Элина Лехциер // Пока никто не видит

Рассказы Элины Лехциер — эмоциональные зарисовки о материнстве, детстве, любви. В них — глубокий, порой болезненный, но честный взгляд на человеческие отношения. Каждый текст — маленькая, однако бесконечная вселенная, где переплетаются радость и боль, нежность и горечь, надежда и разочарование. Рассказы ёмки, наполнены метафорами: разбитые игрушки, сломанные шкатулки. «Хрупкое устройство материнской шкатулки стало рушиться. Большой человек внутри маленькой девочки заиграл в шахматы по-взрослому» — в этих строчках суть взросления. Ребёнок кажется мягким, податливым, его внутренний мир — яркий, беззащитный. Но однажды внутри что-то щёлкает, и сквозь детскую пластичность начинает пробиваться жёсткий взрослый, способный сопротивляться жестокости этого мира.  Просто так всё устроено.

Михаил Квадратов

Элина Лехциер — филолог-лингвист, преподаватель английского языка. Публикации в литературных журналах ROAR, НАТЕ, «Формаслов», «Артикуляция». Сборник рассказов «Коленные чашечки» (2025), совместный сборник рассказов «Вопрос времени» (Перископ-Волга, 2025).

Элина Лехциер // Пока никто не видит

Послание в бутылке

Посвящается моей доченьке Аделине

Отпечаток ладони красной охрой. В самом сердце пещеры Шове. В тебе живёт след кроманьонца. Шкатулка сердца прячет следы той краски. 

— Для лица мне нужна охра, а её нет в наборе! Лицо не рисуют белым!

На детской полке кареглазой девочки лежат найденные белемниты, выброшенные на берег. Крошечные зубы акулы Археоламны болтаются где-то между раскрасками и историей Европы. 

— Дай мне что-нибудь погрызть! У меня зуб шатается! — челюсти нервно кусают воздух. 

Длинные каштановые волосы спадают на плечи. Малика нанизывает бусины на леску, завязывает узелки, наряжается, готовится к ритуальным танцам вокруг колонки Алисы. При первых же битах губы сжимаются, брови сдвигаются раззадоренным буйволом. Детское тельце разминается пластилином, безумно трясётся. Самозабвенно отдаётся звукам, откликается ударным.

Лето Малики начинается с тростниковой кисти, палитры на камне. На большом листе различим силуэт потрескавшейся лодки у озера. Тонкие ветви ивы изгибаются над дощатой верандой. Стрекоза-бомбовоз села на верхний правый угол мольберта. Подглядывает. Ищет блюдцами глаз своих гигантских предков. Ещё не знает, что останется новым экспонатом в стеклянной банке. 

— Мамочка, у тебя есть банка? Я хочу оставить послание в будущее. 
— И что бы ты сохранила? 
— Ещё не знаю. Может, своего робота? Или браслет вот этот…

Деревянный ящик комода хранит гипсовый след её маленькой ладошки, отпечаток стопы. 

 — По моим стопам пойдёт! — довольно улыбается молодой отец. — Нечего её своей литературой грузить. Ты видела, что она перерисовывает банан, разглядывая под микроскопом? 
— Видела, видела. А утром стишки сочиняла. И глаза у неё мои! Так что рано радуешься! 

Лабиринты взросления таят в себе множество препятствий. 

 — Смотри, — открывает подаренное игровое поле. — Надо дойти до своей цели, сдвигая только по одному квадратику. 
 — Только по одному квадратику, — запало в подкорку. 

 Шаг за шагом. Оставляя следы стремительно растущих стоп. 

 — Стоп, время! Стоп!

Фарфоровый человечек

«На свете совсем немного людей, в присутствии которых можно плакать».

Г. Бёлль «Глазами клоуна»

Смеющийся клоун пуст внутри. Он сделан вручную на заводе пальцами разных женщин: пышных и тонких, усталых и хохотушек. Повидавших жизнь, как и сам клоун, и совсем юных, едва приступивших к новой работе. С чёрными волосами, пшеничными, рыжими, каштановыми, розовыми, седыми, в париках и даже без волос. Накладными ресницами, как его красный нос. Разноцветным маникюром, как пэчворк узоров его комбинезончика.

В фарфоровой улыбке прячутся маленькие трещины. Застывшие слова, несказанные. Никем не услышанные. Если бы он знал, что не единственный! Что таких в партии было пятьсот семьдесят пять. Что с него взять? У него и мысли фарфоровые.

Со своей полки маленький клоун смотрит, как трещит по швам мир в его семье. Единственный ребёнок — пятилетняя девочка с зелёными глазами —  кошкой крадётся тихонько мимо орущих родителей к шкафу, где за стеклом пылится он. Неслышно играет на зелёной гармошке. Ей подарили клоуна Сеньку на Новый год. Он стоял под ёлочкой, увешанной цветными стеклянными шариками и гирляндой в виде шишек. Один такой. Среди детских книжек, плюшевых мишек, пластилина. На ножках — большие выгнутые фиолетовые башмачки. На белом раскрашенном лице — широкая алая улыбка.

— Алиса, это тебе, наверное, принёс Дед Мороз! Смотри, у этого клоуна тоже красный нос, — положил дочке в ладошки папа Петя. Он и сам был невысокий, с коричневыми сбритыми висками. Слегка одутловатый, как набитый ватой снеговик на шкафу. И нос почти морковкой.
— Ой, чтооо там такооое? — сыграла удивление мама Лена.

Девочка уставилась на хрупкое красивое чудо.

— Откуда он узнал? Откуда? Я так хотела такого!
— Говорила же тебе, он всёёё знает, —  мама едва сдерживала смех.

Алиса не прыгала, не визжала. А просто застыла, как нежное малиновое мамино желе. Если потрогать, то задрожит. От счастья.


— Я сейчас уйду, если ты не заглохнешь!
— Давай, давай! Ещё и дверью хлопнешь?!
— Что же там у них случилось? — не понимала девочка шум из родительской спальни одной осенью.

Юлой закружила в зал, чтобы достать его. Маленького друга своего. Открыла дверцу, аккуратно взяла двумя ладошками клоуна Сеньку.

— Ах вы, сени, мои сени, сени нооовые моиии…

Алиса запела низким голосом, подпрыгивая то на одной ножке, то на другой.

 — Сенька, что же они так кричат? Только нас с тобой пугают. Ты тоже боишься?

Девочка грустно погладила фарфорового друга.

— ОТВАЛИИИ ОТ МЕНЯЯЯЯ! — громкий страшный удар двери в родительской спальне обескуражил девочку, и она выронила Сеньку. Убежала мышкой в свою комнату, прыгнула в кровать и прижала коленки. Лицом к стенке. Глаза вперились в голубую пустоту. Ту же, что была внутри её клоуна. Она и сама вот-вот станет фарфоровой. Закостенеет. Правая нога немеет от крепкого сжатия обручем своих же рук. А на полу в зале разбился любимый маленький друг. Алиса ещё не знает. Она замерла. Глубоко внутри неё умерла. Радость. 

— НЕЕЕТ! КУДА ТЫ СОБРАЛСЯ? ПЕЕЕТЬ!
— ОТВАЛИ, Я СКАЗАЛ!
— ПЕЕЕЕТЬ! НЕ УХОДИИИ!

Мама Лена заскулила, как их бездомная местная собака от электронной пугалки. Сама такая же черноволосая, тощая. Шифоновая фиолетовая юбочка у неё почти сползает с талии, держится на косточках бёдер. Скулы двигались в такт с хрипами грудной клетки. Слова в ней застряли. Лишь судорожные движения.

Всхлипы наполнили коридор. Ор. Ор. Ор. Резкий грохот. Мужской топот. Только не вставать. Не открывать дверь. Рот на замок. Кажется, хлопнула входная дверь. Что теперь?

Мама упала на пол, как разбитый клоун. Нет больше сил лаяться и орать. Зачем вообще это нужно было? Отчаянно запрыгала плечами и завыла.

 — Сначаааала! Давай всё сначаааалааааа! Я не хотеееела! Не знаааала! Что тааак буууудет.

Захлёбывалась слезами.

— Тыыы кудаааа?

Даже ни звука. Стук сердца слышен в её ушах. Шах и мат. Мата было много. Горло разодрано когтями обидных слов. Ловко же всё завертелось. Слишком быстро! О чём вообще такой спор?

 — Порошоок не тот купила… Лампу зачем-то разбила… — кололо, как веретено. Плело, плело, плело ниточку. Порвало. — Обалдеть просто: что я такого сказала?

Алиса медленно вышла из своей раковины. Комнаты. Тычась в маму мокрым холодным носом. Мама ползла по полу сопливой заплаканной улиткой. Какой смысл теперь.  Дальше. Жить.

— Маааамочка, не плачь! — хныча тоненьким ручьём. — Маааамочка!

Алиса вскочила и побежала за Сенькой. Чтобы сыграть маме его песенку.

— Ку-ку! Сееенькааа? Ты г… — Алиса не договорила. Она тоже упала ладошками на пол. И тоже завыла.

А маленький разбитый клоун лежал на полу. Убегая, конечно, Алиса его уронила. Ударом ему откололо правую ножку и задело гармошку.

— Сееенькааааааа! Сееееенечкааааа!

Отчаянней этого крика в тот день ещё не звучало. В голове вертелось мамино:

— Давай всё сначаааалааааа!

Маленькая девочка с двумя косичками на плечах зачахла, как их драцена в спальне родителей. Ей больше не с кем петь.

— ПЕЕЕЕТЬ! — набрала Лена по телефону. — ПЕЕЕТЬ, Я НЕ ХОТЕЕЕЕЛА! Ааа? ПЕЕЕТЬ!

Зашмыгала, закряхтела, давясь слезами.

— Миииилый мой. Я НЕ ХОТЕЕЕЛА! Давай всё склеееиим? МММ?
— Клеем — приклеим! — потом утешал папа Алису.

У неё в глазу вскочил ячмень.

— Давай плюнем? — предложила мама. — Мне так в детстве сделали.
— Что, прямо плюнули на тебя? — не поверила дочка.
— Не на меня. В глаз! И прошло.

День закончился. Не прошло. Очень чесалось. Болело. Очень гудела голова.

А маленький весёлый клоун так и останется теперь. Треснутым. Склеенным. И песенку поёт теперь грустную. Ноющим детским голосом.

— Мой Лизочек так уж мааал. Так уж мааал…

Пока никто не видит

Юра зачитал научный факт из интернета про восемь объятий в день.

—  Так даже незнакомый человек, с которым мы обнимемся, станет нам на удивление ближе. Уменьшается гормон стресса… — цитировал американского психотерапевта.
—  Вооот! — перебила Оля. — Видишь, одного кофе мне недостаточно.

Он засмеялся и намекнул, что его радует и одно.

—  Меня в детстве особо-то не обнимали. Папы, считай, почти не было. Мама вечно на работе. Я не очень это люблю.
—  Бееедный! — сразу захотелось обнять. — Ты не привык, да?
—  Ой, да ну тебя. Меня вообще-то в садике называли минотавр-поцелуйка.
—  Серьёзно?
—  Ну да, девочка одна подсела ко мне на лавочке и говорит: понюхай, бананчиком пахнет! Ну я и понюхал, а она сама меня чмокнула и засмеялась.
—  Ничего себе боевая.
—  А потом крикнула, что это был я.
—  Мило как. Открутить тебя пыталась, значит? Нееет, это скорее про меня.

Оле лучше хотя бы девять-десять объятий, минуты по три-четыре. И она обретает гармонию, как будто на завтрак они вместе ели миндальные круассаны или ходили в филармонию на джаз. Странно ныл живот. Вот-вот — и лопнет, как жвачка.

—  Ты прямо жвачный жираф. Сколько можно пережёвывать? Это даже не мясо! — ругала дочку за обедом. Та резко начинала стучать челюстями, как будто стадо буйволов побежало от тигра. В общем, как из книжки, прочитанной с папой.
—  Мы с тобой одной крови: ты и я! — шутливо повторяла в детстве Оле мама.
—  Мама не любит эту сказку. Там слишком много страшных зверей. Змея, например, — объясняла дочка подруге Оли.
—  А ты любишь, да?
—  Ну да. Я же вообще динозавров люблю, ты чё? У меня куча скелетов! — её глаза загорелись, как огонь, отпугивающий в лесу диких зверей.

За столом с гостями Оля вдруг бросилась к дочке, как древняя женщина на мамонта, укрывая детёныша. Девочка не увидела порожек, ведущий в погреб. Люк был открыт, и она почти упала головой вниз. Но главное, что рядом с порогом лежала чужая кошка, для Оли почти тигр.

—  Ты смотри, как кинулась! Прямо как наша кошка. Сонечка, кстати, вчера где-то мышь поймала, представляешь?  И мне прямо на кухню притащила, — подружка не убрала кошку из комнаты, и Оля тайно следила за ней, не выдавая себя, медленно кусая пиццу. Не спуская глаз с дочки.
—  Я кошка, кошка, кошка. Знакомы мы немножко, — подпевала Оля в детстве аудио кассете.
—  Чилавеческый детёёныш! — дурачилась с дочкой, вставая на четвереньки.

Вечером не помогали лекарства. Во рту горчило, как от пережаренных зёрен кофе. Пульсировал висок. Живот крутило, как одежду в стиральной машине. Ей было, кстати, уже десять лет, она часто поскрипывала, разгоняясь, как космонавт перед взлётом, и страшно рычала.

Оля прижалась животом к спящей дочке. Её тельце в пижаме, как пирожок из печки, тёплое. Всегда лечит. Можно подольше, пока никто не видит.

Крышки на карманные

Первое воскресенье каждого месяца Антошка в распахнутой красной рубашечке на чёрную майку, мотоциклетном шлеме, сдерживающем коричневые кудри, подъезжает на велосипеде к гранитной плите. Пока папа достаёт инструменты и бутерброды, он целует фотографию красивой улыбающейся мамы в сиреневом платье, с застывшей красной улыбкой.  Гладит лицо ладошкой.

На душе уже не скребут кошки, не воют собаки. Все его сказки — враки.

Мама Ксюша строила свой мир, домашний уют. Собирала упавшие кубики, достраивала Тошкины башенки. Они оба бывали безбашенные — иногда, по выходным или по праздникам. Включали громко «Король и шут», воображали себя рок-звездами. Тошка сначала «л» и «р» ещё не выговаривал, всё кричал:

—  То паень к есу мчится. То к пою, то к ючью… — подпрыгивал с игрушечной красной гитарой на батуте. Потом научился, но по нотам ещё фальшивил.

Прошлым летом они вдвоем плели венки из одуванчиков на берегу озера, пока папа Гена рыбачил. Уже с июня было пекло, как свеженькие бабушкины пирожки с яблоками. Папа и сам длинный и худой, как удочка. Казалось, что он мог достать подлещика ладонью. Антоша тоже порыбачил немного. Поймал одного окунька, но пожалел. Отпустил. Папа только головой покачал, смеялся. Зато ручки у Тоши ловкие: сплёл венок и маме сам надел на макушку. Папа подошёл, погладил по щеке маму и поцеловал в губы. Она засмеялась. Антоша заревновал, подпрыгнул и тоже чмокнул маму. Получилось прямо в губы.

— Дружочек! — мама слегка опешила, но улыбнулась. — Не ревнуй! Ты МОЙ мальчик.

И она поцеловала его в пипку. А потом начались щекотки, догонялки, дикие танцы у костра и страшные истории в палатке.

Антоше было пять с половиной. Он слушал папин выдуманный рассказ о ведьме, оставившей папе родинку на правой щеке, и думал, что жить легко. Как поймать окунька на мочёный хлеб. Щуку, конечно, посложнее. Там без спиннинга никак! Но тоже можно. Главное — не сдаваться.

 — Я сдаюсь, — подняла в воздух руки мама, подыграв ему в шашки. — Ты победил!

Антоша довольно запрыгал на диване, снося плюшевого динозавра и книжку Даррелла.

— Не сдавайся, мама, пожалуйста! Слышишь? Не сдавайся! — плаксиво закричал в больнице, когда маму почему-то куда-то увозили.
— Дружоочеек, — подавленно крикнула вслед и закрыла глаза от наркоза.

Папа Гена взял Антошку за руку и быстро повёл к выходу.

— Поехали в зал виртуальной реальности, — он звучал как убавленное радио. То, которое уже никто не слушает, а оно всё бубнит себе что-то. — Я куплю тебе билет, поиграешь.

Мальчик плакал, растирая слезы, шмыгая соплями. Он и так как будто был в параллельной реальности. Куда увезли маму? Зачем?

Папа Гена остановился перед дверью машины и присел на корточки.

— Эй, дружок. Я здесь! Наша мама поправится, — на лице дёрнулся нерв под правым глазом. Он помолчал. А потом кивнул ему. — Давай играть. Завтра я поеду к маме.

В комнате виртуальной реальности, надев громоздкие очки, сев в специальное низкое кресло, Антоша бил огромного робота. Он и сам был сверхчеловеком, мог взлететь и дать левой. А ещё быстро менять оружие, обмундирование.

— Я сварил картошку в мундире. Иди мой руки.
— Я не люблю её! Мама знает! — сердито бросил выигранного мягкого капитошку. Тот порвался, и белый порошок посыпался.
— Так. А ну-ка хватит! Будь мужчиной! Иди ешь, я сказал! Сыром с ветчиной посыплем сверху! — и папа упал на стул и заплакал. Каким-то глухим, грудным, почти задавленным голосом.

Оказалось, что в Самаре в тот год была какая-то волна отравления сидром. Ксюша ни разу не пробовала его.

— Мм, как будто кокос с ананасом, — отпила, улыбаясь. — Тош, я понимаю Мистера Лиса! — засмеялась.

На ночь они уже неделю читали книжку, где один ловкий лис проник на ферму, чтобы напиться сидра. Интересно же, почему ради него лис лишился хвоста.

А наутро стало как-то резко плохо. Мама выпила что-то, подумала: несварение. Но от боли пришлось вызвать Гену с работы. Антоша так испугался. Всё бегал щенком вокруг лежащей мамы в надежде, что кинет мячик. То стаканчик с водой принёс, то за ручку держал.

— Мамочка, ты горячая.

Метанол начал свою работу. Почки отказали, нарушилась координация.

— Срочно реанимация!

Возбудили уголовное дело против всей компании. Только мама не вернулась. Во сне Тоша долго слышал её смех.

— Как будто кокос с ананасом…

Просыпался весь потненький. Сперва бежал в слезах, потом молча шёл с подушкой к папе и ложился рядом на бок. На то место, где всегда лежала мама.

Теперь Антоша собирает крышки на свои карманные. Выливает сидр в раковину и привозит маме каждый раз новую крышечку. Выкладывает из них узор. А бутылки выбрасывает, как ту книгу про Мистера Лиса. В шкафу около кровати стоит мамина фотография с их пикника в лесу.  Она улыбается в собранном Антошей венке из одуванчиков. Кажется, что вот-вот поцелует его. В пипку.

Глаза папины

1.

— А куда глядят твои глаза?

Подписано синей шариковой ручкой, мелким почерком в папиной книжке. Страницы уже не хрустят, но так же пахнут.

Причудливые чёрно-белые картинки, сделанные специально одним художником. Иллюстрации папиных строк из их жизни.

Оля листала тонкую книжечку, нюхала страницы, читала дочке. А утром пошли к врачу.

— Правый глаз — минус. Левый тоже, но правый чуть больше, начинающаяся миопия.
— Я… У нас раньше было сто!

Оля ошарашено посмотрела дочке в глаза — как будто узнала страшную тайну.

— Может, это признак таланта, юного гения, — успокаивал муж по телефону.
— Это всё в тебя! — заплакала. — Вся в тебя! Даже глазами! Даже в том же возрасте, это надо такое?!
— Лёль, ну успокойся. Ну да, это было предсказуемо… Не надо рвать теперь на себе волосы.

Волосы в маму, глаза папины.

— Карие! В тебя! Как и хотели! — счастливо плакала от скаканувшего уровня гормонов на выписке из роддома.

Дома хорошо. Мир плюшевых зверей, красочных картинок на стене. Запах новеньких книг, хруст страничек. Мама поёт песни, укачивая на ручках. Дочка хлопает, подпевает. Папа с работы тоже, бывает, рассказывает о природе, человеческой породе и всё в этом роде. Дурачится с ней вместе. Она от мамы скрывает, а глаза выдают. Папины.

— Сейчас закапаем капельки и проверим через двадцать минут после них глазное дно.

Дно. Для мамы уже всё одно.

— А если и после процедур… так будет?
— Будут очки. У Вас генетика. Скорее всего, рано или поздно, но точно будут.

Генетика. Вертелось в голове, как шуруп, ввинчивающийся в стену.

— Тут нет ничьей вины? Моей вины? — мама себя убеждает, выползая из кабинета врача. Роняя сумку с плеча.
— Конечно, нет! Ну что ты говоришь такое?
— А может, есть, а? Может, этот дурацкий планшет! Идиотская идея! Я дура, дура!
— Послушай, это гены… Прекрати убиваться, никто не умер! Так бывает!
— Бывает… Все, кстати, умирают…

И тут прорвало. Маму. Молодую, но уже слегка седую. Юпитер в Овне. Близнецы в Венере. Где взяться теперь её вере?

Девочка с тоненькими косичками вытянулась в свои семь, как сладкая нуга. Нежная, ещё пахнущая детством, но уже внутри с орешками — своим сложным характером.

— Упрямая! Я зову ужинать — даже не реагирует! Гулять одевались, ругались из-за кофточки. «Не подходит к джинсам», ты представляешь?
— Растёт, что ты хочешь? Личность.
— Лиииичность, куда там!

Что-то творится в её голове. Особенно во время игры. Что-то такое происходит… удивительное! Час назад тошнило, головка болела. А сама сидит и играет, играет. В шахматы.

Чёрные, чёрные клетки — как чёрные, чёрные дни. Одни на всём поле. Белых должно быть столько же. Но как будто их все съели, как фигуры.

— Миииилая моя, мааааленькая! — стараясь не плакать, погладила дочку мама, садясь в машину. Поцеловала глазки.
— Мааам, со мной всё нормааально! Перестань!
— Извини, пожалуйста. Всё хорошо, мы справимся! Глазки болят? Что же ты не говорила?
— Мааам! Не болит ничегооо!
— Ничего, ничего… Будем делать процедуры и гулять! Смотреть вдаль. Ты слышала, что сказали?

Девочка рассеянно кивнула.

— Ты вечером Лизу сам заберёшь из секции?
— Оль, я же два раза говорил, что сегодня тестирование аппарата.
— Говорил?
— У тебя реально провалы в памяти. Может, поделаешь какие-то упражнения? Для тренировки?
— Мам, я тебе скажу четыре слова, запомни! А попозже спрашивать буду.
— Давай.
— Готова? Пешка, слайм, подушка, сахар.
— Пешка, слайм, подушка, сахар.
— Запомнила?

Мама пожала плечами.

— Пошли гулять? Мне потом на работу бежать надо. Одевайся!
— Можно уже без шапки?
— Ночью был дождь. Ты как считаешь?
— Но он же прошёл!
— Лиииизааа… Ну, весна ещё, не лето!
— НУ И ВСЁ ТОГДА! — снова ни с того ни с сего закричала, швырнула плюшевые тапочки. Те отпрыгнули и затрясли заячьими ушами.

Оля закрыла глаза и медленно, тяжело вздохнула. Голова налилась, как горячая ванна, которую сто лет не принимала. Времени не хватало.

— Всё! — самой себе мысленно в голове капнула. — Всё! Я никуда не пойду. НУ И СИДИ В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ! Я ПОЙДУ В ВАННУЮ!

Перелилось через край. Капризы, слёзы, поносы, бесконечные вопросы «зачем?»

— Зачем я с тобой воюю? Я что, тебе враг? Ферзь нападающий? Сколько можно?!

Девочка с растрёпанным хвостом надуто сидела на крутящемся стуле, отвлекая себя сказками колонки Алисы. Нежное личико сердито смотрело на подставку с ручками и карандашами. Пустыми, другими глазами.

— ВЫКЛЮЧИ БЕСКОНЕЧНЫЙ ПОТОК ЗВУКОВ НАКОНЕЦ! Тебе НАДО гулять! Смотреть вдаль! Что ты ругаешься? Почему тебе совсем меня не жаль?!

Молчание.

— Лиза!
— Что?!
— Я с тобой говорю? Ты, правда, хочешь тут сидеть?
— Хочу!
— Но почему? Пойдем гулять! Там качели, воздух! Возьмем самокат!
— И ты будешь опять на меня кричать.
— В смысле? А мы можем дружить? Я же пытаюсь как лучше, ты разбиться на нём хочешь? Нельзя гнать через дорогу, ты же понимаешь?!

Молчание. Крутится на стуле, крутится.

В голове Оли всё плывёт. Пасмурно, давление. Терпение лопнуло кровеносным сосудом в правом глазу.

Оля плюхнулась на дочкину кровать и начала рыдать. Прям выть, скулить бездомной голодной собакой. Промокшей от дождя.

— Ау-у-у, ууу… — тычась плачущим усталым лицом в ладони.
— Мааам.

Лиза стыдливо подошла и рукой обхватила маму за скрюченную от плача спину.

— Извинии, маам.

Прогноз погоды не обманул. Гром с дождём в одной конкретной квартире. В детской комнате потускнело. Зарядил дождь из красивых, взрослеющих и больных детских глаз. Как будто в первый раз. Оля обняла Лизу, уткнулась мокрым лицом в её щечку, пахнущую ягодной пастилой.

Лиза нежно гладила маму по голове и виновато утешала:

— Не плачь, мамочка. Пойдёёём!

Оля, хлюпая носом, как мокрыми сланцами, кивнула. А потом легонько чмокнула мокрыми губами щёчку.

— Дай мне умыться, — вытерла лицо ладонями. — Ты наденешь шапку?
— Надену!

Лиза ответила так решительно, как будто готовилась к бою. С самой собой.

Оля кивнула и пошла умываться, одеваться, натягивать улыбку. Набрала по телефону мужа.

— Ты не смотрел, дождь больше не обещали? — гнусавым, почти гайморитным голосом.
— Ща гляну. Вроде нет! Но одевайтесь теплее лучше.
— Знаю. Ты заберёшь Лизу?

Молчание на том конце.

— Ты прикалываешься?
— В смысле? У неё же секция вечером!
— Я тебе сто раз говорил, У НАС ТЕСТИРОВАНИЕ АППАРАТА! Оля, иди-ка к врачу!
— Ой. Точно…
— Я не шучу!
— Даааа… Какие уж тут шутки.

Пустошь

Усталость накатывала как тошнота, подступала к горлу.  Роженица Рима как будто переплыла Босфор, как та украинская женщина из новостной ленты Фейсбука лет пять назад.

— До финиша недалеко, а я барахтаюсь на одном месте, силы уже на исходе, обидно до слёз, — признавалась двадцатидевятилетняя чемпионка.
 — Девушка хочет покорить горы и увидеть синего кита, — напечатал журналист.

Рима высидела сутки в реанимации, надеясь, что порок сердца — только порог. Только половой коврик: вычистит.

— Моем, моем трубочиста. Чисто, чисто, чисто, чисто, — тёрла её губкой мама в детской ванночке.

Мальчик родился слабым, почти серым, липким комком. Как будто их кошка выгнула спину и срыгнула, из последних сил, инстинктивно.

— Этого не может быть этого не может быть этого не может этого не может быть этого не может быть этого не может быть этого не может быть — вертелось в голове, как головка перфоратора, долбящая стену.  Сыпались куски штукатурки в её мозгу.

— Никто. Ничего. Не говорил, — ножницы разрезали пуповину в полной тишине. Её последний натужный вскрик, выброс плаценты, аппаратный пик. Не писка сына. Тридцать девятая неделя схватила за горло, за сердце, за матку.

— Кукареку — кричал петух в деревне, где они вдвоём с мужем отдыхали на седьмом месяце, почти на седьмом небе от ожидания. Рима дышала по методике Олесиной мамы, медленно выдыхая тоненькими струями бесконечный поток свежего воздуха. Ходуном ходил живот, под пупком вылезала пятка.

— Синюшность кожного покрова. Тотальный цианоз. Врождённый порок сердца, — сообщала доктор как прогноз погоды на пятницу. Безэмоционально. Казалось, безосновательно.

— Нет, нет, посмотрите внимательно! Не может быть! Мне ни разу не говорили! Посмотрите! — трещала, пыхтела, как изношенная резина, Рима.

— А сееердцеее бооооольно, бооооольноооо. Ты пееерееестань сердцеее болееееть. — пели в той деревне баба Надя и баба Марина нараспев, медленно растягивая каждое «о» и «е». Рима страстно подпевала, кивая головой, натягивая улыбку для лучшего звукоизвлечения.

— Вам было рекомендовано кесарево сечение, но…

— Дайте подержать!!!! Дайте, пожалуйста! — задыхаясь как в воде, наглотавшись врачебной мути, жгло где-то глубоко. Живот резало, как слух от громкости сто сорок. Мгновенная тугоухость, как выстрел из пистолета.

Она — фарш, недожаренная котлета. Пахнет затхлым белком. Ком в матке. Её выскребли до остатка. Теперь она — пустошь.

Авария

Если заткнуть уши ваткой поплотнее, то будет тепло и гулко. Капля борного спирта терпения скоро исчезнет. Растворится где-то в глубине ушной раковины, как тонкая грань между белыми и чёрными на одном поле.  Потом станет легче.

В шесть лет игра в дочки-матери была у Юли любимой. Хотя кукол терпеть не могла. Рожала игрушечных обезьян и медведей. От них под кофточкой на животе было очень нежно. После родов сразу шли колыбельные, а потом — школьные уроки.

Позже меридианы, синусы и косинусы превращали саму девочку то в овцу, то в ослика. Средняя школа оставила мало нервных клеток. Атомные шахматы, взрывной характер.  Легковозбудимые нейроны не восстановились.

— Ты — ослик, который ищет счастье, — повторяла её мама.

Спустя годы мама Юля — с серыми глазами, коричневыми волосами — стала механической музыкальной шкатулкой. Той, в которой, открываясь, появляется балерина. Она нежно и тихо играла одну и ту же мелодию для своей дочки год за годом. Танцевала разбитому локтю и сломанной глиняной фигурке. Выскакивала по первому оклику. Сидела ночами, снижая её температуру, отпаивая морсами.  Несколько страшных ночей Юля никогда не забудет. Тех, когда её, ещё совсем маленькую девочку, знобило и выворачивало. Когда вызывали скорую и делали укол. Когда нежные колыбельные утешали, уносили с собой в горницу, где светло. В лесной домик гнома.

— Мама, твое сердечко — шкатулка, — прошептала девочка трёх с половиной лет с каштановыми глазами и волосами. Лёжа на подушке, среди нарисованных лесных зверюшек. В окружении плюшевых друзей. Маленькие мочки ушей призывали узнать большие секреты о жизни.
— Ты всегда-всегда будешь со мной?
— Всегда-всегда, милая! Пока буду дышать… — мама сглотнула и шмыгнула носом.
— А что — можно не дышать? Я, кстати, умею задерживать дыхание… Под водой. Меня папа учил!

Мама грустно улыбнулась и погладила тонкие, как лепестки, волосики.

Прижалась к нежной, как из теста фило, грудке девочки своим ухом и прислушалась. Казалось, что у них одно на двоих сердцебиение.

Мама Юля напевала, когда им с дочкой было весело. И особенно, когда грустно. 

— У меня был мил, мил. Я его жмил, жмил. А он и лопнул! — дурачились в постельке перед сном.

А как-то то ли восьмой, то ли девятой осенью детские ручки как будто нажали какую-то кнопку. Бросили шкатулку в стену, треснуло стёклышко. Вытащили батарейки, потеряв их среди игрушечного мусора.

Марина начала морщить лоб и сжимать кулачки, громко выкрикивая:

— Я не хочу, я же сказала! Что ты пристала ко мне!

Зима пришла сердитым топотом детских ног, хлопаньем дверью в комнату. Марина научилась не реагировать на маму, не отвечать. Хрупкое устройство материнской шкатулки стало рушиться. Большой человек внутри маленькой девочки заиграл в шахматы по-взрослому. Объявлял мат. Периодически вёл борьбу за свои границы, требуя ещё мультфильмы, сладкое, превращая пешку в дамку. Доходя до восьмого поля. Заставляя менять тактику нападения на защиту. Сбивая ферзя с ног.

Мама Юля, как надломленная гипсовая фигурка, переживала детские бунты по поводу совместных занятий, всплески эмоций во время проигрыша в игре, обидные выкрики.

Ребёнка, как чашку под открытым краном, переполняла вода. Стекала из горлышка и выплёскивалась. Потоком. Потопом материнской гармонии. Веры в абсолютную любовь.

— Иди занимайся своими делами! — тряхнула длинными косичками. —  Я же не звала!

Маленькая частная поломка щёлкнула дверной ручкой в детскую комнату. Передавила тонкую, тянущуюся систему ценностей, вставленную в вену матери.

— Я и так уже умею читать! Зачем тебе надо вслух?!

Мама Юля представила перед собой девушку четырнадцати лет, которая сбегает из дома к подружке на вечеринку, хлопая дверью. Потом спрятанный телефон, удалённые сообщения, пропущенные занятия, забытые детские увлечения. Она закрыла глаза, потрясла головой. Отсекла. Стоп. Кесарево сечение.

Мама Юля нуждается в восстановлении.

Нужен мастерский подход, с опытом. Примирительный пат. Главное, не затягивать, чтобы не зайти слишком далеко. Чтобы швы быстро затянулись, не оставив шрама.

— Я же люблю тебя… Почему ты так со мной разговариваешь? Что с тобой?

Слишком близко к сердцу. Тому, что было шкатулкой. Девочка грустно опустила косички, прокусила нижнюю губку. И ключик внутри повернулся. Две надломленные трубки с характером скрепились объятием, как изолентой. Обвили руками спины, вдохнули друг друга.