Диана Коденко. «Никакого льда». — М.: Издательские решения, 2022.

 


Анна Аликевич // Формаслов
Анна Аликевич // Формаслов

Лирика Дианы Коденко — выпускницы Литинститута, барда, журналиста, преподавателя гитары, ученицы Юрия Кузнецова и Евгения Рейна, участницы музыкальной группы «Полнолуние» — по ее тематике, думаю, близка каждому человеку, рожденному и выросшему на позднесоветском пространстве в 70-90-е гг. Другое дело, что минорно-надрывная тональность поэтического диалога со временем и его обитателями, а также ключ преподнесения прошлого могут вызвать совершенно разную реакцию. От внутреннего совпадения до болезненного отторжения. Ведь прошлое — это то, что бывает удобным, неудобным, розовым, темным, оттуда родом хорошее и дурное. Поле ржи и море лжи, как сказал классик. Музыка коммунального быта, тоска по иллюзорному всеобщему единству, фигуры бабушки, соседа, однокашника, трагедия разъединения и внутреннего одиночества в большом холодном новом мире, проступившем на руинах Атлантиды, — как раз объединяют читателей Дианы. Но кто-то солидарен с ней в своем остром щемящем чувстве оставленности той Родиной, которой больше нет. А кто-то, напротив, вспоминает известные слова Андрея Вознесенского: сколько можно идти вперед и смотреть назад. Поэзия сборника — это в первую очередь гражданский голос, но мы слышим не речь трибуна или обличителя, а плач, скорбь Ярославны, которая исчисляет свои потери, летя зигзицей над страной былого.

Остаются места, из которых уходит твое.
Не квартиру ты видишь во сне — только призрак ее.
Ни двора твоего, ни деревьев твоих во дворе,
Ни смолистых потеков на их обреченной коре.

Герой Дианы — человек перед лицом истории, как бы слабый, маленький, одинокий, но обладающий достаточной силой духа, чтобы в своей малости и предстоять перед Вселенной, и говорить с эпохой. Он осознает себя не как песчинку, с которой нечего взять, потому что, дескать, и грехи у нее пустячные, и дела незначащие, а как душу, способную вступить в своего рода диалог-поединок с темным или чужим миром, даже предвидя свою обреченность. Образ признающегося в своей уязвимости и даже слабости, но при этом достаточно стойкого, чтобы идти своим путем, человека — один из знаковых в современной поэзии и эссеистике. Таковы героини Евгении Барановой, Елены Долгопят, персонажи Леты Югай, Бориса Кутенкова, Ольги Афраймович. Однако лирическая героиня Дианы не ограничивается ностальгией, а совпадает в своем восприятии мира и себя также и с образами совсем молодого поколения. Например, цикл-фанфик, связанный с «Поттерианой», романтизирует не всегда благополучные судьбы героинь «саги» — Полумны, Эйлин, Лили. Волшебницы, наделенные даром, воспринимались «нормальными» современниками как проблемные, странные, приносящие неприятности. Легко провести аналогию с тем ощущением «незаконнорожденности», лишности себя в «правильном» обывательском мире, которое было присуще не только юной alter ego Коденко, но и знаменитым классикам. Все помнят о письмах Сергея Есенина, где он говорит о чувствовании себя пасынком на своей земле, и о стихах Владимира Маяковского, сравнивающего себя с проходящим мимо дождем. Поэтому такая тональность скорее традиционна, нежели веяние наших дней, но не всегда ценность поэзии в сюжетной оригинальности.

«Ты извини, я будущего не вижу,
Может быть, там и хватит тебе тепла…»
Эйлин поет, а сумерки — ближе, ближе.
Эйлин уже не помнит, какой была.
«Спи, засыпай, покуда отец не злится,
Тише, пока он — будто бы до всего,
Черноволосый, ласковый, круглолицый,
Не осознавший ужаса своего…

Поэзия Дианы — беспрестанный диалог, даже когда это колыбельная, баллада, посвящение, плач. Но если, как говорят литературоведы, Ахматова разговаривала с лирическим героем, Цветаева — с Богом, а Ахмадулина — с современницей, то Коденко словно бы отвечает на вызов конкретного текста, автора, песенной строки, кинематографической реплики, друга, случайного собеседника. Это не совсем интертекст, когда один автор развивает или перепевает мотивы другого (других), а именно полноценный, эмоциональный, глубокий лирический ответ. Такая поэзия соблазнительна для (еще живых) современников «поисками себя любимого»: часть текстов имеют прямые указания на собеседника — Татьяну Бек, Евгения Рейна, Геннадия Жукова, Игоря Болычева, Ольгу Афраймович и так далее. Таким образом, в сборнике мозаично складывается общее литературно-культурно-временное пространство, создающее иллюзию единства голосов, перекличек, эхо, наложений, что и формирует «наше время», окружающее (хочется думать, что не огнем) со всех сторон лирического героя. Однако это лишь тени в раю и отголоски отголосков. Невольно вспоминается обвинение последнего романа Василия Аксенова в «элитарности». Мол, у него что ни герой, то писатель, поэт, ученый, модельер, номенклатурщик, словечка в простоте не скажет. Но постепенно понимаешь, что это лишь фокус читателя, его кривое зеркало, а вовсе не какой-то «умысел» авторского подбора. Да, лирическое переживание у Дианы с самого начала очерчивает определенный слой, как бы сказали в советское время, это представители творческой интеллигенции. Даже бабушка поет сопрано, учитель, видимо, музыкант, на страницах встречаются актеры, барды, писатели, педагоги, представители «пограничных» профессий — лишь изредка промелькнет какой беспризорник. Если у Леты Югай, например, почти все герои — представители простого народа, даже малограмотного, их восприятие — восприятие эпохи прошлого, то здесь перед нами раскрываются чувства, мысли и представления именно тех, кто словно бы самой природой предназначен, чтобы мыслить и творить. Но какие же это ощущения? Рефлексия, печаль, прогулки по городам прошлого, тревоги о невнятности будущего, сожаления. Все же не оставляет мысль, что автор в известной мере проецирует собственное восприятие на собеседника, отыскивая в нем именно то, что ему, поэту, наиболее созвучно. И собеседники, которые, возможно, на самом деле носители другого видения мира, в книге предстают подчас как минорные, тревожные, ищущие в мире скорбь люди.

Понимаешь, милый, я тоже хочу домой,
К языку родному, высоким его словам,
К неумению идти за счастьем по головам,
К нежеланию жечь, ломать, раздавать плетей,
В ту страну, что не бросает своих детей,
В ту страну, что светит пламенно, как звезда,
В ту страну, которой не было никогда.

В то же время нельзя сводить лирику Коденко к ностальгии по былой империи, в которой было хорошо и тепло в целом, пусть плохо и холодно в частном. Это гораздо более глубокое погружение — в историю, географию, душу пространства страны: два сердца — большое Вселенское и маленькое человеческое — совпадают в своем ритме. Диана — современник сегодняшних событий, словно все они осуществляются внутри нее. Нынче мы, в связи с вызовом происходящего, начали задаваться старыми вопросами, что человек должен как гражданин, что должен и кому должен поэт. Думаю, от крайнего даниловского «тыждевочка никому ничего не должна» мы переходим к более спокойному — поэт не обязан вовсе давать свою окровавленную душу, как знамя, как это делал Владимир Маяковский веком ранее или Анна Долгарева теперь. А еще — гражданственность не обязательно достояние площади или окопа. Мы с трудом привыкаем к этой мысли — для многих она спорная. Солдат не может не ощущать события, но сидящий дома обыватель может выключить интернет и посмотреть в окно на листопад или снег, пойти в булочную, выгулять собаку и просто сделать вид, что его нет. Или нет мира, который его пугает, шокирует, парализует, который он не способен принять. Поэт говорит и о своей неспособности уже давно принимать реальность, однако все равно «загружает» ее в себя, в свои чувства, душу, восприятие, расшатывая и, возможно, даже разрушая свой камертон. Кто-то усмехнется, что один «страдает» перед телевизором, а другой на поле боя. Но каждый человек устроен по-своему: одному à la guerre comme à la guerre, другой же нуждается в длительной терапии даже после просмотра репортажа с мест событий. В трудные времена мы забываем об индивидуальных особенностях личности, рассуждая по лекалу Петра Великого: «Кто бравый, тот не утопнет». Но что, если поэт и его персонаж не относятся к «бравым»? Лирическая героиня призывает своего маленького ребенка не смотреть туда — в реальность, которая ему еще не по плечу, а может, никогда и не будет по плечу, желая сохранить его внутренний гармоничный мир от вторжения ужасного. Однако сама она не в состоянии поступить так же. Это и есть преобладающее гражданское начало, неспособное не участвовать, устраниться, даже если сам автор не может делом подтвердить свои взгляды (такая позиция тоже нередко объект сарказма, дескать, патриот на фронте, а демонстрант на демонстрации). Как бы гражданское сознание ни оценивало происходящее, оно просто есть — необывательское сознание, воспринимающее сегодня не по тому, что на прилавке, эклер или хлеб. Потребность жить «не хлебом единым», понимание, что внутренние переживания идут не от избыточности комфорта, а от душевной необходимости, и делает поэзию Дианы большим, чем просто женская, ностальгическая, песенная лирика.

Ветер — как будто бы осень уже:
Ходит, и шепчет, и просится на руки.
Воспоминания, отзвуки, навыки…
Что там осталось в твоем багаже?

Что затаилось в твоей кладовой?
Странное облако в форме жирафика.
Тонкая музыка, легкая графика,
Голос живой.

Как ни странно, из молодых современниц тематически Коденко наиболее созвучна Стефании Даниловой — и ее попытками встроиться в адище города, с которым своеобразная любовь-ненависть, и погружением в хорошее-плохое позднесоветское прошлое, а главное, эмоциональным гиперфоном: это надрыв, тоска, отчаянный поиск близкой души, потребность любить «неудобного героя», жалоба, привлечение внимания к своим «женским, но тем не менее важным переживаниям». Также ее поэтическое пространство наполняют судьбы непонятых музыкантов, «странных людей», одиноких женщин, даже иноземных сказочных героинь, рифмующихся с автором внутренне. Но есть и отличие — оно в фокусе. У Дианы он не погружен в конкретную личность героя, как у Стефании, а смещен на целое, на пространство событий. Мир настоящего постепенно выстраивает себя из руин прошлого, вбирая новых реальных и вымышленных участников, подобно космическому кораблю, от которого отпадают старые части, чтобы он мог лететь дальше. Именно это «космическое восприятие» даже малого события, частной судьбы, сближает Диану с ее учителем Юрием Кузнецовым, хотя на поверхностный взгляд они совершенно разные. Однако претензии к ней — того же ряда, что и к Стефании: где поэзия, которая дарит любовь, покой, умиротворение, красоту, а не бьет себя в грудь и рвет на себе волосы? Не античностью единой! Потому что, как бы ни была талантлива и верна такая тональность, в ней есть и разрушительное начало, и как не рекомендуется в больших дозах Достоевский тревожным людям, так и к поэзии Дианы нужно относиться осторожно. Ну или хотя бы правильно выбирать…

В детстве мы любили играть в одну странную игру.
Она называлась «выбери главных людей».
Ну, типа, планета должна вот-вот взорваться,
Но у тебя есть космический корабль <…>
Олька, еще Олька, Янка, Серега,
Михаил Сергеевич Горбачев,
Игорек… А, нет, Игорек уже не помещается.
И пусть, все равно он дебил.
____
«Знаешь… — Олька наморщила лоб. —
У меня никогда не помещался Горбачев.
Ну, в ракету.
Мы улетали, а он оставался и махал нам рукой».

Анна Аликевич

 

Анна Аликевич родилась в Москве. Окончила Литинститут, училась на соискательстве при кафедре новейшей литературы, публиковалась как поэт в «5х5», «Формаслове», «Третьей столице», «Дегусте», «Литературном оверлоке» и т.д. Как обозреватель писала для «Урала», «Учительской Газеты», электронных изданий «Горький», Textura, «Лиterraтура». Преподаватель грамматики.

 

 

Екатерина Богданова
Редактор Екатерина Богданова родилась и живет в Москве. Адвокат, поэт, журналист, фотограф. Член Союза писателей России и Союза охраны птиц России. Автор книги стихов «Клюв» (2012). Стихи публиковались в журнале «СРЕДА», газете «Экслибрис» (литературное приложение к «Независимой газете»), альманахе «Новая кожа», электронных журналах TextOnly, Prosodia, «Полутона», «Формаслов».