Александр Курбатов // Долгая фальшивая жизнь

В прозе Александра Курбатова часто встречается описание движения; не совсем вперёд, но и не назад, однако со всякими тонкими подробностями. Писатель многое замечает, ведь он и краевед тоже, и естествоиспытатель. Исследователь жизни. А наша жизнь иногда — ведьмины круги, этаж, с которого никак не получается уйти, хотя и надо очень. «Чувствуется, что раньше тут была нормальная лестница, но потом ступени специально обрубили и гладко всё заделали — для придания сюрреализма». А вот ещё: когда не надо — уйти получается. Или нет, на самом деле это просто такое мерцание. Пульсирующее перетекание из сна в бодрствование, которое тоже не всегда бодрствование. Что-то близкое к топографии переходов между мирами. «Алинка, ты спишь?»

Михаил Квадратов

Александр Курбатов родился в 1967 году в Оренбурге. Жил в Набережных Челнах, с 1982 года — в Москве. Окончил механико-математический факультет МГУ. Преподаёт математику студентам и школьникам. Входил в товарищество «Осумбез». Книга рассказов «Про Шуру Руденко…» вышла в 2010-м году в издательстве «Красный матрос». Больше печатных книг не выходило, но интернет-публикации случались. Организовывал поэтические акции «Детская литература направленного действия», «Поэтические кабинки», «Поэзия и трезвость», «100 лет дыр бул щыла», «Хатифнатты в поисках Мамлеева» и др. Победитель Российского слэма 2017 года. Лауреат Григорьевской премии 2017 года.

Периодически устраивает походы по Москве и окрестностям с компанией таких же бешеных краеведов.

Александр Курбатов // Долгая фальшивая жизнь

Этаж, с которого не получается уйти

Началось всё с того, что я в центре встретил Диму. Место было непонятное — то ли выставочный зал, то ли что-то, вновь пооткрывавшееся: смесь кафе, книжного магазина и площадки для чтений. До этого я там не был ни разу. Располагается в тупиковом переулочке.
Дима стоял возле входа в заведение со своим другом армянской национальности (имя я не запомнил, друга раньше не знал). Дима сказал, что внутрь заходить не надо, он там тоже никого не знает, просто вот пригласили почитать, а он зачем-то согласился.
Я сказал: «Как это никого не знаешь? Вон, смотри…» и показал на человека, который на Диму похож, точнее, не похож, но их часто друг с другом путают по причине обилия букв «Д» в имени-фамилии. Дима меня не понял. Я присмотрелся. Да, это оказался не тот человек. Он был просто похож на человека, с которым Диму часто путают.

Через какое-то время я сказал, что давайте пойдём куда-нибудь или просто пойдём, а то я только сегодня приехал в Москву, чего тут сейчас происходит такого?
Начали выбираться из переулка. Почему-то сели в машину. У армянского друга оказалась машина. Вернее, у него оказался ещё один друг, у которого оказалась машина. Или это он просто поймал машину и так быстро с водителем подружился. Стали выезжать из переулка, а выехать непросто. По бокам много машин понаставлено, а центральный выезд загораживает милицейская машина, которая сюда заехала. Водитель стал их просить сдать назад. Милиционеры тут же перешли в контрнаступление, вылезли все из машины, обступили нас, «документы» и всё такое прочее. Вдруг неожиданно все залезли обратно в машину и начали задом выезжать. Когда они уже были на выезде из переулка, армянский друг зачем-то высунулся из машины и крикнул громко: «Давай, дёргай!»
Милицейская машина сразу остановилась. Менты из неё опять повылазили. «Так! Подошли все сюда».
Мы выходим, идём. По пути я пытаюсь придумать какую-то линию защиты. Что вот у нас разговор зашёл о лечении зубов — товарищ долго и безуспешно лечил зубы, а ему посоветовали эти зубы выдернуть, просто в очень экспрессивной манере посоветовали, а к ментам это предложение «дёргай» совсем не относилось.
Когда мы подходим, оказывается, ментов нет. Возможно, «подошли сюда» тоже не к нам относилось.

Вообще, место тут, на выезде из переулка, злачное. Строительные леса, временный деревянный проход под навесом, а на выходе из прохода ларёк, вплотную почти, — в стену вжался, как будто маскируется. Видно, не простой ларёк. Так вообще в ларьках крепче скольки-то градусов продавать нельзя. Но тут по окружающей публике заметно, что продают крепче. Публика образует подобие очереди, но несколько размазанной в пространстве и не вполне упорядоченной. Мы подходим к окошку ларька. Это не вызывает особых протестов очереди. Дима что-то берёт себе в сумку, и пластиковые стаканчики берёт. Предлагает зайти в подъезд дома через дорогу. Дверь подъезда снабжена домофоном, но приглашающе зафиксирована в открытом положении. Я сомневаюсь в разумности этого шага, но всё-таки вслед за Димой и армянским другом захожу в подъезд.
Мы поднимаемся по лестнице. Лестница отделена от лифтов и лестничных площадок с квартирами. Чистенькая, ступеньки и стены выложены одинаковой серой плиткой. Никаких тебе лестничных запахов.
Начиная со второго этажа, появляются элементы лестничного убранства: аккуратные тумбочки, горшочки с цветами. На четвёртом или пятом этаже, или между четвёртым и пятым, на тумбочке сидит обезьяна. Небольшая. В смысле, порода сама по себе не крупная. Мартышка? Или макака? С такими обычно предлагают сфотографироваться в цирках, в парках и во всяких местах отдыха. Только эта обезьяна не одета в бутафорские кукольные одежды, просто обезьяна, и для своей породы довольно крупный экземпляр.
При моём приближении обезьяна начинает проявлять беспокойство, как будто хочет на меня прыгнуть. И прыгает, как только я прохожу чуть вперёд и оказываюсь к ней спиной. На плечах у меня обезьяна некоторое время совершает характерные обезьяньи покрикивания и подпрыгивания, в то же время крепко держась руками-ногами за мою шею, одежду и волосы. Я, замерши, жду, чем всё это кончится. Боюсь движениями ещё более разозлить обезьяну. Обезьяна спрыгивает обратно на тумбочку, но продолжает агрессивные дёрганья в мою сторону.
За всем этим наблюдают три девушки, расположившиеся на подоконнике и возле подоконника, наблюдают без особого участия, не прерывая своих бесед и каких-то рукодельных занятий. Чувствуется, что девушки местные, из этого подъезда, и что это всегдашнее место их кучкования. Я опираюсь на край подоконника и пытаюсь поделиться с девушками впечатлением: что надо же вот — обезьяна. Девушки мои попытки пресекают, в разговор не вступают, не сильным, но настойчивым физическим воздействием направляют меня дальше по лестнице. В самом деле, что это я? Забрался в чужой подъезд, да ещё в беседы пытаюсь вступать.

Поднимаюсь на полпролёта, потом торможу. Димы с другом впереди не видно. На площадке белая дверь, ведущая, видимо, к лифтам и квартирам, заглядываю туда — там какие-то извилистые повороты.
Я начинаю соображать, что вряд ли Дима с другом расположатся прямо на лестнице, скорее всего, зайдут на каком-нибудь этаже в места поукромнее. Только вот на каком этаже их искать? На этом нет. Почему-то думаю, что они поднимутся повыше. Не на самый верх, но почти. Во всяком случае, сам бы я так сделал. Решаю, что лучше будет, если я поднимусь до самого верха на лифте, а потом буду к ним спускаться. Значит, надо искать лифт.
Лифт обнаруживается за очередным поворотом коридора. Нажимаю кнопку — лифт не реагирует. Над дверью лифта квадратики с номерами этажей. Горят почему-то сразу два — четырнадцатый и пятнадцатый. Возможно, это означает, что лифт стоит между четырнадцатым и пятнадцатым этажом. Может, это вообще какой-нибудь грузовой лифт. Или просто неисправный.
Кстати, на самом деле странно — снаружи дом не выглядел таким высоким. И как-то я не думал, что в центре есть дома по шестнадцать-семнадцать этажей. В таких высоких домах обычно лифт не один. Надо ещё поискать.

Через пару поворотов коридор выводит в межквартирное пространство. Такого я вообще нигде не видел: пространство окультуренное, настоящий внутренний дворик, с диванчиками, цветами, в углу даже мини-фонтанчик имеется, только всё это не под небом, а под довольно низким потолком. Как в нормальном дворике, здесь происходит какая-то дворовая жизнь, бельё сушится, дети играют. Из нескольких квартир в этот дворик выходят не только двери, но и окна. Внутри видно нормальное домашнее копошенье. В одной квартире явно куда-то собираются, мужик костюм гладит, спрашивает, где его галстук. Не у меня, конечно, спрашивает, меня вообще как будто не замечает никто. Я поэтому тоже не решаюсь задавать вопросы. В дальнем углу нахожу лифт. Но он — точно бездействующий, заставлен какой-то металлической конструкцией с цветочными горшками. Просунул руку, ткнул на всякий случай кнопку — ожидаемая безрезультатность.

Из дворика коридор уводит дальше, но там, где начинается сужение, сидит здоровенный кот. Совсем неестественный кот — пузатый, сидит, привалившись спиной к стене, и широко, почти на шпагат, разведя задние ноги. Передние ноги, которые руки, держит перед собой и показательно втягивает и выпускает когти — туда-сюда. Размер когтей внушает.
Опасливо, вплотную к противоположной стенке, продвигаюсь мимо.
Кот прыгает мне на загривок, чуть не сбивая с ног. Дался им всем сегодня мой загривок. Кот не макака, тяжёлый. Я пригибаюсь и медленно сажусь на пол. С ужасом думаю, как он сейчас начнёт пускать в действие когти. Но, видимо, кот удовлетворился произведённым впечатлением и спрыгивает на пол, вернее, слезает, не торопясь, с достоинством, подходит к стене и садится обратно в первоначальную позу.

Я встаю и иду дальше по коридору. Попадаю опять на лестницу, но другую. Наверное, это лестница соседнего подъезда. Можно вернуться обратно, но там кот. Решаю подняться здесь и пройти по следующему этажу. Но тут обнаруживаю, что лестничный пролёт обрывается после нескольких ступенек и дальше вверх идут голые стены, вплоть до проёма где-то под потолком. Чувствуется, что раньше тут была нормальная лестница, но потом ступени специально обрубили и гладко всё заделали — для придания сюрреализма.

Значит, всё-таки надо назад. Мимо кота. Некоторое время собираюсь с духом. Тут обнаруживаю ответвление, которого раньше не видел. Обрадованно топаю туда. Коридор выводит в очередное общественное пространство — что-то вроде местной службы быта: в одном конце помещения — парикмахерские кресла и зеркала с умывальниками, в другом — приёмная химчистки-прачечной, есть ещё фотография-проявка-печать и ремонт обуви. Такое вот встроенное ретро на дому. Службы быта весьма востребованы — везде люди, не много, по одному, по два человека, но есть.
В том конце, где парикмахерская, прибирается девушка в белом халате. И в отличие от всех остальных, она меня видит, смотрит на меня, причём смотрит спокойно и по-доброму.
Решаюсь спросить у неё, как лучше всего пройти к лестнице и к лифтам. Она говорит, что быстрее всего будет через детскую студию. «А это где?» «Вон туда пойдёте — увидите». «А вы здесь в парикмахерской работаете?» «Да, и ещё убираю этаж». «Весь?» «Да, весь, но мы посменно». «Спасибо, до свидания».

Ловлю себя на мысли, что если свидание будет, это означает, что мне так и не удалось уйти с этого этажа. И ещё осознаю, что параллельно разговору я оценивал лицо девушки, в смысле «красивая — некрасивая». Если попытаться словесно выразить итог этого оценивания, получится примерно так: лицо красивое, но без ощущения собственной красоты, такое лицо, если пробовать его рисовать, получается непохожим, на фотографиях выглядит никаким, на него обращают внимание в самую последнюю очередь, его тяжело удерживать в памяти, невозможно восстановить. Вот я уже почти не могу восстановить.

Незаметно за этими рассуждениями я оказываюсь, по-видимому, в той самой «детской студии». На многочисленных низких скамеечках (в голове почему-то вертится название «гимнастические», ну да — на таких мы сидели вдоль стенки в школьном спортзале, было ещё упражнение прыгать через такую скамеечку, перепрыгивать вправо-влево, держа ноги вместе). Так вот, на многочисленных низких скамеечках переодевались многочисленные участницы и малочисленные участники детского танцевального коллектива, переодеванием руководили родители — мамы и бабушки, и редкие папы (возможно, не папы, а дедушки). Родители помогали не перепутать, найти среди кучек одежды свою, держали в руках предметы одежды, чтобы те не падали на пол, поднимали с пола. Такое всеобщее копошение, через которое непонятно как пробираться, чтобы никому не мешать.
Я сажусь на освободившийся уголочек скамейки. Мама ближайшей переодевающейся девочки начинает на меня подозрительно как-то поглядывать, отодвигает кучку одежд подальше. За ней и другие рядом стоящие взрослые заражаются беспокойством. Я понимаю неуместность своего нахождения здесь, встаю, удаляюсь обратно. Наверное, надо дождаться, сейчас они переоденутся все, разойдутся, и можно будет пройти.

Возвращаюсь, за поворотом вижу полубалкончик — поднятая часть с перилами, на которую ведёт лестница из нескольких ступенек (5-7 примерно). На этом балкончике небольшой буфет или кафетерий — несколько столиков и барная стойка. Сейчас, похоже, временно не работает, стулья подняты на столы, за стойкой никого, на верхней ступеньке лестницы ведро с водой. Мимо меня поднимается по лестнице та самая знакомая девушка из парикмахерской, достаёт из ведра тряпку, выжимает, начинает мыть. Я повторно здороваюсь, интересуюсь: может, буфет скоро заработает? Девушка говорит, что он работает, спрашивает: «Вам что нужно?» Я разглядываю пивной кран в дальнем конце стойки, спрашиваю, осмелев: «А пиво тоже есть?» «Да, есть», — отвечает девушка, как-то сразу заметно погрустнев и «поофициальнев». Аккуратно наливает кружку, берёт деньги (дешёвое пиво, какие-то тут специальные «профсоюзные» цены, наверное). Я стараюсь не мешать ей прибираться, отхожу к перилам, там постепенно выпиваю пиво. Ставлю пустую кружку на перила, но несколько неточным движением (смотрю в это время в сторону, продолжаю следить, как убирается девушка). Кружка начинает накреняться к краю, я успеваю её словить, но задеваю ближайший стул. Он падает со стола и опрокидывает ведро. Я начинаю топтаться вокруг, извиняться, говорить, что сейчас уберу. Девушку прорывает: «да уходите же вы, наконец» — говорит она как-то устало и горестно.
Я чувствую некоторую обиду — я же нечаянно, и помочь хотел, и вообще это как-то неожиданно по сравнению с первоначальным добрым ко мне отношением. Но потом, поразмыслив, начинаю сам себе объяснять, как это выглядит со стороны: пришёл купчина, товару купил на копейку и давай куражиться, стулья и вёдра переворачивать.

Топаю снова туда, где переодевались дети. По пути ответвление небольшое и в конце приоткрытая дверь, за которой угадывается туалет. Действительно — туалет, умывальник. Два унитаза с перегородкой и хлипкими дверцами с хлипкими шпингалетами. Захожу в отделение возле окна. Да, нетипично для туалета — окно, и не маленькое окошко под потолком, а обычное, в полстены высотой, стекло закрашено белым. Внутри всё чисто, имеется розовая бумага и даже баллончик с дезодорантом стоит на полу в углу. На дверце прикреплён листок с надписью, которая сразу же всё впечатление портит:

СДЕЛАЛ ДЕЛО —
БРЫЗНИ ОСВЕЖИТЕЛЕМ

Неприятно как-то от этого «сделал дело». Тоже мне, дело. Ну да. Брызни освежителем — станешь небожителем. Дел делать не стал. Попробовал приоткрыть окно — открывается. Не полностью, рама упирается в край туалетной перегородки, но, в принципе, можно пролезть. Выглядываю — там, за окном, оказывается крыша. Наверное, это внутренняя сторона дома, и с этой стороны дом идёт ступеньками. Или это соседний примыкающий дом, пониже. Может, по крыше получится куда-нибудь выбраться. Ладно, посмотрим. В крайнем случае, вернусь обратно.

Крыша вперёд далеко не просматривается. Везде торчат какие-то вентиляционные трубы и мелкие глухие будочки. Лавирую между этих труб и будочек. В одном месте натыкаюсь на что-то типа маленького зимнего сада: низкие, метр-полметра деревья, ёлочки и ещё какие-то хвойные, можжевельник, что ли? Под деревьями снег. Ну да, снег — сад-то зимний. Снег, правда, выглядит не естественным, а специально намороженным в каком-нибудь холодильнике. Не снег, а скорее мелкие и округлые икринки льда (похожий на ощупь «ледяной песок» бывает весной на тропинках, интенсивно размешанных пешеходами, но на тропинках он грязноватый, а здесь незапачканный, прозрачно-белый). Местами «снег» тает, в углублениях образуются лужицы.

Под ёлкой возле одной из лужиц замечаю крупную пузатую лягушку. Или это жаба? Лягушка полусидит-полулежит на спине, выпучив вверх живот. В верхней части этого живота, там, где у человека солнечное сплетение, у лягушки отверстие. И из этого отверстия вылезают маленькие лягушки. Большая лягушка сдвигает их лапой вбок и направляет так, что они скатываются в ближайшую снеговую лужицу. В лужице лягушата плавают, не обнаруживая признаков жизни. Я начинаю их вытаскивать и почему-то укладывать рядом на снег. Параллельно мысли: лягушки же вроде не живородящие, они же откладывают икру. Или это какая-то «сумчатая» лягушка, которая носит маленьких лягушат в сумке на животе? Бывает такое — сумчатая лягушка? И вроде же лягушки не сразу становятся по форме лягушками, сначала они — головастики. Может, это вообще какое-то другое животное, только по виду похожее на лягушку? Какое-нибудь млекопитающее? И зачем я выкладываю лягушат из воды на снег? В воде же температура не ниже нуля, а на снегу может быть, наоборот, холоднее. Начинаю перемещать лягушат обратно в воду. Они безжизненно плавают.

Прости меня, лягушка. Без моего вмешательства лягушата, может быть, были бы живы. Они же как-то самостоятельно из отверстия в животе вылазили.
Лягушка смотрит куда-то назад и вверх — глаза у неё так расположены. Начинает падать медленный настоящий снег. Очень лёгкие, очень долго опускающиеся снежинки. Но очень быстро снег покрывает всё тонким слоем. Лягушку тоже. На лягушке снежинки не тают. Лягушата из живота вылезать перестали. В общем-то, они уже некоторое время назад перестали.

Долгая фальшивая жизнь

(что-то вроде пьесы для радио)

Голос 1
Расскажи про свой самый счастливый день.

(долгая пауза)

Голос 2
Извини, как-то сложно, затруднительно выбрать, дней было слишком много и такого, чтоб на его фоне все остальные казались бы несчастливыми, ну, или, скажем, не самыми, точно не самыми — как-то не получается выбрать…

Голос 1
Расскажи про свой самый несчастный день.

(пауза, долгая, но не настолько)

Голос 2
Тоже сложно. Вообще с этим счастьем-несчастьем сложно. Очень сложно опять погрузиться в какой-то день и прожить и прочувствовать его заново, как в первый раз, без каких-то последующих наслоений, приобретённых знаний, чтобы понять, что — да, это день был несчастным (счастливым) сам по себе, а не в силу каких-то причинно-следственных связей.
…
Наверное, тут надо пользоваться какими-то косвенными признаками, скажем, самим этим фактом — того, что какой-то день взял и запомнился, что ты почему-то к нему возвращаешься и возвращаешься, да, вот эта необоснованность, необъяснимость возвращений.
…
Но тут тоже как-то нечисто. Получается, что сам факт, само действие запоминания дня, его мысленного описания, дополнительно выделяет его среди дней неописанных, но одновременно и изменяет его, точнее сказать, заменяет сам день на воспоминание о нём, на копию копии копии. (Это я ещё не учитываю всяких фото- и видеоматериалов, которые тоже влияют, тоже, в общем-то, заменяют собой.)

Голос 1
Да, мне кажется, это похоже на различие между приснившимся сном и рассказанным сном. Постепенно при каждом последующем пересказе всё труднее поймать эту подлинность переживания сна.
А давай, если с днями реальными не получается, может, легче с приснившимися, ну, например, расскажи самый страшный свой сон.

Голос 2
Хорошо. Я попробую. Только опять не знаю, насколько получится у меня передать…
Этот сон мне приснился не так давно, кажется, что не так давно, но конкретнее я не могу сказать — год назад, или два, или больше. И в отличие от других снов-ужастиков нет какого-то чёткого воспоминания о пробуждении после этого сна. Может даже он снился не единоразово, а накапливался постепенно, с возвращениями в ту же реальность сна — слишком в нём как-то было всё долговременно, с внутренней предысторией, с проработанными деталями…

В общем, это такой вариант реализовавшейся смутной фантазии, изначальный источник которой — шутка. На первом курсе была у меня такая:
«— Как прожить на стипендию 40 рублей в месяц?
— Очень просто — надо опять поступить в интернат и платить эти 40 рублей (если точно, то 45) за жильё, за еду и т. д.»

А на самом деле я воображал (никому не рассказывая, естественно), что вот если бы удалось как-то так, поменяв документы и внешность, неузнанным поступить в интернат и опять, по второму разу …..

Вот во сне что-то близкое и случилось, подробностей (как это мне удалось) я не помню, там был не интернат, а какое-то высшее учебное заведение, обучение в котором для меня шло по второму разу, даже не по второму, а как-то зациклилось на неопределённый срок. Это было должно оставаться тайной для всех, поэтому у меня ни с кем не возникало хоть сколько-нибудь близких отношений (ну, не только поэтому, я как-то чувствовал, что выпадаю совсем из общей студенческой жизни, что у всех окружающих это — начало, начало пути, за которым будет что-то ещё, какая-то очень большая жизнь, а у меня — только куда-то девшиеся несколько лет, даже несколько
десятков лет, и впереди — только новые повторения или разоблачение…)

Ну и ещё общим фоном — немощь и тупость, с которыми я ничего не могу поделать, ощущение, что наука не то чтоб ушла вперёд, а она и была всегда впереди, а я оставался на месте, в вялых надеждах когда-нибудь наверстать.

Там, в этой самой реальности сна, были ещё какие-то осязаемые моменты, какие-то ситуации, что вот, курс уже скоро кончается, а я так и не был по собственному разгильдяйству ни на одном семинаре, надеялся, что и так это должен знать, что вроде бы раньше знал, должно было с прошлых разов в голове остаться… Но немощь и тупость, немощь и тупость. И невозможность уже наверстать. И зачем-то потраченные многие-многие годы.

Во сне никаких событийных ужасностей не происходило, ничего не случалось, никто меня не разоблачал. Самым ужасным было именно ощущение долгой фальшивой жизни, какие-то воспоминания, не восстанавливаемые сейчас, но во сне — реальные, от которых так тягостно, тягостно и …
Я не знаю какого-то подходящего слова…
«Одиноко»?
Наверное, да.
Одиноко…

Страшная Шапочка

Алинка просит, когда уже спать легли: «Расскажи сказку».
Долго молчу, находясь в тупике. Раньше я Кате сказки перед сном рассказывал. Но теперь Катя большая, сама засыпает, и как-то отвык я. Сказку — это ж значит новую какую-то придумать надо. Хотя бы начало придумать. Ну, если совсем не придумывается, то хотя бы старую какую-нибудь переделать.

Начинаю голосом диктора из мультфильма «Петя и Красная Шапочка»:
— В давние стародавние времена жила-была Красная Шапочка. И любила она навещать свою бабушку, которая жила за лесом. Скажет, бывало, маме: «А давай напечём пирожков, и я их бабушке отнесу». Напечёт мама пирожков. А Красная Шапочка ни к какой бабушке не идёт, а просто гуляет по лесу. Сядет на пенёк — съест пирожок, ещё погуляет — ещё сядет, ещё съест.

— Стала толстая-претолстая, как колобок, — подсказывает Алинка.

— Нет, не стала. Она же не сразу на одном пеньке все пирожки съедала, она походит-походит, как проголодается — только тогда садится и ест пирожок. Ходила так целый день, к вечеру возвращалась. А проверить, что она до бабушки не дошла, сложно было — телефонов тогда ещё не было.

Но вот как-то раз пошёл слух, что в лесу появился волк. Везде развесили предупредительные плакаты, что в лес нельзя, ленточки поперёк дорожек натянули.
Посидела Красная Шапочка с мамой дома. Неделю. Месяц. А потом и говорит:
«Мама, лес же большой. Волк там один. Совершенно не обязательно, что я по пути к бабушке его встречу. Он, наверное, и раньше в лесу жил. Только никто про это не знал.
Поэтому ходили и не боялись. А бабушка, наверное, без наших пирожков соскучилась…»

В общем, уговорила маму.
Мама напекла пирожков, положила в корзину. А один пирожок специальный испекла — для волка. На нём снизу был маленький волк, из теста вылепленный. «Вот, — говорит. — Тебе, на всякий случай. Если всё-таки волка встретишь, дай ему этот пирожок. А бабушке не давай. Поняла?» «Поняла» — отвечает Красная Шапочка. И пошла в лес.

Долго ходила. Соскучилась по лесу за месяц-то. Все пирожки съела. Остался один — с прилепленным волком. Думает Красная Шапочка: «Вряд ли мама какое-то специальное тесто для этого пирожка делала. Тесто такое же, как и у остальных, это начинка отравленная. Ну, начинку я трогать не буду». Откусила кусочек теста с краешка — вроде ничего. Ещё погуляла — ещё кусочек откусила.

А уже поздно, темнеть начинает — пора возвращаться. Смотрит Красная Шапочка — а лес какой-то незнакомый. И кажется, что деревья в нём передвигаются — куда она пойдёт, туда и деревья за ней. Долго ходила Красная Шапочка по незнакомому лесу, всё тесто с волчьего пирожка объела. Осталась одна начинка — маленькая серая котлетка.

Вдруг видит Красная Шапочка — вдали огонёк светится. Пошла она на огонёк и вышла к домику. Постучалась, а ей из домика голос: «Дёрни, деточка, за верёвочку — дверь и откроется». «Опа! — думает Красная Шапочка. — Это я нечаянно до бабушки дошла! Так. Надо корзинку с ядовитым пирожком как-то незаметно спрятать, чтоб бабушка не увидела».

Рассказала она бабушке, как пошла её навестить — что вот, забеспокоились они с мамой: как там бабушка одна живёт рядом с лесом, в котором волк? «Да ничего, — отвечает бабушка. — Что со мной сделается! Не станет волк есть такую старую невкусную старушку. Ложись ко мне, поспи. А утром я тебе гостинцев дам и до дома провожу. Давно хотела с мамой твоей повидаться».

Легла Красная Шапочка с бабушкой, а заснуть не может. Всё думает — вот встретится завтра бабушка с мамой и всё ей расскажет. И узнает мама, что ни разу до этого Красная Шапочка к бабушке не ходила.

А ещё кажется Красной Шапочке, что бабушка какая-то не такая, не совсем на себя похожая, и голос у неё какой-то с подвываниями. Может, это волк? Съел настоящую бабушку, переоделся в неё, а теперь хочет и их с мамой съесть?

Стала Красная Шапочка тихонько к краю кровати сдвигаться. Но только сдвинется чуть-чуть — сразу же бабушка ворочаться начинает и по простыне скребёт, как когтями. Решила Красная Шапочка проверить — спит волкобабушка или нет? Спрашивает: «Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие когти скребучие?» «Так это мне тяжело их обстригать. Старенькая я — нагибаться тяжело, и пальцы не слу-у-у-ушаются».

Лежит Красная Шапочка, никак заснуть не может. Вдруг это всё-таки волк? Лежит тут рядом, не спит, только притворяется. Вот засну я сейчас, а эта волкобабушка меня и съест. Спрашивает опять тихонечко, чтоб проверить: «Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие серые волосы?» Не отвечает бабушка. Стала Красная Шапочка опять осторожно к краю кровати сдвигаться.

«А они не серые, — вдруг отвечает бабушка. — Не серые, а седые. Давно ты у меня не была, я уж совсем седая стала стару-у-у-уха».

Опять лежит Красная Шапочка — боится пошевелиться, слушает, как бабушка рядом дышит, считает её дыхания. Загадала — если насчитаю сто спокойных дыханий, опять попробую подвинуться.

…
сорок семь,
сорок восемь
…

Ну ладно, даже если эта волкобабушка заснула… Вот слезу я с кровати, дойду до дверей, выйду за дверь — а дальше куда? По ночному лесу с блуждающими деревьями? А вдруг эта волкобабушка — нормальная настоящая бабушка? А в лесу как раз волк? Что тогда? Эх, зря я пирожок в корзинке оставила, теперь в темноте не найдёшь, начну искать — точно чего-нибудь задену и бабушку разбужу. Ой, совсем считать забыла.
Ну, наверное, сто уже было.

Тут бабушка на другой бок перевернулась и чем-то жёстким Красную Шапочку задела. «Хвост?» — в ужасе думает Красная Шапочка. Потрогала осторожно рукой — ну точно хвост! Под пижамой у бабушки какая-то палка с жёсткой щетиной прощупывается. Набралась Красная Шапочка смелости и спрашивает: «Бабушка, бабушка, а что это у тебя такое под пижамой, на хвост похожее?» «Ой, а это я ёршик для бутылок по рассеянности в карман сунула и забыла. Спи. Скоро уже у-у-у-утро».

«Да, утро, чёрт бы его побрал, — думает Красная Шапочка. — Вон уже и птички за окном рассвистелись. А утром, если эта волкобабушка и правда волк, она меня съест. А если бабушка поведёт меня к маме через лес, и там нас обеих настоящий волк съест. А если не съест, то дойдём до мамы, и мама всё узнает. А если это всё-таки волк, то он нас с мамой ещё и съест. Тогда, правда, уже неважно будет, что мама всё узнала…»

Вот в этих тягостных раздумьях мы Красную Шапочку и оставляем. А то ещё, чего доброго, доберётся до начинки от волчьего пирожка и решит её на бабушке испробовать.

Алинка, ты спишь?