый вплетал под язык
такие родные гвоздики
что над выпитой чашей лесной
зверь петлял в неземном очертании
и окрепшую бабочку в дом
заносило заблудшим дыханием
остаётся темнеть на ветру
вслед бряцавшей мельничке длится
звук упавший растёт на весу
и тяжёлой земле мальчик снится
.
