У Ильи Журбинского фотографическая память. Хотя как такое забудешь. В юности человек летит на крыльях мечты, впереди целая жизнь, жизнь бесконечна. Но полёт прерывают, просто потому что летать не положено, ходи пешком. И через десятки лет юношеские воспоминания тебя не оставляют; раньше было как-то не до того, а теперь есть время впечатления превратить в рассказ, прозу практически документальную, но сделанную по высоким художественным канонам. Ты хотел поступить на филфак, а тебе в лучшем случае оставили сельхоз, да и то всячески вставляют палки в колёса. А что, вроде бы тоже два слога, какая разница. И всё из-за одной строки в анкете.
Михаил Квадратов
 
Илья Журбинский родился в Молдавии. С 1992 г. живёт в США (большой Нью-Йорк). Архитектор по программному обеспечению информационных технологий. В 1994 году был избран председателем пятого Международного конкурса поэзии «Пушкинская лира», где его предшественниками были Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко и Александр Межиров. Лауреат Международного конкурса поэзии «Пушкинская лира» 1992 года, Международного конкурса Нью-Йоркского Клуба Поэтов 1995 года, премии газеты «Литературные известия» в номинации «поэзия» за 2017 год. Стихи, эссе и проза печатались в «Литературной газете», НГ Ex-Libris, «Новом Журнале», международном литературном портале Textura, журналах «Дети Ра», «Зарубежные записки», «Арзамас», газетах «Литературные известия», «Поэтоград», «Новое русское слово», литературных альманахах и других изданиях. В 1987 году в Кишинёве была издана тиражом 100 000 экземпляров книга «По грибы».
 

Илья Журбинский // Мужчина в сером костюме, титульный лист и волшебные чернила

 

Отзвенел последний школьный звонок, отгремел выпускной бал, первый рассвет был встречен в парке на Комсомольском озере, и наступил короткий переходный период между школьной и взрослой жизнью.

Эти два месяца должны были определить мою судьбу на ближайшие годы: пять лет институтского обучения или недолгая неквалифицированная работа, а затем служба в армии.

Хилое телосложение и упрямый характер — не лучшая комбинация для прохождения срочной службы. Поэтому уже на следующий день после выпускных гуляний я засел за подготовку к вступительным экзаменам.

Математика, география, биология. Синус, косинус, параллели и меридианы, ДНК и РНК, инфузория-туфелька. Учиться, учиться и учиться.

Но в магазин за хлебом всё-таки сходить придётся.

На выходе столкнулся с учителем истории Всеволодом Вячеславовичем. Когда я учился в пятом классе, он, тогда ещё студент, проходил у нас в школе практику и поразил меня тем, что начал урок по истории древнего мира фразой: «У древних греков не было совести, у них был стыд». На что я, не удержавшись, ляпнул: «А у древних египтян не было ни стыда, ни совести», — за что и был благополучно выслан за пределы класса.

— Ну, куда поступаем? На исторический или филфак?
— На экономический, в сельхоз.
— Откуда вдруг у тебя такая тяга к сельскому хозяйству?

Я замялся, но всё же сказал:

— В университет мне путь заказан.
— Почему? — удивился Всеволод Вячеславович.
— Они евреев не принимают.
— С чего это ты взял?

Я пожал плечами и спросил:

— С Вами много евреев училось?

Всеволод Вячеславович задумался:

— Да, вообще-то, нет. Но, может быть, просто, никто из них не хотел стать историком.
— Да, — вздохнул я. — Каждый еврейский ребёнок с пелёнок мечтает стать гидромелиоратором или механизатором сельского хозяйства. Это — у нас в крови.
— Слушай, если здесь такие проблемы, может стоит в другой город поехать учиться?

Кишинёв я покидать не хотел. В нём жили мои родители и сёстры, в нём жил мой лучший друг Серёга, с которым мы дружили со второго класса. Кишинёв в песнях называли «белым городом» и «цветком из камня», но на самом деле он был очень зелёным, солнечным, воздушным, и уж никак не каменным цветком.

На следующий день я собрал нужные бумаги и поехал в сельхоз.

На троллейбусной остановке меня приветствовал учитель труда Пётр Алексеевич, который в седьмом классе безуспешно пытался научить меня основам слесарного дела.

— Ты куда, тунеядец?

Тунеядцами Пётр Алексеевич называл всех учеников, потому что твёрдо верил, что место настоящего мужчины у станка.

— Документы в институт подавать.
— А, детство хочешь продлить? — ухмыльнулся он.

Я не знал, что ответить и на всякий случай улыбнулся.

В приёмной комиссии кто-то хлопнул меня по плечу. Кого-кого, но Таню Луденкову из нашего 10-го «В», я никак не ожидал тут встретить. Таня была в умопомрачительной мини-юбке и высоких сапогах на небольшом каблучке по последнему писку моды.

Мне как-то и в голову не приходило, что Таня, которой учёба в 10-ом классе была явно в тягость, будет поступать в институт.

— Ты тоже на экономический? — спросила она снисходительно.
— Тоже.
— Старайся, может, опять вместе учиться будем.

Из всех напутствий, которые я получил с момента окончания школы, это было, пожалуй, самым странным.

По дороге домой я решил зайти к Фиме и отдать новеллы Акутагавы, которые брал почитать. Фима был репетитором и готовил к вступительным экзаменам по математике и физике. При помощи кого-то из родителей его подопечных ему удалось подписаться на Библиотеку всемирной литературы в двухстах томах, и я принадлежал к узкому кругу читателей его личной библиотеки.

Дверь открыла Фимина мама, тётя Роза, и позвала меня на кухню:

— Обожди, скоро он освободится. А пока попей чаю с вареньем.

Через некоторое время Фима отпустил очередного ученика и позвал меня.

— Понравилась книга?
— Никогда ничего подобного не читал.
— Как это не читал? «Бататовая каша» — это же гоголевская «Шинель».
— Шинель, но японского покроя.
— Куда поступаем? На филфак?
— Не угадал. В сельхоз, на экономический.
— Увы, логично. Но имей в виду, что даже в сельхоз в этом году по пятому пункту примут меньше, чем обычно.
— Почему ты так думаешь?
— Установочка сверху.
— А ты откуда знаешь?
— Сорока на хвосте принесла, — усмехнулся Фима. — Сдаёшь письменную математику и сочинение?

Я кивнул.

— Порядок прохождения письменных экзаменов знаешь?
— Ну, как в школе, наверное. Написал, посмотрел в глаза учителя, сдал, ушёл.
— Не совсем. Тебе выдадут титульный лист, на котором ты запишешь своё имя, и вкладыши — листы, на которых будешь выполнять работу. Когда работу закончишь, человек из приёмной комиссии проставит на титульном листе и вкладышах условный знак или номер. Титульный лист останется в приёмной комиссии, а саму работу, без указания твоего имени, передадут проверяющим.
— Для чего такие сложности?
— Это должно исключить необъективный подход.
— Неплохо!
— В теории — да, но шифруют работы не какие-то бездушные роботы, а живые люди со всеми их симпатиями, антипатиями и готовностью выполнять указания сверху.

Я на мгновенье задумался:

— Ты хочешь сказать, что определённый шифр может означать приговор?
— Этого я не знаю. Но моя ученица, которая поступала в прошлом году, получила тройку по сочинению, потому что ей добавили кучу лишних запятых.
— И что, не поступила?
— Поступила. Мы подали апелляцию и доказали, что ненужные запятые были сделаны ручкой другого цвета. Они решили это дело замять и исправили оценку.
— Они что, такие тупые, что не смогли правильную ручку взять?
— Не тупые, а не подготовленные, — ухмыльнулся Фима. — Я тут смешиваю чернила разных цветов, и они приобретают определённый оттенок, подделать который очень трудно. Возьми, — он достал с полки маленький пузырёк, — пригодится.

Месяц подготовки — и вот я уже в аудитории института обмениваю экзаменационный лист на титульный с вкладышами на первом экзамене — письменной математике.

К моему большому удивлению, задачи оказались совсем нетрудными, значительно легче, чем на выпускном в школе, где я получил пятёрку. Я вернулся домой в приподнятом настроении. Сел за стол и написал по памяти задачи и мои решения. Потом отправился к моему однокласснику Толику Роботенко.

Толик был великим учёным и моим другом. Его знания математики и физики, которые выходили далеко за пределы школьных учебников, снискали ему уважение учителей. Уважение одноклассников он снискал тем, что сорвал контрольную по химии, намазав изнутри меркаптаном двери шкафчика с химикатами. Учительница, почувствовав неприятный запах, открыла дверцы, и весь класс, во главе с ней, зажав носы, выскочил в коридор.

Толик поступал в Физтех, где вступительные экзамены проходили на месяц раньше, то есть в июле. Экзамены он сдал блестяще и теперь наслаждался бездельем.

Я показал ему мою работу.

— Всё правильно, — сказал Толик. — Прицепиться не к чему. А как там наша Таня?
— Наша Таня громко плачет, — блеснул я знакомством с детской классикой. У нас 12 с половиной человек на место, и с её знаниями ничего другого ей не остаётся.
— Ну, это ты напрасно. У неё папенька работает в сельхозе на кафедре счётных машин. Помогает будущим инженерам осваивать счёты и арифмометры. Да и у маменьки завидная профессия.
— Толик, цинизм — болезнь гуманитариев.
— Ну уж нет! Математик просто обязан быть циником, иначе параллельные начнут слишком часто пересекаться.

Через три дня мне предстояло писать сочинение. Я разложил учебники на столе и задумался. Отец, уходя на работу, посоветовал мне съездить в институт, где должны были вывесить результаты экзамена по математике.

— Зачем терять зря время? Какой может быть оценка, если всё решено верно?
— А ты всё-таки съезди, — настаивал он.
— Какие эти все взрослые перестраховщики, — думал я, глядя в окно троллейбуса. — Поэтому жизнь их течёт медленно и неинтересно.

Я нашёл свою фамилию в списке и увидел рядом с ней цифру 3. Не может быть!.. Проверил ещё раз — тройка не исчезла.

Ничего не понимая, я побрёл к троллейбусной остановке, но что-то цокнуло у меня в голове, я вернулся и посмотрел Танину оценку. Возле её фамилии красовалась цифра 5.

Звонить родителям на работу мне не хотелось, хотя они и ждали моего звонка, и я поехал домой — готовиться к сочинению.

Вытащил из стопки учебник литературы, потом вспомнил, как в пятом классе учительница говорила мне: «Хочешь ясности мысли, читай правила!» и открыл учебник русского языка. Ясность мысли явно не приходила, так как через десять минут я поймал себя на том, что всё ещё читаю первый абзац и никак не могу его понять.

«Количественные числительные, последним элементом которых -десят, -ста, -сот — пишутся слитно во всех падежах. Например, пятьдесят, пятидесяти, триста…»

«Какие триста? Просто три — и ни одной ошибки. Примеряй кирзовые сапоги, салага. Родина-мать зовёт!»

Наконец, с работы на обед пришёл отец.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.
— А что можно делать?
— Нужно бороться.
— Взять рогатку и перестрелять приёмную комиссию?
— Требуй, чтобы они показали тебе твою работу.
— А если они не захотят?
— Требуй до тех пор, пока захотят.
— Понимаешь, сын, — вздохнул он, — жизнь не всегда справедлива, но если ты борешься, то побеждаешь. В конце 40-ых, когда тебя ещё не было, а сёстры твои были совсем маленькими, меня без всякой причины уволили с работы, и я не мог устроиться ни в одну газету, даже простым корреспондентом. Но жить как-то надо было, и я писал статьи, которые другие люди печатали под своими именами. Их хвалили, продвигали по служебной лестнице, а деньгами за публикации они делились со мной.

— Но ведь это не честно!
— Не честно. Но мне нужно было кормить семью, а это был единственный путь в то время.
— После каждой неудачи, — добавил он, — у тебя есть две возможности: жаловаться или бороться, но только одна из них ведёт к победе.

Я пошатался по дому и поехал назад в институт, зашёл в приёмную комиссию и попросил показать мою работу по математике.

— Зачем? — строго спросил мужчина в сером костюме.
— Я решил всё правильно и получил тройку. Хочу посмотреть за что.
— Готовиться лучше нужно было, молодой человек, — ответил он и уткнулся в бумаги.

Прошло минут пять. Мне было неловко отвлекать его, но он не обращал на меня никакого внимания.

— Ты ещё здесь? — поднял он наконец голову. — У меня твоей работы нет. А проверяющие уже ушли.

На следующий день я приехал в институт к восьми утра. Дверь приёмной комиссии была ещё заперта.

Наконец появился вчерашний мужчина в сером костюме.

— А, опять ты! — раздражённо бросил он мне.
— Могу я увидеть свою работу?
— Я же тебе вчера сказал: у меня твоей работы нет.
— По закону Вы обязаны показать мне мою работу. Если Вы этого не сделаете, я подам апелляцию.

Мужчина в сером костюме смерил меня долгим взглядом, взвешивая, стоит ли принимать мои слова всерьёз. Затем подошёл к шкафу, вытащил папку и протянул её мне.

Я открыл работу. Ни единого замечания, а внизу справа оценка «3» и в скобках прописью «три».

Я показал это мужчине в сером костюме.

— Хорошо. Идите, — внезапно перешёл он на «вы». — Мы разберёмся.

До сочинения оставался всего один день, но назавтра я всё равно поехал в институт проверить, исправили ли оценку по математике.

Мужчина в сером костюме явно не обрадовался встрече.

— Ну что ты всё ходишь и ходишь? Сказал разберёмся, значит разберёмся.
— Когда?
— Скоро.
— Что значит скоро?

Я уже достал его своими вопросами, и он еле сдерживался, чтобы не послать меня куда подальше.

— Завтра!

Завтра было сочинение. Я перелистал учебники и начал прикидывать возможные темы. Потом решил, что лучше всего лечь спать пораньше и не забыть заправить в ручку чернила, которые дал мне Фима.

Из предложенных тем я выбрал «Павел Корчагин и его героическое поколение». Тема простая, изжёванная до вкуса промокашки. Несгибаемый большевик, политрук советской молодёжи, не терзаемый глупыми сомнениями, как какой-нибудь князь Болконский или лишний человек Печорин.

— Ну что, какую тему выбрал? — спросила меня дома сестра Полина.
— Родион Раскольников как зеркало русской революции.
— Дошутишься ты!

Да какие уж шутки! Следующим утром я поехал в институт и обнаружил, что по сочинению тоже получил тройку.

Уже по привычке побрёл я в приёмную комиссию.

— Что с моей работой по математике?
— Всё в порядке, — радостно сообщил мне мужчина в сером костюме.
— Можно посмотреть?
— Смотри, — достал он мою работу.

Тройка была зачёркнута. Ниже красовалось «4 (четыре)» и чья-та подпись.

К моим глазам подступили слёзы. Дрожащим голосом я спросил:

— Почему же четыре?
— Ну тебе, брат, не угодишь! — осуждающе покачал головой мой инквизитор. — Спасибо скажи!
— За что? — стараясь не сорваться на крик, шёпотом спросил я.
— За помощь!
— Я не согласен с оценкой и подам апелляцию.
— Поздно, мой друг! — улыбнулся он. — Срок подачи апелляций для этого экзамена истёк вчера. У тебя всё?
— Нет не всё. Я хочу посмотреть моё сочинение.
— Смотри, — порывшись в шкафу, он швырнул папку на стол.

Я просмотрел все страницы и не обнаружил исправлений. Внизу было написано: «Тема раскрыта не полностью».

Я шёл по городу и думал: «Если они такое позволяют себе на письменных экзаменах, то что они сделают со мной на устных?»

Неожиданно меня окликнул Фима:

— Как успехи?
— По математике тройку поставили, и не единой ошибки! Пожаловался в приёмную комиссию, исправили на четвёрку. По сочинению — грамматических ошибок нет, но тройка за нераскрытую тему. Не знаю, что и делать.
— Что делать и кто виноват? Исконные русские вопросы. Ты, конечно, можешь продолжать оспаривать. С сочинением — гиблое дело. Они и Льву Толстому докажут, что он тему не раскрыл. С математикой можно попробовать. И даже есть вероятность, что тебе исправят на пятёрку, но при этом могу тебе гарантировать, что на одном из оставшихся устных экзаменов тебя просто срежут. А так, всё-таки, есть вероятность, что срежут кого-то другого и ты втиснешься в спущенный партией лимит.

Домой идти не хотелось, и я решил зайти к Генке. Генка был старше меня лет на восемь. Он отслужил в армии, затем устроился в какую-то шарашку топографом и недели три подряд без выходных проводил, как он говорил, «в поле, на съёмке», после чего у него было десять дней отдыха.

Генка лежал на диване, возле которого валялись две пустые бутылки из-под «Каберне», и мучил гитару.

— Ко мне зашёл абитуриент, какой волнительный момент! — пропел он.
— Не волнительный, а волнующий, — поправил я.
— Не-ет, волнующий был вчера! Ты, наверное, знаешь, что южную часть улицы Дзержинского недавно переименовали в улицу Гренобля, в честь города-побратима Кишинёва? Так вот, еду я в троллейбусе по этой самой улице и слышу такой разговор. Один мужик спрашивает: «Вы не подскажете, это улица Гренобля?», а другой ему отвечает: «Гренобля — это по-молдавски, а по-русски — Дзержинского».
— Забавно.
— Ещё как! Я подумал, а как же «Дзержинского» будет по-английски, и даже купил русско-английский словарь.
— Много слов выучил?
— Немного. Потому что каждое слово вызывает столько раздумий и ассоциаций. Вот, например, сегодня я выучил слово boy и сразу понял, что мордобой, это — мордастый мальчик, вроде моего соседа Петьки.
— Я могу только представить, что будет завтра, когда ты выучишь слово girl.
— Должен заметить, что это замечательное слово мне давно известно! А, кстати, абитура, как твои экзамены?
— Да как тебе сказать? Сдаю вроде бы хорошо, а оценки ставят весьма посредственные.
— Это — эффект отклонения. Оценки не успевают за твоими знаниями.
— И что же им мешает?
— Твоё существование, мой юный друг!

Следующим экзаменом была география. Я занял очередь в коридоре и когда до двери в кабинет, где проходил экзамен, оставалось всего несколько человек, передо мной неожиданно нарисовалась Таня. На ней был кримпленовый брючный костюм и босоножки на деревянной подошве.

— Ты не забыл, что я здесь стояла? — строго спросила она.
— Ну что ты! Разве можно забыть девушку в таком одеянии?

Экзамен принимали двое: пожилой невысокий мужчина и женщина средних лет. Насколько я понял по их взаимоотношениям, женщина была главной. Я протянул экзаменационный лист, но он каким-то образом выскользнул у меня из рук.

— Что Вы швыряетесь? — разозлилась экзаменаторша.
— Извините! Я не швыряюсь, просто лист из рук выпал.

Я взял билет и стал набрасывать план ответа. Затем поднял руку и сказал, что готов. Первый вопрос был про природно-климатические зоны, второй — про экономику Молдавии. Отвечая, я смотрел на экзаменатора, который слушал меня доброжелательно, всем своим видом показывая, что всё идёт хорошо.

— Какими полезными ископаемыми располагает Молдавия? — задала дополнительный вопрос экзаменаторша.
— Известняки, гипс, глины, стекольный песок, гравий. Ещё есть небольшие месторождения нефти и газа, но они промышленного значения не имеют.
— Как это не имеют?! — задохнулась от возмущения она.  — Нефть и газ играют огромную роль в жизни республики.
— Играют, но нефть и газ у нас привозные, — возразил я.
— Молдавия — индустриально-аграрная республика! — с пафосом воскликнула экзаменаторша. — А Вы пытаетесь представить её как аграрно-индустриальную.

Она схватила ведомость, и до того, как доброжелательный экзаменатор успел открыть рот, проставила оценку в неё и в мой экзаменационный лист. Четыре.

По дороге домой я встретил Толика.

— Чего такой унылый?
— По географии четвёрку получил.
— За что?
— Сказал, что молдавские месторождения нефти и газа промышленного значения не имеют.
— Как это не имеют?! Если добыть всю имеющуюся нефть и переработать на бензин, так можно этим бензином заправлять два самосвала целый месяц.
— Толик, ты знаешь столицу Таджикистана?
— Догадываюсь.
— Не льсти себе. Наша Таня на экзамене ответила: «Дюшес».
— Молодец какая! Кстати, она не добавила, что столицей Грузии является «Боржоми»?
— Не успела. Экзаменаторы уже поставили ей пять.
— Ну, за Таню я спокоен, а ты не знаешь, как дела у Муси?

Муся Штейнберг — другая наша одноклассница, неоднократно побеждавшая на городских и республиканских олимпиадах по литературе, поступала на филологический в университет.

— Не знаю, но она же тут рядом живёт. Хочешь, зайдём?

Открыла нам дверь сама Муся. Вид у неё был не очень радостный, а глаза припухшие.

— А я, ребята, сегодня двойку схлопотала на устном экзамене по литературе.
— Ты шутишь! — воскликнули мы с Толиком в один голос.
— А передо мной отвечала девочка, которая, несмотря на все подсказки экзаменующих, так и не смогла сказать, с кем боролся Мцыри. Ей поставили пятёрку.

Готовиться к последнему экзамену — биологии — мне уже абсолютно не хотелось.

— Ты не прав! — поучал меня Толик. — Готовиться нужно изо всех сил. Я составил математическую модель, и она показала, что пятёрки должно хватить для проходного балла.
— Я преклоняюсь перед твоим талантом, Толик, но модель твоя —математическая, а приём в вузы — дело политическое, и тут важны не интегралы и дифференциалы, а путёвки предприятий, служба в армии, автоматический дополнительный балл для жителей южных районов республики, и Бог знает каких ещё фаворитов высшего образования и, кроме того, пятая графа паспорта.

По дороге на экзамен я встретил Генку. У него за спиной висел большой рюкзак.

— Я в поля отхожу без возврата, — переиначил он Блока.
— А как же русско-английский словарь?
— Будет три недели ждать меня, проливая слёзы. Но теперь-то я знаю, что дома меня ждут.
— Ну, тогда тебе счастливого возвращения!
— А тебе ни пуха, ни пера! Верь в чудо, и оно рано или поздно случится!

Я захожу в аудиторию, беру билет, сажусь готовиться, поднимаю руку, отвечаю про мышечные ткани, кровеносные системы и хромосомы, а также на дополнительный вопрос о плодах у бобовых. Пятёрка.

Наконец, вывешиваются списки зачисленных на факультет. Мне повезло — я буду учиться с Таней Луденковой ещё пять лет.

 

Михаил Квадратов
Редактор Михаил Квадратов – поэт, прозаик. Родился в 1962 году в городе Сарапуле (УАССР). В 1985 году закончил Московский инженерно-физический институт. Кандидат физико-математических наук. Проживает в Москве. Публиковался в журналах «Знамя», «Волга», «Новый Берег», «Новый мир», «Homo Legens». Автор поэтических книг «делирий» (2004), «Землепользование» (2006), «Тени брошенных вещей» (2016). Победитель поэтической премии «Живая вода» (2008). Финалист Григорьевской поэтической премии (2012). Автор романа «Гномья яма» (2013). Рукопись сборника рассказов «Синдром Линнея» номинирована на премию «Национальный бестселлер» (2018).