Елена Борода — писатель, филолог, литературный критик. Автор повестей для подростков (изд-ва «Эксмо», «Аквилегия-М», «Издательский дом Мещерякова», «Речь», «КомпасГид» и др.), научных и критических статей в журналах «Вопросы литературы», «Знамя», «Октябрь» и других. Лауреат премии им. В. Крапивина (2011). Финалист премии «Книгуру» (2018). Доктор филологических наук. Область научных интересов — отечественная научная фантастика, детская и подростковая литература. Преподает в Державинском лицее в составе ТГУ имени Г.Р. Державина.
Елена Борода // О чем спорят папы (рассказы)
О чём спорят папы
— Ну, например, двадцаточку на перекладине он влёгкую делает, — сказал Димкин папа.
Речь шла о Димке. Папа и дядя Павел сидели на остывающих камушках и говорили о сыновьях. Точнее, сыновьями хвастались.
— А твой сколько выжимает?
— Не знаю, не считал, — неохотно отвечал дядя Павел.
— Эх, жаль, рядом турника нет, — сокрушался Димкин папа. — Он бы показал.
Дядя Павел молчал. Он, похоже, не очень жалел, что поблизости нет турника.
— А отжимается он вообще больше всех в классе, — не унимался папа.
— О, отжимается! — оживился дядя Павел. — Серёга тоже отжимается неплохо. Раз пятьдесят точно за раз выдаст!
— Да? Прямо пятьдесят?
Дядя Павел пожал плечами и позвал:
— Серёжка!
— Ну па-ап!
Димка с Серёжкой сидели неподалёку и пытались выманить из раковины рачка-отшельника. У них почти получалось, но в последний момент чуткий рачок прятался.
— Мы заняты! — пытался возразить Серёжка.
— Ничего, разомнётесь! — не желали слушать папы. — Покажите, на что вы способны.
Серёжка с Димкой приняли «упор лёжа» и принялись отжиматься. Отжавшись сорок раз, они переглянулись и одновременно встали.
Но пап ничья не устроила.
— Диман легко сидит в прямом шпагате, — сообщил папа. — И стойку на руках делает.
— Пф, стойка! — фыркнул Серёжкин папа. — Ты маюрасану[1] видел? Сергей! — крикнул он.
Серёжка цокнул языком.
— Изобрази павлина!
Серёжка зарычал, но изобразил. Встал на руки и вытянул ноги параллельно земле. Вроде как они должны изображать хвост, готовый распуститься. На павлина это походило очень отдалённо, но да, поза требовала мастерства.
Дядя Павел воодушевился успехом сына.
— А ещё мы осваиваем дыхательную гимнастику. Сергей может задерживать дыхание на полторы минуты!
— Мой без всякой дыхательной гимнастики две минуты под водой продержится! — заявил Димкин папа.
Димка насторожился. Две минуты?
Додумать не успел, над пляжем снова раздалось:
— Дмитрий!
— Сергей!
Мальчишки нырнули в воду на раз-два-три. Вынырнули одновременно. Неизвестно, сколько времени они не дышали, но отшельнику хватило, чтобы убежать.
Димкин папа прищурился:
— А ты видел, как мы вдоль пляжа плавали? От буя до буя?
Дядя Павел сник. Плавание — его слабое место. Он и сам плавал не очень, и Серёжка еле-еле держался на воде.
— Пап! — вдруг сказал Серёжка. — А помнишь, как ты за день на велосипеде пятьдесят километров проехал?
— Было дело, — улыбнулся дядя Павел.
— Пятьдесят? Да я в детстве и больше наматывал, — заметил Димкин папа.
— Так то в детстве!
— А в армии мы с полной боевой выкладкой, в жару и в мороз, по двадцать километров бегали!
— Я в армии не служил, — заметил дядя Павел. — Я пацифист[2].
Димка толкнул Серёжку локтем:
— Кто такой пацифист?
Серёжка пожал плечами:
— Не знаю. Наверное, тот, кто не служит в армии. Слушай, пойдём-ка от них подальше.
Они уселись у самой кромки моря и стали высматривать нового отшельника. Димка краем глаза наблюдал, как папы продолжают увлечённо спорить. Они там уже широко разводили руками, показывая то ли большую пойманную рыбу, то ли ещё что-то большое.
Нового рачка они с Серёжкой так и не поймали. Наверное, тот, который убежал, предупредил остальных.
О чём спорят мамы
— Вероника! У тебя губы синие! Выходи греться!
Мама Вероники махала рукой, призывая дочь. Вероника прыгала в волнах вместе с Димкой и ничего не слышала.
— Не слышит!
Вероникина мама обернулась к Димкиной, которая сидела под зонтиком и тоже поглядывала на ребят.
— Да пусть плавают! Они только пятнадцать минут назад зашли!
— Вот именно! Целых пятнадцать минут! Ох! Нырнула! Уши зальёт! Они ныряют! А Диму волной накрыло!
— Да пусть накрывает, — отозвалась Димкина мама. — На то они и волны.
Мама Вероники помолчала.
— Ну, не знаю, — наконец сказала она. — Вероника у меня такая нежная. А я сумасшедшая мама.
Димкина мама тоже помолчала.
— Хотя в наше время лучше быть беспокойной, чем равнодушной. Столько опасностей!
— Просто ужас! — кивнула Димкина мама.
Мама Вероники хотела что-то сказать, но снова отвлеклась на дочь. Всё-таки выловила Веронику из воды и закутала в полотенце. Димка тоже вылез. Как-то неловко было плавать одному.
Он растянулся на горячих камушках и закрыл глаза.
Прямо перед носом неожиданно что-то шлёпнулось. Оказалось — карточки с английскими словами. Мама Вероники громко объясняла:
— И книги, и словарь, и наборы для детского творчества. Что же она тут, бездельничать должна?
— Да пусть бездельничает! — Димкина мама пожала плечами. — На то и каникулы.
— Ну, не знаю, — Вероникина мама покачала головой. — А как же непрерывность и универсальное пространство развития? Подготовленная среда? Вы ведь знакомы с системой Монтессори?
— Не очень. В общих чертах.
Мама Вероники посмотрела так, что Димкина мама, наверное, должна была устыдиться своей необразованности. Но не устыдилась.
— Я не сильно поддерживаю идеи интенсивного развития, — улыбнулась она.
Вероника тем временем с ненавистью дырявила карандашом бумажный арбуз с английскими буквами. Она, кажется, тоже интенсивное развитие не поддерживала. Во всяком случае, во время каникул.
— Но в наше время без этого нельзя! — не унималась мама Вероники. — Надо всё успевать! Вот у Веронички — и танцы, и скрипка, и изостудия, и шахматы…
— Всё, кроме свободного времени! — не выдержала мама.
— А что им делать в свободное время? Мечтать о чём-нибудь опасном?
— Да пусть мечтают!
— А я считаю, что разностороннее эстетическое развитие ребёнку просто необходимо! Это важнее свободного времени. Хотя… — Вероникина мама вскинула голову. — Вам это, может, и не надо. У вас же мальчики!
Мама улыбнулась.
— А я думаю наоборот. Я же не буду вечно держать ребёнка за руку. Хотя к вам это, может, и не относится, — она помолчала и добавила. — У вас же девочка.
— Мам, мы купаться! — Вероника сбросила полотенце и помчалась к морю, пока её не остановили.
Димка за ней.
Мамы больше не спорили. И не разговаривали. Но купаться больше не запрещали.
Солнце готовилось укатиться за горы. На море уже появилась сверкающая дорожка. Мамы принялись собирать вещи.
— Мама, я нашла жемчужину! Это тебе!
Вероника держала на ладони крупную бусину. Не жемчужину, конечно, но очень красивую и яркую.
Димка подхватил из маминых рук самую большую сумку.
Мамы переглянулись. Всё-таки у них хорошие дети. Несмотря на разное воспитание.
Рыжая лошадь
— Что будет, если у лошади вырастут рога? — спрашивает Рома. — А крылья если вырастут? А жабы?
— Жабры, наверное, — поправляет Кешка.
И замолкает. Он не знает, что будет с этой лошадью. Он вообще не знает, как отвечать на вопросы младшего брата. Кешке кажется, что они сыплются из него, как конфетти из хлопушки.
— Что будет, если лошадь научится играть в шахматы? — продолжает Рома.
Хорошо, что он и не ждёт ответа. Спрашивает и хлопает об пол серебристым мячиком. Раз, другой, третий.
Кешке вообще-то некогда. Он пишет пейзаж. Завтра нужно принести готовую работу, он обещал. Если не принесёт, будет плохо. Может быть, его даже оставят на второй год. Или вообще отчислят. Александр Сергеевич то и дело выговаривал Кешкиной маме, что Кешка только и делает что мечтает на уроках живописи. За кисти берётся в последний момент и оттого никогда ничего не успевает.
— Так не годится, Викентий! — повторял Александр Сергеевич, пока мама прятала глаза и сворачивала в трубочку Кешкины работы.
Кешка тоже прятал глаза. Он не любил, когда его называли полным именем. Оно чужое, взрослое, как будто это Кешка при нём, а не наоборот.
Кешка роняет кисточку и смотрит на свой очередной «невнятный этюд». Он боится кричащих красок. Они как лекарство. От них сердце начинает стучать быстро и громко, как будто хочет выпрыгнуть, а язык связывает, и во рту необычный вкус — не то чтобы отвратительный, но непривычный, непонятный какой-то. И Кешка, если положит неосторожный мазок, тут же его ослабляет. Да, он не любит яркие краски.
Оттого и Лиза его поначалу насторожила.
Лизу внесли на руках и посадили в кресло у окна. Она сидела там и рисовала, не разговаривала ни с кем. Даже когда Александр Сергеевич подходил поправить работу, она только кивала молча и серьёзно. Хотя он и не поправлял почти ничего.
Кешка со своего места не видел, что там получалось у Лизы, но наверняка это было что-то яркое. Как она сама: глаза зелёные, юбка фиолетовая, блузка с воробьями. И волосы ещё, рыжие и летящие. Они даже на плечи не ложились, а полыхали вокруг Лизиного лица лёгким облаком.
— Что будет, если лошадь улетит на Луну?
Мяч укатился в коридор, и голос Ромы доносится оттуда.
Не выживет твоя лошадь, — хочет ответить Кешка. — Задохнётся в безвоздушном пространстве. И в этой тоске монохромной. Лошади нужно много воздуха. И по лунным кратерам ей скакать наверняка скучно.
— Что! Будет! Если! — Рома весело бьёт мячом в пол.
Мама рассказала, что Лиза серьёзно болеет. И проблема не в ногах. Не в том, что она не может ходить. Она болеет, сил у неё почти нет, и с каждым днём их становится всё меньше. Поэтому её носят на руках.
Лицо у Лизы и правда бледное, а руки худые. Просто за рыжим облаком волос и воробьиной блузкой этого сразу не заметишь.
Лиза смотрела в окно, потом на мольберт, кисточки порхали в её руках. Она как-то умудрялась делать всё сразу. И вдруг обернулась и посмотрела на Кешку.
Он сразу отвёл глаза, как будто боялся ослепнуть. В груди опять заколотилось.
С тех пор он Лизу не видел. Кресло убрали, но её мольберт так и стоял, повёрнутый к окну. Кешка боялся спросить про Лизу. А ещё он никак не мог вспомнить, как она ответила на его взгляд. Улыбнулась? Отвернулась? Нахмурилась?
Кешка вздыхает глубоко, как будто готовится нырнуть. Решительно обмакивает кисточку в баночку с гуашью.
Он работает быстро-быстро, не разрешая себе задерживать взгляд на том, что получается.
Пейзаж так и остался лунным и «невнятным». На заднем плане по-прежнему простирались тягучие бледные холмы. Зато вдоль холмов бежала рыжая лошадь, перебирая лёгкими ногами и высоко запрокинув голову.
[1] Маюрасана (поза павлина) — одна из самых сложных асан в йоге.
[2] Пацифист – противник войны и насилия.
