Говорят, отменили науку о тонкой расшифровке поэтического вещества; а ведь с ее помощью по стихотворениям Вадима Гройсмана с успехом можно было бы изучать строение мира. Еще, ко всему прочему, молния недавно ударила в говорящие песчинки и поющие аметисты поэзии, и спеклись они в кусок драгоценного стекла. Вещество вроде то же, и волшебный свет льется, но что разберешь в сплавленном куске. Это как пытаться различить знаки различия на мундире стойкого оловянного солдатика по комочку металла, в который солдатик превратился. Даже тонкой науке такое не под силу. Но строки не оплавленные, строки, которые дышат, были и всегда будут. Вот стихи Вадима Гройсмана живые. В них случается и происходит главное – движение от поющей песчинки к человеку, от человека ко вселенной. Маршруты многочисленны, бывает, совпадают с земными передвижениями поэта. Вот вверху – «развёрнутый саван земного простора», внизу – «…холодная слава стоит над Москвой, / И колышутся в небе истлевшие флаги…»; из одной точки истории в другую: «Вот, из мира тесного уехав, / Чудным обещаниям поверив, / По кусочку собранный у греков, / Римлян, галлов, скифов и евреев, / Я в дому нетопленом зимую…». И дальше, выше, но все равно к самому началу, все замыкается, ведь что вверху, то внизу: «…в мокром парке, в тёмный час суда / Грохочет ливень, молится природа». Пока же жди: «В истории, в сомнительном «когда-то» / Жильё себе слепи. / Забыты имена, могилы, даты, / А ты терпи, терпи…»
Михаил Квадратов

 

Вадим Гройсман родился в Киеве в 1963 году. Пять лет прожил в Москве, двадцать в Иерусалиме. Сейчас живет в городе Ришон ле-Цийон. Окончил Московский горный институт и Иерусалимский университет. Работал охранником, почтальоном, библиотекарем. Выпустил несколько поэтических сборников. Стихи Вадима Гройсмана публиковались в журналах и газетах: «Дружба народов», «День и ночь», «Юность», «Крещатик», «Новый журнал», «Литературная газета».

 


Вадим Гройсман // Московский студент

 

Московский студент

Золотые плоды в деревянных лотках,
В снеговых колпаках телефонные будки.
Продавщицы румянятся в толстых платках,
В буром зимнем компоте буксуют маршрутки.

До бесчувственной старости помним с тобой,
Как ходили по белой московской вселенной,
Как держали стаканы под шатким столом,
Разливая портвейн в полуночной пельменной.

Да и классики пили отнюдь не ситро:
Покутив с Пастернаком на Сивцевом Вражке,
Алигьери спускался в ночное метро,
Где встречал его строгий Вергилий в фуражке.

Едем в позднем такси. За окном ни души.
Только небо гремит ледяными ковшами
Да сидят, замерзая, в снегу алкаши.
Их не жаль – не скудеет Москва алкашами.

А когда выезжаем с проспекта на мост,
Ты из центра вселенского круга простого
Видишь острую соль пламенеющих звёзд
И развёрнутый саван земного простора.

За тоску незачёт. В нашей стылой крови
Этот вечный союз, нерушимый и твёрдый.
Ты московский студент, кем себя ни зови, –
Грязный, пьяный, побитый – и всё-таки гордый,

Ибо верен тебе бледный ангел мужской,
Что живым тебя вывел из гиблой общаги,
И холодная слава стоит над Москвой,
И колышутся в небе истлевшие флаги.

 

Загрей

Детский ад испуганной зверушки,
Сломанных фигурок галерея…
Две мои последние игрушки –
Ракушка и зеркальце Загрея.

То и дело бегаю на кухню,
Сладости дешёвые таскаю,
Ракушку прикладываю к уху,
Тонкий лучик зеркальцем пускаю.

Вот, из мира тесного уехав,
Чудным обещаниям поверив,
По кусочку собранный у греков,
Римлян, галлов, скифов и евреев,

Я в дому нетопленом зимую,
Шевелю разбитой скорлупою,
Глажу эту ракушку немую
И целую зеркальце слепое.

 

Ликаон

Эллада Риму щедро отплатила
За гордый вид и вежливый разбой,
И снова у подножья Палатина
Волчица кормит мальчика собой.

Сын вырастет – сожжёт библиотеку,
Но барельеф разбитый соберёт,
Где, как волчонок, Зевсу на потеху
Он собственные внутренности жрёт.

Страницы почерневшие листая,
Не спит ночами мёртвый Ликаон.
Тогда за вожаком приходит стая
И рыщет между статуй и колонн.

Когда же утолят чужую муку
Людская боль и волчий аппетит,
Отдёрнет Гея царственную руку,
Надменный Зевс лицо отворотит.

 

* * *
Придорожный дух утянул во тьму,
В чащу заманил, отнимая волю,
А всего-то надо было ему
До жилых окраин дойти по полю.

И теперь блуждать ему до зари
Там, где навки тешатся с бесноватым
И глаза – болотные пузыри –
Закипают жидким, зеленоватым.

А потом терпеть до ранних седин
От бедняцкой веры, кривой и строгой:
Потрепали бесы – живи один,
Ни к кому не лезь, никого не трогай.

Бесновался – выгорела душа.
Никуда не смотрит, гуляет важно
Деревенской улицей, не спеша.
К борозде подходит, а дальше страшно…

Тишина в деревне, стоит над ней
Затаённых страхов переплетенье,
И коровья смерть у рыжих плетней
Выгибает спину кошачьей тенью.

Не слыхать ни трактора, ни лопат,
Не понять, кто бедный, а кто счастливый,
Лишь дома растыканы невпопад
И сады роняют мятые сливы.

 

***
Из далёких северных земель
К молодой ольхе на берегу
Приплывает белая форель
С пятнышком кровавым на боку.

Приплывает – в полосах воды
Ищет, будто женщина в плену,
Прежней жизни лунные следы,
Навсегда пропавшую страну.

Так мы любим – из одной реки,
Наклонившись, кровь и воду пьём,
Где тогда пришельцы-моряки
Грудь её поранили копьём.

О кирпичной родине молчу,
О лесной волнуется свирель.
Подойду к холодному ручью
И увижу белую форель.

 

Лаван

Пойди и изучи, что хотел Лаван Арамеянин
сделать отцу нашему Иакову…
Пасхальная Агада

Я разобрать вовеки не сумею
Сквозь призрачную тьму,
Что сделал мне Лаван из Арамеи,
Что сделал я ему.

Вот он стоит у сгнившего порога,
Легка его вина,
Но в книге у злопамятного Бога
Записана она.

Кто на земле открыл нам двери ада,
Кто вырыл котлован, –
И тем дана забвения прохлада,
А ты терпи, Лаван.

В истории, в сомнительном «когда-то»
Жильё себе слепи.
Забыты имена, могилы, даты,
А ты терпи, терпи…

Ползут стада холодного тумана,
О камень бьёт волна.
Века белы, как седина Лавана,
А ночь времён черна.

 

***
Небеса – голубеющие обрывы,
Каруселью кружится голова.
Самолёты, раскрашенные, как рыбы,
Огибают белые острова.
Неотступный привкус звезды-полыни,
Боль земли, присыпанная листвой…
И копали слуги Ицхака в долине,
И нашли источник воды живой.

Безвозмездно брал синеву и соль я,
Видел свет, напробовался халвы.
Притомился день, на границе поля
Выше солнца вымахали холмы.
К чаше радости я подходил с испугом,
Опасался собственной правоты,
А теперь готов послужить и слугам
Ради чистой влаги, живой воды.

 

***
Закон моих исканий и предел,
Я был тобой спасён и осчастливлен,
Пока стучал, метался и гудел
Предвестник Апокалипсиса – ливень.

И встав с кровати к бедному столу:
Огрызок сыра, кофе недопитый,
Я различал движенье на полу
Тех ангелов, сатиров или пифий.

Создатель дома, строящий Дедал,
Дающий силу за дыру в кармане,
Благодарю за то, что я видал
В твоём окне, хоть мельком и в тумане.

Пускай хоть это: с крыш течёт вода,
Мерцает ночь предсказанного года,
И в мокром парке, в тёмный час суда
Грохочет ливень, молится природа.

Михаил Квадратов
Редактор Михаил Квадратов – поэт, прозаик. Родился в 1962 году в городе Сарапуле (УАССР). В 1985 году закончил Московский инженерно-физический институт. Кандидат физико-математических наук. Проживает в Москве. Публиковался в журналах «Знамя», «Волга», «Новый Берег», «Новый мир», «Homo Legens». Автор поэтических книг «делирий» (2004), «Землепользование» (2006), «Тени брошенных вещей» (2016). Победитель поэтической премии «Живая вода» (2008). Финалист Григорьевской поэтической премии (2012). Автор романа «Гномья яма» (2013). Рукопись сборника рассказов «Синдром Линнея» номинирована на премию «Национальный бестселлер» (2018).