Рассказ Родиона Мариничева — о любви. Пускай о бывшей, но вообще-то любовь бессмертна. Мало кому положен в этой жизни огонь большой, сгораем на огне медленном. Да и не огонь — тлеем, но так положено; это только говорится, что жизнь пройдет мгновенно, нет, успеешь кое-что запомнить, вон та женщина, которая нудит и заставляет тебя пылесосить, это любимая девчонка, и ты ничего не забыл. Белым-бело, светлым-светло было за окном тогда, а сейчас только серый декабрьский свет едва-едва пробивается в коридор. Но вот опять свет. Пыль не выведешь никаким пылесосом, мясо все равно подгорит, сколько его не карауль, так жизнь и проходит. Но подрастает дочь, у нее-то всё будет по-другому, не так как у родителей. Наверное.
Михаил Квадратов
 
Автобиография:
Родион Мариничев. Родился в 1984 году в Саранске, вырос в Питере, живу в Подмосковье. Кто в большей степени — прозаик или поэт — так и не определился. Битва между стихами и прозой — моё привычное состояние. Публиковался в разных толстых журналах, в том числе под псевдонимом Родион Вереск, был финалистом нескольких литературных премий. По профессии журналист. 
 

Родион Мариничев // Медленный огонь

 

Родион Мариничев // Формаслов
Родион Мариничев // Формаслов

— Будешь жарить мясо — не забрызгай плиту! Или сам потом оттирай…

Жена заходит в спальню прямо в дублёнке, перед зеркалом надевает шапку, выходит и тут же возвращается.

— Будешь пылесосить — отодвинь банкетку и обувь под ней, а то там вся грязь остаётся, а потом мы её по квартире развозим…

Она снова направляется в прихожую, негромко ступая по ламинату своими зимними сапогами и уже на полпути, обернувшись, добавляет напоследок:

— И в Томкиной комнате стулья отодвигай, а то там всегда пыли — целые клубки, войлок!

Последнее слово она произносит с нажимом, затем, пройдя через полумрак прихожей и распахнув входную дверь, наконец, исчезает в прямоугольнике света, который бьёт прямо в глаза. Перевернуться на другой бок и попытаться заснуть… Сегодня, как-никак, выходной. Не слышать вот этого: «Коля! Подойди!», «Коля! Опять у тебя в коридоре бардак!», «Коля! Ну я же просила…»

Коля просыпается, когда уже почти светло. В квартире распахнуты все двери, кроме входной. Из зала в коридор проникает серый декабрьский свет. Коля встаёт и босиком, по прохладному полу, идёт на кухню. У плиты в миске, накрытое кровавым пакетом, красуется мясо, которое жена вынула из морозилки ещё накануне вечером, и вот теперь оно говорит: «Коля, пожарь меня! Пожарь — и забудь…» Какая-то там мраморная, кажется, телятина, которую жене время от времени подкидывает родственник из деревни. У него, видите ли, там ферма, и для жены это каждый раз — мясо священной коровы, над которым он трясётся, будто над золотым руном, и потом этот родственник ещё и звонит и справляется, понравилось ли мясо… Отец когда-то тоже доставал по великому блату баранину для шашлыка, но это ж были совсем другие времена…

Когда живёшь с двумя женщинами — одной подрастающей, а другой стареющей — ощущаешь себя так и не повзрослевшим оболтусом, которого только и тыкают во что-нибудь носом… Коля шлёпает в ванную и открывает кран, чтобы умыть небритую рожу. Кран кашляет и выплёвывает целую лавину ржавой воды, по цвету точь-в-точь как тёмное пиво. Брызги попадают на белоснежный халат жены и тут же въедаются в чистенькую махру.

Отдёрнув ладони и закрыв ими так и не умытую рожу, Коля видит жену, причитающую и цокающую над любимым халатом, со всеми этими «Ты не мог аккуратнее?» и «Зачем было открывать кран на всю катушку?!» Интересно, у крана есть катушка? Сплюнув поллитра ржавчины, кран замолкает и начинает сипеть, как простуженный больной.

Когдато, когда жена была ещё не жена, они ездили на пару дней в деревню к её не то бабке, не то прабабке. Тоже была зима или, может быть, поздняя осень. Уже лежал снег, и они пробирались огородом к бане. Никаких тебе кранов и раковин: вода в чане, ковшик. Там мылись, там же и… А за запотевшим окном было белымбело.

Коля проводит ладонью по потному лбу и слипшимся волосам и шлёпает обратно в кухню. Жена оставила на плите гречку. Вот она, в кастрюльке под стеклянной крышкой, вечно они с Томкой едят её прямо варёную с молоком. А Колю от этого с самого детского сада воротит. Если уж и гречка, то без всякого молока. Придерживая крышку, он наклоняет кастрюлю над раковиной и сливает молоко. Но даже после этого гречка склизкая, будто ктото её уже пожевал. В горло не лезет. Наскоро выпив кофе и заев залежалой конфетой, Коля решает побыстрее разделаться с мясом: рубит его на мелкие квадратики, выгружает на сковородку, наливает немного воды и ставит на медленный огонь.

«Запомни: мееедленный огонь!» — слышит он в себе голос жены.«Сгорит — плиту будешь сам оттирать!»

Как научиться не слышать в себе столько голосов? Коле иногда кажется, что в нём живёт целый вагон метро, и если кто-нибудь один замолчит — непременно вступит кто-то другой. Например, дочь: «Пап, ты опять пиво пьёшь?!» — и руки в боки. А сама — черноглазая, длинноволосая, как мать лет пятнадцать назад.

Чтобы заглушить голоса, Коля включает пылесос и елозит, елозит, елозит щёткой по полу, стучит о косяки, об углы, о плинтуса. В комнате дочери отодвигает стулья, затягивая в щётку ворохи пыли, а заодно и какие-то не то бусины, не то серёжки. Лет пять назад, когда Томка только пошла в школу, она ещё играла в то, что стулья — это замок, и заставляла Колю быть драконом или Змеем Горынычем… Лет через десять или пятнадцать её муж тоже будет жарить мясо по утрам и пылесосить… Или нет, он всё же запустит робот-пылесос, «после которого всё остаётся». Вдруг пылесос замолкает и перестаёт реагировать на свою главную красную кнопку. Коля подходит к выключателю на стене, но и тот «впал в спячку». Так и есть: выбило пробки. Неожиданно в квартире тихо-тихо. Только слышно, как на кухне, на сковородке, шкворчит мясо. Коля ворочает его пластиковой лопаткой, солит, и всё вокруг наполняет этот душный запах жареного, который прочно ассоциируется с летом, дачей, детством, когда отец собирал всех родственников на шашлыки и постоянно появлялись какие-то симпатичные девушки, хохот которых вдруг обжигал тягучей грустью…

Коля суёт ноги в кроссовки и выходит на лестничную площадку. Здесь, в электрощитке, провода так хитро переплетаются, что поди разберись, какие твои, а какие — соседские. Отец когдато советовал идти на электрика, но Коля не видел никакой радости в этом бесконечном и беспорядочном сплетении проводов, тумблеров, выключателей… Вот и сейчас он щёлкает наугад один, щёлкает другой, щёлкает третий… Наконец, там, в дальнем конце квартиры, взвывает пылесос, но отсюда его почти не слышно. Зато слышно, как со скрипом распахивается соседская дверь, и из неё высовывается полулысый седой череп в очках.

— Ты опять мне свет отрубил?! — идёт он в атаку. — У меня изза тебя летом чайник сгорел!

— Брателло, засунься обратно, откуда вылез, и не быкуй!

Коля не слишком любит драться, но сейчас чувствует, что этот старикашка сбивает в нём какуюто планку, рвёт стягивающие канаты. Коля подходит к соседской двери и выставляет голову вперёд. Перед глазами маячат стёкла очков и злые стариковские глаза. Сосед выставляет руки вперёд, пытаясь остановить Колю. Они сцепляются и, кажется, вот сейчас Коля готов восполнить то, чего так и не сумел когдато давнымдавно, когда было вечное лето и отец махал куском фанеры над шашлыком гдето вдалеке. С кухни доносится шипение и запах гари.

— Твою мать! — вскрикивает Коля и стремглав забегает в свою конуру.

Первоклассная фермерская говядина почернела с краёв, прилипнув к сковороде. Коля яростно отдирает её пластмассовой лопаткой, несколько кусков падают на пол. Коля выключает газ и бежит ко всё ещё воющему пылесосу. Выдёргивает его из розетки и снова мчится в прихожую, накидывает куртку, во внутреннем кармане которой нащупывает пачку сигарет. Лет в двенадцать, когда Коля только начинал курить, он всегда поднимался на чердак или, наоборот, спускался вниз и прятался в соседних дворах и гаражах или в недостроенном детском саду, но его всё равно время от времени застукивали, и тогда отец сначала давал подзатыльников, а затем говорил:

— Жить не спеши. Успеешь ещё повзрослеть — никуда не денешься…

Внизу, у подъезда, — белымбело, свежимсвежо. Коля жмурится, как крот, и затягивается, всё ещё чувствуя внутри лопнувшие канаты, всё ещё сжимая кулаки, жалея, что рядом больше нет никого, кого можно схватить за грудки, набить рожу, повалить в чистый, белый снег. Коля отворачивается, вперившись в бетонную стену дома, и делает многомного затяжек, будто снова боится, что его ктото застукает, не дав спокойно докурить. А когда поворачивается, видит пацана с букетом цветов. Остановившись, он смотрит на Колю немного растерянно, как на неожиданно возникшее препятствие.

— О! — усмехается Коля. — Жених!

Парень немного пятится назад, прикрываясь букетом: три хиленьких розочки, будто сорванных на какойто неведомой клумбе, слегка присыпанных снегом.

— Кому цветыто? — подмигивает Коля, отшвыривая окурок.

— Подруге, — говорит парень тихо, но твёрдо, както даже неколебимо. — Молодец! — Коля подходит к парню и хлопает по плечу. — Как хоть подругуто зовут?

— Тома, — так же неколебимо отвечает парень после небольшой паузы. — Как? — осекается Коля.

Парень молчит, а потом заявляет:

— А вы её папа, вы же приходили к нам както замок чинить…

Коля проводит ладонью по потному лбу и снова лезет за сигаретами.

— Сядька, — говорит он, плюхаясь на приподъездную скамью. Парень садится рядом. — Значит, подруга? — он чиркает зажигалкой.

— Ну, не подруга, так… — впервые заминается парень и грустно смотрит на цветы.

Коля молчит и курит. И гдето далекодалеко, не то под теменем, не то под рёбрами, слышит заливистый девчоночий хохот, слышит запах шашлыка, видит отца с куском фанеры, снова слышит хохот и видит соседскую девочку с длинными хвостами, которая приходила только тогда, когда отец жарил шашлыки, потому что тот с её отцом ездили на рыбалку и за мясом.

— Ну, вы тогда сами ей… отдайте… — парень поднимается со скамейки. — А то я думал, встречу её тут раньше…

Он суёт букет Коле и направляется прочь со двора.

— Отцу своему передай… спасибо! — выдавливает из себя Коля.

— У меня только мама, — неколебимо говорит парень и идёт дальше.

— А лет тебе сколько?

— Двенадцать, — оборачивается он и немного ускоряет шаг.

 

Томка появляется минут через пять, когда Коля докуривает третью сигарету.

— Пап, ты чего? — говорит она, испуганно. — Это кому цветы?

— Тебе! — Коля вручает дочери букет.

— Мне?? — она растерянно берёт розы и подозрительно на них смотрит. — Пап, ты чего, пиво, что ли, пил опять?

— Да я это… — поднимается со скамейки Коля и то ли шмыгает носом, то ли всхлипывает. — Мясо сжёг.

 

Редактор Михаил Квадратов – поэт, прозаик. Родился в 1962 году в городе Сарапуле (УАССР). В 1985 году закончил Московский инженерно-физический институт. Кандидат физико-математических наук. Проживает в Москве. Публиковался в журналах «Знамя», «Волга», «Новый Берег», «Новый мир», «Homo Legens». Автор поэтических книг «делирий» (2004), «Землепользование» (2006), «Тени брошенных вещей» (2016). Победитель поэтической премии «Живая вода» (2008). Финалист Григорьевской поэтической премии (2012). Автор романа «Гномья яма» (2013). Рукопись сборника рассказов «Синдром Линнея» номинирована на премию «Национальный бестселлер» (2018).