Вадим Петровский // Психотерапевтический детектив

Психологическое консультирование, в самом деле, имеет нечто общее с распутыванием преступления, разгадыванием загадки — все зачастую не вполне так, как видится стороннему наблюдателю, да и, как ни странно, непосредственному участнику тоже. Здесь много подводных камней и хитросплетений, скрытых мотивов и удивительных озарений. В фокусе внимания Вадима Петровского, психолога с огромным стажем, оказался, я бы сказала, психиатрический случай, интрига в котором еще напряженней, а саспенс держит читателя до самого конца. В финале же автор делает один, а потом и еще один неожиданный твист… Увлекательного вам чтения!

Надя Делаланд

Вадим Петровский — доктор психологических наук, член-корреспондент Российской академии образования, ординарный (полный) профессор ВШЭ, член редколлегий ряда профессиональных журналов, главный реактор журнала «Психология. Журнал НИУ Высшая школа экономики», автор 17 книг по психологии личности и психологическому образованию. Обладатель медали Льва Семеновича Выготского, «Золотой Вышки» за достижения в науке, медали Ушинского и других. Консультант и участник полнометражных фильмов: «Во власти толпы», «Требуется свидетель». Имеет многочисленные публикации в таких журналах как: Psychology, Marie Claire и других. Автор книги стихов «Вне возраста» (ЭКСМО, выйдет в августе 2025). Написал ряд предисловий к поэтическим сборникам.

Вадим Петровский // Психотерапевтический детектив

ДОСТАЛ

Понимаете, он достал меня. Он — это мой клиент Филипп. Обычно мои консультируемые посещают меня один раз в неделю, Филипп приходит три, да еще звонит, пишет во все мессенджеры, отправляет письма на почту, еще чуть-чуть и станет брать меня приступом после работы…
Каждая внеочередная встреча с Филиппом начинается одинаково: «Я понимаю, что я, может быть, невовремя, но очень вас прошу принять меня. Вы единственный человек, который знает в каком я положении. Спасибо! Я выполнил всё, что вы говорили. Всё-всё… Все ваши рекомендации… Должен сказать, ни одна из них не сработала… Нет, нет, я не в претензии… Я не теряю надежду. Только вы можете мне помочь…»
Черт возьми… он платит мне такие деньги! Ну, хорошо, выслушаю его еще раз, ну посочувствую, ну покиваю, ну мы оба увидим ситуацию с новой неожиданной стороны, хотя моя фантазия уже иссякла. С новой неожиданной… Когда-то слышал: «У начинающего парашютиста Иванова парашют раскрылся с новой неожиданной стороны…»
— Ян Витальевич! Вы знаете мою ситуацию…
О да! Я знаю его ситуацию…
— Вы не представляете, что сегодня было!..
Еще как представляю! То же, что и вчера, и позавчера, и вообще всегда уже пятый месяц!
— Нет, нет, Ян Витальевич, есть нюанс… Это имеет отношение к вам лично…
Ко мне лично?.. Это уже интересно…

АЛЬФОНС

Сценка у меня перед глазами. Филипп, с ним Лола, — чеховская Шарлотта-фокусница (из «Вишневого сада») и набоковская Лолита (сама невинность) в одном флаконе. Лола — жена Филиппа. Бело-розовая особа, в коротком халатике.
Филипп, как всегда, за компьютером, играет в «стрелялки».
Лола моет пол, поглядывает на мужа снизу вверх. Муж подбирает ноги, чтобы просунулась тряпка. Жена ползает на четвереньках. Он продолжает играть на компьютере. Тряпка неприятно чавкает. Филипп подражает губами этому звуку.
ФИЛИПП. Не чавкай, пожалуйста!
ЛОЛА. Что?!
ФИЛИПП. Солнце мое, ты скоро кончишь?
ЛОЛА. Да ты и начать-то не можешь (Лола кряхтит. Вздыхает. Губы в ниточку. Сурово молчит…)
ФИЛИПП. Юмор у тебя, Лола, какой-то солдатский. Ты скоро?
Лола яростно трет пол под столом, под стулом, под сидящим на стуле мужем.
ЛОЛА. У тебя совесть-то есть? Бабник! Извращенец! Альфонс! Между прочим, твой психолог тоже так думает: что ты извращенец и альфонс.
ФИЛИП. Что?! Он так сказал? Обо мне? Ты была у него?! Когда?

СУЕТА ВОКРУГ ДИВАНА

Что же было в действительности? Эта сцена не дает мне покоя ни днем, ни ночью, особенно ночью…
Я стою у окна в своем кабинете. Врывается Лола. Румяная шестиклассница с недетским взглядом. Смесь нимфетки и нимфоманки. Плюхается в мое кресло. Показывает на диван.
— Да, я опять без спроса! Скажите, Ян Витальевич, а это у вас что — психоаналитическая кушетка?
— Шарлотта Геннадьевна! Лола! Вы без записи?
— Ну, Ян Витальевич… Ян Витальевич… Хорошая у вас кушеточка… Психоаналитическая…
Лола мгновенно перескакивает на диван, падает на спину, закидывая руки за голову.
— Я в Австрии открытку такую купила, с кушеткой… Видела дом, где Фрейд пашет…
— Пашет? Он умер.
— А я что не знаю? Это ведь все из-за немки его. Жены. Приходит домой, а он там, извините, на такой вот кушеточке, с клиенточкой. Тут она его… и это… За разврат! Он, говорят, развратник был. По телеку слышала. Пушков говорил. Умный мужик был…
— Лола! Вы пришли…
— Так это ваш рабочий станок? (ерзает на диване и ухмыляется)
— … пришли без записи… Вы хотели что-то неотложное со мной обсудить?
— Обсудить… (передразнивает). Как в анекдоте про психолога (передразнивает): «Вы хотите это обсудить…». Да, я хочу! И что-то, между прочим (указательный палец, кроваво красный ноготь — в меня) очень-очень важное, доктор…
— Я не доктор…
— Для меня вы все равно — доктор. А от доктора у меня секретов нет.
Лола меняет позу, как Шерон Стоун в «Основном инстинкте»…
— Теперь, — говорит, — к вам буду ходить, а не этот несчастный…
Вздыхает о муже.
— Я, — говорит, — его кормлю, пою, ваши сеансы оплачиваю, а все без толку…
— Странно… Вы так говорите о нем, как если бы он был альфонс какой-то…
— Альфонс?
— Ну, человек, который живет с вами, использует вас, как любовницу, а вы содержите его за это, расплачиваетесь за него.
— Странный вы какой-то, доктор! Да он вообще ничего не может… Я вам кое-что скажу по секрету…
Вскакивает с дивана, обнимает меня, шепчет на ухо что-то щекотное, вот-вот поцелует.
Уклоняюсь. Лола возвращается на диван.
— Какой вы прям… И поговорить нельзя… Теперь вот я буду к вам ходить… И вы должны объяснить мне, что делать с мужем. Запишите меня на завтра!
Ей, понимаете ли, нужен психолог-мужчина, «чтобы лучше понять Филиппа, и как быть с этим альфонсом».
Вот откуда взялся «альфонс». Обычное дело! Каждое слово психолога, при определенной подаче, может быть использовано против него.

БЫЛОЕ И ДУМЫ

ФИЛИПП (дрожащим голосом). Она… Нет-нет, не то… Я… (качает головой, молчит, всхлипывает). — Нет… Это — не главное… (подаю салфетку). Я должен рассказать вам… Я никому до вас этого не рассказывал… Мой отец…
Я: Ваш отец…
ФИЛИПП. …пил. Но он не всегда был пьяный. И не всегда бил меня… Иногда… приходил с работы веселый, обещал подарить… Тогда еще только появились айфоны в продаже… Лет пятнадцать назад… Да, ладно… (всхлипывает), все равно ничего не дарил. А с матерью дрался, пока маманя не уложила его с одного удара. Она у меня крупная, сильная, я боялся ее. И брат боялся. Мой старший брат. Вот играет, бывало, со мной в снайпера, плюнет, попадет мне в глаз, а потом матери на меня показывает, что я плююсь. Ну, соответственно, мне — порка.
Они оба — ремнем! То — мать, то — отец. В столе у отца я нашел журнальчик. Playboy. Мне было тогда 13. Унес в туалет. Сижу, листаю. Отец хватился. Мать свет выключила. Выхожу с журналом в руках. Весь красный, как рак (да и сейчас, видите?). Мамаша мне по морде… Отца позвала … Вот тебе папа отрежет… А папа так, знаете ли, картинно, большими садовыми ножницами, щелк-щелк…
А еще была в жизни Филиппа учительница химии Леопольдиха. Изольда Леопольдовна. 7 «б» класс.
ФИЛИПП. Какие-то реактивы… Потрескивание… Синяя вода в пробирке становится красной… Воняет чем-то… Тухлыми яйцами. Проветривают на переменке. Сижу, рисую учителку, чтоб как можно похожее. Рисовать я любил. Она в общем-то ничего. Пушок только такой над губой, знаете… Тут слышу: «Филипп, к доске!.. Формулу пиши, чем пахнет… (ребята смеются). Да, правильно, сероводород, Н2S».
Возвращаюсь за парту, вижу: сосед, гад рыжий, высунув язык, дорисовывает мою картинку. Карикатурная грудь Изольды Леопольдовны из-под блузки, кавалерийские усы и еще нарисовал уже совсем «от себя» сзади, как она наклоняется к доске. И подписывает: «Свобода на баррикадах». Я отнимаю, а он лыбится, скотина… Тут Леопольдиха к нам: «Что ты там прячешь, Губин?… Ну-ка дай сюда!» Хватает меня за руку и вырывает картинку с усами. Вы б знали, Ян Витальевич, какое у нее лицо тогда было! Каменное. Гранитное. Красно-коричневое. Мавзолейного цвета. Я потом дома краски смешивал, чтоб точно… Вот, говорит, пойдем к директору.
Он у нас преподавал труд и, учителя рассказывали, что бывал он в Монголии, и выступал там с лекциями о педагогических воззрениях Надежды Константиновны Крупской. Фамилия его была Мудрак, ребята переделали в «Хруй». Не дай Бог оказаться в его кабинете… В этот раз, вот ведь везение, была там Мил-Миловна, наша школьная психологиня. Хорошая, нас всегда защищала. Леопольдиха трясет перед глазами директора рисунком. Хруй напрягается. Я — честно: «Это не я!» Мил-Миловна: «Изольда Леопольдовна, я ему верю». Хруй — мне: «Вон из кабинета». Минут 10 прошло, жду в коридоре. Выплывает Леопольдиха. Такой злой я ее никогда не видел. Что уж там было, не знаю, но выходит вся бешенная и прямиком к Светке, нашей отличнице: вот, говорит, из-за таких как ваш Филипп, мне от Хруя — выговор. Ну тогда Светка — к ребятам… Мне — тёмную в раздевалку. Прямо от чьих-то вонючих кроссовок мешок на голову. И лупят.
В таких разговорах проходят наши встречи с Филиппом. Я знаю многое о его печальном прошлом, знаю о настоящем. Зарплата — едва-едва (за сеансы платит Лола), секс никакой, друзей нет. Я слушаю его и слушаю. Киваю. В глазах Филиппа есенинская любовь (ко мне) и вселенская тоска.
Заразительно! Во мне есть тоже что-то есенинское. Из «Черного человека»… «Голова моя машет ушами, как крыльями птица…». Поверьте, это очень противно!
В подобных случаях остается одно — супервизия, помощь со стороны специалиста, которому доверяешь. У меня есть такой специалист. Профессор Груздев. Он учил меня. Я прихожу к нему иногда. Консультируюсь…

ЧТО ДЕЛАТЬ?

Мягкая мебель. Стол с бронзовыми защитными уголками. Уютное кресло для таких, как я. Старинное кресло для таких, как он. Тяжелые шторы. Компьютер. Профессор записывает встречи (потом напишет книгу — у него много книг — изменит имена, кто с чем к нему, никогда не узнаете).
Он знаменитый человек — Дмитрий Платонович Груздев. Когда-то он был моим консультантом по семейным проблемам (моя семья распадалась, он предотвратил развод), потом пригласил меня, художника по профессии, «переквалифицироваться» — как странно это звучит! — в психологи, а после стал моим супервизором, помогающим разрешать трудные ситуации в консультировании. Вот и сегодня я за этим пришел к нему.
— Дмитрий Платонович, я извелся с ним… Все мои советы — с благодарностью записывает. Возвращается ко мне, сокрушается: «Опять ничего…». Звоню коллегам, которых вы мне советовали, записываю к ним на прием Филиппа. Посетил всех. Чего только не перепробовал! И в «терапии криком» кричал, и на ковре в позе трупа в «семейных расстановках» валялся, и в «гештальттерапии» со стула на стул перепрыгивал, и в ДПДГ глазами двигал, и в «процессуальной психотерапии» с монстрами разговаривал, и в «трансактном анализе» в детство нырял… Может быть, для кого-то это просто слова, а для меня — часть моей профподготовки. Я ведь когда-то и сам кричал, и трупом ложился, и на стульях скрипел… И «монстры» душили… И родителям кулаком грозил… И все это было в кассу… Но в его случае — мимо!
Предложил гипноз. И вот в глубоком гипнотическом трансе, превратившись в младенца двухнедельного возраста, он не смог совладать с работой некоторых сфинктеров (стыд, конфуз! — обвинил меня, естественно).
Другой раз, опять же в трансе, он лежал на спинках двух стульев, затылок на одном стуле, пятки на другом… Мне потом рассказывали, как это было.
«Спать! Спать! Глубже! Глубже!» — Всепобеждающий голос гипнотерапевта. — Падаешь! Падаешь назад! (подхватывает падающего Филиппа)… — «Тело каменное! Каменное!.. Твердое, как молибден!» — Два громилы-ассистента хватают Филиппа и укладывают между стульями. Его тело совершенно неподвижно — ни малейшего прогиба; лежит строго горизонтально. Это настоящий мост! Гипнотерапевт пытается руками прогнуть тело, но ничего не получается. Мощные ассистенты поднимают гипнотерапевта в воздух и быстро ставят его обеими ногами на окаменевшее тело Филиппа.
Гипнотерапевт (сверху вниз, властно): «Стойкость. Сила. Прочность во всем. Вы способны перенести и вынести все. Давление всех обстоятельств. Тяжесть любой ноши…» — При этих словах вся конструкция рушится. Крик Филиппа. Отборный мат гипнотерапевта.
Тяжело вспоминать о других попытках ему помочь.
Между тем, в помощи нуждаюсь я. Именно я…
Профессор:
— Что вы чувствуете, Ян, когда рядом с вами Филипп?
— Свою беспомощность! Полное бессилие. Чувствую, что я, как психотерапевт…
— Пустое место?
— Да, именно так.… Что-то еще… Знаете, может быть, острое сочувствие к нему и негодование на себя… А может быть, наоборот.
Помолчав и покивав головой, Дмитрий Платонович задает мне простой вопрос, попадающий прямой наводкой в мозг:
— Что клиент сам говорит о ваших сеансах?
— Каждый раз одно и то же: «Только вы можете мне помочь!..», «Только вы!»… И что самое неприятное — смотрит мне в глаза предано…

ЖУТЬ

Диван, облюбованный Лолой, пуст. Вот уже три недели. Филипп пропускает сеансы, что на него совсем непохоже. Я нервничаю. «Ольга, Филипп не звонил?» Секретарша: «Нет».
Ну вот наконец Филипп у меня.
— Что-то случилось?
— Да, Ян Витальевич. «Что-то очень случилось!..»
Рыдает… Лицо осунулось. Небрит. Волосы, как у меня по утрам, клочьями. Руки, как у страдающих алкоголизмом пациентов, трясутся (отучил себя говорить — «алкоголиков»: так говорить нельзя — этика!)
— Жена, — сообщает Филипп, — совсем уже… Издевается, кричит мне «тряпка», «альфонс», «импотент», «сексуальный маньяк» (вы только представьте, Ян Витальевич, «импотент» и «маньяк» в одном флаконе!) Но это цветочки… По сравнению с тем, что творится вообще…
Филиппу грозят! Преследуют. Звонят по ночам… Он — в трубку: «Кто? Кто? Кто это?» А там голос невнятный… туманный какой-то… неразборчивый: «Я тебе!..» — А что — «тебе?». Это уже из писем, да не электронных, а рукописных, выясняется. Я ведь встретил недавно, возле обменника, знаете кого? Физкультурника нашего школьного, Федорыча, и Леопольдиху. Преспокойно выходят, под ручку идут. Меня увидели, глазами встретились, прошли мимо… Эти письма, я знаю, — от них. Читаю: «Я тебе, гад, никогда не забуду, как ты подглядывал. Оторву тебе, блин, филиппок!..». Еще: «Свободу на баррикадах помнишь? Я напомню тебе…» (подпись «Усатый нянь»).
И тут мне вспоминается рассказ Филиппа, я услышал его месяца два тому.
«Ночь. Одинокий домик. Над крышей дымок. Баня. Из дверных щелей пар. Окна забелены. Мы с ребятами, расталкивая друг друга, прорываемся к оттаявшему окошечку, откуда всё видно… Слышны мужские и женские голоса. Хохот. Наши школьные учителя празднуют 8 марта. Я, как всегда, прижимаюсь к окошечку самым последним…
И вдруг чувствую — вокруг меня никого нет. Разбежались все. И один только этот Федорыч. Он, с шайкой, прикрывая себя, выбегает на холод. Оттаскивает меня за шиворот, трясет и орет!»
Уходя от меня, Филипп оборачивается, безвольно машет рукой…
И так от сеанса к сеансу. «День сурка»… Или ночь?.. Какой-то долгий мучительный сон…
Новые встречи. Страхи Филиппа усиливаются… А третьего дня он опять у меня, ходуном ходит, и шёпотом: «За мной следят!» Озирается по сторонам. Поднимает уголок ковра: «У вас там люк есть?»
Нет, никто на него с Останкинской башни лучами не действует, красномордые головастики-марсиане не похищают, но просто он чувствует, явственно ощущает, что кто-то хочет его убить…
Ровно через неделю звонит Лола. Ни жива, ни мертва. Пропал Филипп. Боится, что на нее подумают, в том смысле, что у нее мотив есть… Но божится, что не она… «А может суицид?»
Я — к профессору. Он мне: «Ваша версия, Ян?»
У меня их две.
Первая — по линии брата: завистливый старший брат, пьющий, как и отец, безденежный, подбивает клинья к жене клиента, Лоле, склоняет ее к соитию, та кокетливо отказывает, он убивает ее мужа, Филиппа, презираемого с детства. Есть некоторые основания так думать. Моя секретарь, Ольга, видела брата и Лолу в торговом центре, как они стояли друг с другом, извините, впритирку…
Вторая — жена клиента, влюбленная в меня, избавляется от своего «сумасшедшего мужа». Это — маловероятно, но женщина она истеричная, бесноватая…
Пока других версий у меня нет, кроме, конечно, самоубийства, на почве депрессии.
ПРОФЕССОР. Да, это возможно! Ведь что такое депрессия? Это — вытесненное из сознания чувство вины… стыда… Вся история жизни Филиппа… Самоудовлетворение… Подглядывание… Да еще положение в доме… А еще и отец с ремнем и ножницами «чик-чик», и мать, готовая растерзать, и учительница-палач в юбке, и одноклассники-праведники … Насилие, насилие, насилие. И жена изменяет, возможно, с братом. И сам на иждивении у жены.
Я. Так вы думаете, это он — себя?
ПРОФЕССОР. Нет, я так не думаю.
Я: Вы так не думаете… Не думаете… В таком случае — кто?
ПРОФЕССОР. Важно, Ян, не то, что я думаю. Важно, что вы думаете. Это же ваш клиент…

АБСУРД?

Я сижу с закрытыми глазами. Так лучше думается. Ложусь на диванчик. Потом вскакиваю: только что до меня дошло кое-что… «Филипп. Физкультурник. Леопольдиха. Прошло 15 лет после тех случаев в боевом подростковом детстве Филиппа. Два человека в возрасте, Сергей Федорович, Изольда Леопольдовна, — что же? — будут добывать телефон, бывшего семиклассника, грозить ему, слать письма. Это абсурд.
Абсурд!
Никто, кроме меня и Филиппа, не нырял в его детство; никто не обсуждал эти стыдные подробности…
Откуда пришли письма? Кто посылал? Были ли письма? — Были! Вспоминаю детали. Почерк. Не мой ли почерк?! Беру бумагу и ручку. Пишу левой рукой.
Один к одному!
Угрозы, слова — не выдумка Филиппа. Письма — мои!
Звонит Лола. Опять. Не разберу, то ли плачет, то ли хохочет… «Вы его довели! Эта ваша психология! Нет больше моего дорогого, моего любимого Филиппа. Я на вас в суд подам!..»

КТО УБИЛ?

Это была наша последняя встреча с Дмитрием Платоновичем. Я имею в виду последняя перед судом. А разговор у нас состоялся короткий. Я не стал дожидаться, когда голосом Порфирия Петровича он продекламирует: «Вы и убили-с…». Я сам ему об этом сказал:
— Я убил. Я должен понести наказание. И я сделаю чистосердечное признание.
Профессор не стал мне возражать…
— Это — мужественно, Ян… Могу ли попросить вас сделать для меня одну вещь? Вы художник. Набросайте мне портрет Филиппа. Я ведь что-то понимаю в физиогномике…

ЗАЛ СУДА. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

ЯН. Граждане судьи! Я совершил тяжкое преступление и готов понести за него суровое наказание. Мне нечем защитить себя. Но поймите меня. Я не мог с этим жить… Изо дня в день, из раза в раз, мой клиент приходил ко мне, обвинял меня в бездействии, обесценивал помощь коллег, грозил уходом из жизни и при этом не отпускал меня, апеллировал к моей совести и профессиональному долгу. Его жена преследовала меня, предлагала свою любовь (плачет). Да, я решил избавиться от Филиппа Игоревича. Он достал меня. Достал!.. И сам я себя достал… Это было невыносимо… Я не мог с этим жить… Я хотел убить его… Я не убил его сам… Но я спровоцировал его… Он наложил на себя руки… Оставил записку: «Прошу никого не винить…» Это была его воля. Но мне прощения нет… Я сам себя не прощаю… Никогда не прощу…
Но прошу вас, граждане судьи! Отнеситесь ко мне так, как я сам отношусь к тем, кто приходит ко мне каждый день, и кого я спасаю, по долгу службы и зову сердца, — спасаю от одиночества, депрессии, травм детства, кризисов неразделенной любви. Отнеситесь и вы ко мне, как учил один из моих великих учителей-гуманистов, с пониманием и принятием!
Потом выступали свидетели. В основном коллеги по учебе, к которым я направлял Филиппа. Все говорили обо мне хорошо…Особенно гипнотерапевт.
Суд удалился на совещание.
Но вот возвращаются. «Суд идет!» Все встают. Оглашают вердикт: «НЕ ВИНОВЕН».

МЕСЯЦ СПУСТЯ

Я в работе. Могу консультировать. Этот морок уже позади. «Что было, то прошло…». Обновляется клиентская база. Встречаюсь с Ядвигой, моей защитницей. Ольга немного ревнует. Но что поделать — у нас с Ольгой дело, а не любовь…
Сегодня утром получаю на e-mail письмо с прикреплением от Ядвиги. Странно, мы обходимся без этого. Голос Ядвиги:
«Дорогой Ян! Я не могла тебе раньше сказать, но теперь ты готов. Ты ходил к достопочтенному Груздеву консультироваться по поводу своего клиента. Ты должен знать, что было на самом деле — под покровом безобразных манипуляций твоего обожаемого профессора. Он выгнал меня с занятий, когда я в лицо, при всех, сказала ему, что так играть людьми нельзя. Но я оставила на столе айфон, когда, хлопнув дверью, выбежала из аудитории. Микрофон не выключила. Осталась запись:
ПРОФЕССОР. Мой подопечный, о котором я рассказывал вам (имя, по этическим соображениям, я называть не буду — впрочем, давайте именовать его «Яков), страдал множественным расстройством личности. Кто скажет мне, что это?
СТУДЕНТ: Расщепление личности на много «я» … Каждое живет как бы своей жизнью, не помня о другом «я».
ПРОФЕССОР: В данном случае, достаточно и двух «я»… Но это был сложный случай: галлюцинация, в которой он видел одно из своих «я» в образе другого человека.
СТУДЕНТКА: Филиппа?
ПРОФЕССОР. Да, это был для него «Филипп», человек, приходивший к нему на прием. У них было несколько встреч в кабинете. Я попросил Якова набросать портрет пациента (Яков прекрасно рисует). Жаль, я не могу вывести на экран портрет пациента и самого Якова. Вы убедились бы в необычайном сходстве… Кроме того, совпадают многие детали биографии: Когда Ян в последний визит ко мне раскрыл свою страшную тайну («Я убил»), мне впервые подумалось, — и эта мысль потрясла меня самого, — что Яков и Филипп — это одно и то же лицо. Я вспомнил наши сеансы много лет назад, когда он приходил по поводу своих семейных проблем. Проступили в памяти фигуранты тогдашней драмы:
… отец, бьющий его ремнем, с надписью «ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ»
… и фото в туалете, вырезанные из СПИД-INFO отцовскими ножницами («чик-чик»)
… и его «училка», которую он с фотографической натуралистичностью нарисовал голой, спиной к классу, в одних колготках, у доски, подписав: «Ж… Вид спереди» (это он углядел в воспоминаниях знаменитого композитора, Н. Б., известного своими розыгрышами)
… и вожделенная Светка, в позе лотоса, перед Гариком-рыжим, укатившим с ней после в Париж, лет 15 спустя
… и брат, кравший деньги и показывающий родителям пальцем на ошарашенного братика Якова
… и баня в Коптевском переулке
… проблемы с женой. Она оплачивала встречи Якова со мной, когда ставку художника на фирме сократили, и он остался без денег.
Яков тогда очень страдал… Он не мог справиться со своим назойливым «пациентом», потому что и был своим собственным пациентом. Не спал по ночам, называл себя бездарем, слабаком, худшим из худших. Было неодолимое желание избавиться от тени прошлого, преследующей его по пятам. Свое желание покончить с прошлым он вложил в воображаемого киллера. Все это время он был наедине с собой и больше ни с кем. Раньше сказали бы «сам-друг». Решил, что теперь все будут искать убийцу. Вначале не знал, что он сам — и «заказчик» и «исполнитель». А потом признал это, и я согласился с ним.
Студентка (по голосу я узнаю Ядвигу, ее голос прямо у микрофона; она не может простить профессору, что он поддержал идею друга, Якова):
— Как Вы можете?! Как Вы смеете осуждать невинного человека?! (короткая пауза; резко хлопнула дверь, Ядвига выбежала из аудитории…)
ПРОФЕССОР (запись продолжается). Полагаю, вы поняли, что все это действо, от начала до конца, придумал и организовал я сам. Бывает театр одного актера, а тут был театр для одного зрителя. Никто из моих коллег не отказался участвовать. Все были в курсе дела, все смогли сказать свое веское слово. Реабилитация состоялась, и слава Богу! Самое главное, друзья мои, вердикт: «Не виновен»! Переслушайте протокол судебного разбирательства. Именно этот вердикт, «Не виновен» Яков должен был услышать от своих именитых коллег под видом присяжных в суде. Итог: полное излечение от чувства вины и исцеление мятежного Я.
СТУДЕНТЫ: Как вы это придумали?
ПРОФЕССОР: Оставьте цветы в прихожей!
СТУДЕНТЫ: А что с Филиппом?
— Все очень просто. Он пришел на терапию ко мне, а для меня его жизненная ситуация — штатная, ничего особенно трудного. Он побывал у меня всего пару раз. Потом удалился. Думаю, я помог ему. Скоро выйдет моя статья об этом в китайском журнале психоанализа: “ 治療強迫症的破鏡法”¹.

ЭПИЛОГ

Я прослушал эту запись три раза…. На четвертый сил не хватило… Аплодисменты профессору в конце лекции Ядвига срезала.
Значит, вот в чем дело! Меня «лечили». Обманули дурака! Провели! Отнеслись ко мне, как пациенту. В глазах коллег я теперь навсегда сумасшедший!
В дверь постучали. На пороге — Филипп. Заросший, осунувшийся, смотрит на меня, как всегда, искательно.
— Узнаете? Я к вам, Ян Витальевич! Только вы можете мне помочь!

¹ Метод разбитого зеркала (кит.)