Алексей Винокуров — один из моих самых любимых прозаиков (боюсь сказать самый — оставляю пространство для чуда). Он очень разный и в то же время узнаваемый. Остроумный, грустный, хулиганский, нежный, мудрый, снисходительный, величественный и совсем не пафосный. Гениальный. С каждым новым романом он становится прекраснее, а его герои и темы недосягаемей. Судите сами — сначала это были китайцы, потом ангелы и, наконец, коты. Сложно вообразить себе, что же будет дальше!
Фрагмент во многом, мне кажется, автобиографического романа «Коты фортуны» повествует о коте Марсике, черном с медными крыльями, самом первом коте главного героя: «Семья у нас испокон веку была без домашних питомцев, таких в народе зовут бескотовщина». По дороге автор увлекательно отвлекается на разные сопутствующие укотовлению подробности жизни. Главное, что после прочтения фрагмента ужасно хочется добраться до романа целиком.
Надя Делаланд
Алексей Винокуров — прозаик, драматург, сценарист. Родился в Перми в 1969 году. Учился в московском МГПИ имени Ленина на филологическом факультете. Работал в отделе литературы и искусства в «Московском комсомольце», колумнистом в «Новом времени», завотделом публицистики в газете «Iностранец», главным редактором журнала «Другой». Был постоянным автором программы «Куклы». Автор двух десятков телепроектов, в том числе ряда популярных телесериалов. Первые крупные публикации — роман «О карлике бедном» в журнале «Постскриптум» и повесть «Туда, где нас нет» в журнале «Знамя» в 1997 году. Автор книг «Люди Черного дракона», «Ангел пригляда», «Темные вершины». Синолог, автор книги «Весь Китай». Финалист литературной премии «Большая книга» (2018), лауреат журнала «Знамя» и Библиотеки иностранной литературы имени Рудомино, лауреат национального конкурса «Книга года-2012», финалист конкурса «Российский сюжет». Лауреат ТЭФИ-1996.
Черный с медными крыльями
(Отрывок из книги «Коты Фортуны»)
Марсика принесла мне девочка Таня, с ней мы занимались в одной группе ушу.
То есть, конечно, это она была девочка, едва-едва из школы, и, на свою беду, была в меня немного влюблена. А я был молодой человек, закончивший институт и познавший уже горечь неразделенной любви и… словом, котенка мне принесли прямо домой. Точнее, целую сумку котят — на выбор. У Тани была мама, у той — сослуживица, кошка ее окотилась, и та, вместо того, чтобы по старому доброму обычаю котят утопить, взялась их пристраивать разным знакомым: может, кто захочет спасти живую душу — ту самую, которую Бог, согласно Библии, произвел на пятый день творения.
Мне тогда кот был не нужен, как сейчас говорят, от слова «совсем». Семья у нас испокон веку была без домашних питомцев, таких в народе зовут бескотовщина. Однако в седой древности, лет за пятнадцать до описываемых событий, еще не в Москве даже, а в Буйнакске к нам приблудилась черепаха — небольшая, величиной со взрослый кулак, с облупившимся красным воротником на панцире, как будто кто раскрасил ее лаком для ногтей. Может, так оно и было на самом деле: черепаха нам досталась по наследству, а прежние хозяева, вероятно, разрисовали ее — для красоты или из простого глумления. Теперь рептилия наша походила на древнюю морщинистую модницу, наряды и украшения которой состарились вместе с ней.
Старых модниц принято презирать, потому что ничего, кроме нарядов и украшений они не знают и знать не хотят. Когда годы проходят, и уходят кавалеры и поклонники, у модницы ничего не остается, кроме обветшавших платьев и запылившихся украшений, которыми пытается она заслониться от слепящей тьмы, медленно восстающей на горизонте. Но разве модница — не человек, и разве, спрошу я вас, не чувствует она такое же отчаяние и страх, что и другие, не принадлежащие к этому причудливому сословию?
Что чувствовала наша панцирная кокетка, сказать сложно: в беседы со мной она не вступала. Всей-то ее радости было жевание капусты и еще какой-то черепашьей ерунды, а большую часть времени она спала, спрятавшись под диваном, и мы о ней забывали на долгие недели, пока она не вылезала поесть. Я тогда думал, что это жизнь, нормальная для черепахи, что она не нуждается ни во внимании, ни в дружестве, ни в любви. Позже стало ясно, что я ошибался: любовь нужна всем, даже улиткам и тараканам.
Я тогда еще даже в школу не ходил и однажды, соскучившись, взял камешек и стал стучать черепахе по панцирю. И тут случилось чудо, какого отродясь не видели в нашем доме — черепаха не спряталась в панцирь, а, напротив, вздыбилась и, как боевой конь, помчалась от меня прочь. Я смотрел ей вслед в полном замешательстве: я всегда подозревал, что она — унылая меланхоличка и не знал за ней таких сильных чувств. С энтузиазмом малолетнего дурака я погнался за черепахой, загнал ее в угол и снова постучал камнем по панцирю — и она снова галопом понеслась по комнате. Зачем я мучил бедную рептилию, сказать не могу. Говорят, детям свойственна бессмысленная жестокость. Наверное, это так; странно только, что люди вырастают, а из детства с ними остается только жестокость.
В конце концов я оставил черепаху в покое. Она снова забралась под диван, и я забыл про нее. Мы так были равнодушны к бедному пресмыкающемуся, что даже не дали ему имени. Потом черепаха куда-то исчезла, кажется, выползла на балкон и сиганула от тоски с пятого этажа. Впрочем, под балконом ее не нашли, так что, может быть, она отрастила крылья и улетела прочь, искать себе другую, более человечную компанию. Так, во всяком случае, мне хочется думать теперь.
Но все это случилось гораздо раньше, я был ребенком, и бедная черепаха не пробудила тогда во мне ни любви, ни понимания.
В этот же раз, как уже говорилось, кот мне был не нужен. Но говорить «нет» сразу казалось как-то неудобно. Девочка Таня была в меня влюблена, я в нее — нет, и это накладывало на меня некоторые обязательства. Сами подумайте: ходит вокруг тебя человек без всякого толку, вздыхает безнадежно, а ты ему откажешь даже в такой малости, как котенка посмотреть? Сделать это было никак невозможно, и я согласился.
Сумку с котятами поставили на пол прямо в прихожей, и потихоньку из нее начали расползаться забавные головастые пушистики — серый, пятнистый, рыжий и черный с медными подпалинами на лопатках. Я, как легко догадаться, взял черного…
Господи, зачем только я его взял? — спрашиваю я себя. Может быть, прояви я твердость и откажись — и все котята разошлись бы по добрым рукам, и жизнь у них сложилась бы совсем иная. Следовало только проявить решительность и не поддаваться на посторонние соображения вроде того, кто в тебя влюблен, а кто просто погулять вышел.
Тут надо отвлечься и сказать одну вещь.
Бывают на свете люди, добрые по самому рождению. Бывают и другие — не такие добрые, но сострадательные, вроде индийских бодхисаттв[1]. Они почему-то хотят всех спасти и ради этого возвращаются из нирваны[2] в сансару[3] и поселяются в смертном теле, со всеми его болезнями и муками, со всеми омрачениями и страстями.
Хотя и тут не все так просто. Я вспоминаю легенду о том, как умер Будда Шакьямуни[4]. Какой-то бедный индийский крестьянин, движимый уважительным трепетом, поднес Будде в подарок немного еды. Климат в Индии жаркий, пока крестьянин нес эту свою еду, она напрочь испортилась. И хотя Будда это сразу увидел, он все равно съел подношение, чтобы не обидеть бедняка пренебрежением. Съел, отравился — и очень скоро умер в муках.
Эта история говорит о том, что даже будды и бодхисаттвы совершают ошибки. Но они делают это сознательно, из любви, я же в те времена не был ни буддой, ни бодхисаттвой и никого спасать не собирался. Я был почти равнодушен не только к людям, но и к братьям нашим меньшим, в которых, согласно буддизму, любой из нас может переродиться в следующей жизни. Я не то, чтобы не любил их или боялся — так, был почти равнодушен. Меня спросят, конечно, как можно быть равнодушным к котятам или щенятам? И я отвечу — не знаю. Теперь уже не знаю, а тогда был. И это при том, что есть люди, которым и улитки нравятся, и даже тараканы, такие, знаете, милые, усатенькие: как выскочат из-за угла, как помчатся через всю кухню сломя голову, словно локомотив, опрокинутся на спину, засучат ногами в приступе брейк-данса — любо-дорого посмотреть. Да, есть такие люди, но мне тогда всё было безразлично, всё и вся. И уж подавно не собирался я брать домой незнакомого кота, с которым мы до этого и двух слов не сказали.
Тут мне попутно вспоминается другая вещь. Это всегда так бывает: начнешь писать об одном и сразу вспоминаешь что-то попутное. Именно этим, кстати сказать, и отличается настоящий прозаик от дурака-рассказчика. Такой как начнет рассказывать — не остановишь. Все смотрят на него: когда кончит? А он рассказывает и рассказывает, а все смотрят на него и смотрят — что там в конце, какой смысл? А в конце ничего, никакого смысла, только скрежет зубовный и тьма внешняя. Бедные слушатели возмущаются:
— Ты что, дурак? Может, побить тебя?
— Дурак, — соглашается бедный рассказчик, — пожалуйста, не бейте…
Вот и я, как тот рассказчик, начал говорить и забыл про что. Но ничего, сейчас вспомню.
Да, так вот, я вспоминал про котенка Марсика, и пришла уже пора продолжить рассказ.
***
Но прежде, чем возвратиться к Марсику, скажу еще пару слов про девочку Таню.
Много лет спустя, когда Таня вышла замуж, у нее один за другим родилось несколько детей. Ну, то есть не то чтобы один за другим, какая-то пауза, вероятно, все-таки была — тут я экспертом быть не берусь, женщинам виднее. Но дело не в этом, дело в том, что детей образовалось больше одного, или, как говорят китайцы, несколько ртов детей.
Таня с мужем, жили, кажется, в Болгарии, и жили, судя по всему, бедно. Как-то раз она явилась в соцсети спросить, нет ли у кого детской коляски или, может быть, колыбельки — не помню точно. В соцсетях была еще одна девочка из нашей группы ушу — тогда уже, конечно, взрослая женщина, звали ее Юля. И вот Таня, которая принесла мне Марсика, спросила в чате, нет ли у Юли детской коляски? В ответ Юля неожиданно огрызнулась:
— Откуда у меня коляска, у меня же нет детей!
У меня коляски тоже не было, на том я и успокоился, и совесть моя, как мне казалось, сделалась совершенно чиста. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что коляска была только поводом. Помогите, погибаю, словно бы говорила Таня, у моего маленького ангела нет даже коляски, неужели не найдутся добрые люди, неужели не помогут?
Не то, чтобы я тогда купался в деньгах, но, наверное, какие-то деньги для нее нашел бы. Но я не стал. Может, не понял до конца того, что так ясно вижу сейчас, хотя был вполне взрослый уже дядя, может, просто поскупился или даже побоялся. Что это было, сам не знаю: скупость, жестокосердие, страх? Поможешь человеку один раз, а он пристанет, как банный лист, не отвяжешься. Тем более, в соцсетях и без меня полно добросердечных людей: вон, в соседней ветке какая-то блогерша заявила, что ей хочется розовенький ноутбук за две с половиной тысячи долларов. Нет, вообще-то у нее был ноутбук и были деньги, но ей хотелось этого — красивого, розовенького — и бесплатно. За несколько часов добрые люди собрали ей деньги на этот ее каприз. А для Тани, по-моему, так никто ничего и не нашел, и она сгинула в нетях со своей мечтой о коляске для ребенка.
Я все хочу продолжить рассказ про Марсика, но ум человеческий так устроен: одно воспоминание тут же тянет за собой другое. Вот и я тоже вспомнил — про Томаса.
Томас занимался в той же группе ушу, что и мы с Таней и Юлей. Пришел он туда в начале девяностых шестнадцатилетним школьником. Был он замечательный парень — добрый, ясный, готовый в любой момент прийти на помощь. И хотя я в этой группе тренировался не больше трех лет, но мы, в общем, все как-то сдружились и друг друга из виду старались не терять.
И вот в начале двухтысячных или в конце девяностых звонит мне Юра — из той же группы, Юра, с которым мы сдружились по-настоящему и на долгие десятилетия — и говорит сдавленным голосом, что Томас погиб.
— Как — погиб? — спрашиваю я, не веря ушам.
Я знал, что Томас закончил медицинский колледж и пошел в МЧС работать фельдшером. И первая мысль моя была, что погиб он во время какого-нибудь стихийного бедствия или пожара.
— Как, — говорю, — погиб?
— Повесился, — отвечает Юра все тем же голосом.
Я оцепенел. Поверить в смерть Томаса от несчастного случая было мне тяжело: он из тех людей, которых, кажется, не один ангел-хранитель должен беречь, а целый взвод ангелов. А уж в то, что он сам повесился, поверить было и вовсе невозможно. У Томаса к тому моменту имелась жена, двое маленьких детей, а кроме того, он был человеком православным, по-настоящему верующим. Не мог он повеситься, никак не мог.
Мы с Юрой говорили долго, но он знал о случившемся немногим больше меня. По его словам, в последнее время Томас приходил домой каким-то мрачным, чем-то обремененным…
— Ну, ты же не думаешь, — говорю, — что он правда мог покончить жизнь самоубийством!
Юра, конечно, так не думал. А думал он вот что. Томас как медицинский работник имел в МЧС доступ к лекарствам, в том числе и сильнодействующим, наркосодержащим. Вокруг такого рода товаров всегда много всякого рода злоупотреблений. Томас, видно, что-то узнал, но не пошел сразу к прокурору, а пытался прояснить ситуацию на месте.
— И убили нашего Томаса, а убийство выдали за самоубийство, — закончил Юра…
На похоронах собралось много народу, в том числе и коллеги Томаса, простые спасатели. Была еще какая-то строгая женщина из не очень высокого начальства, женщина, похожая на советского завуча средней школы — корпулентная, с бабеттой на голове. Говоря надгробную речь, она всё обещала жалким голосом, что дело будет расследовано, что все обстоятельства они непременно выяснят.
— Ничего они не выяснят, — шепнул мне на ухо Юра. — Ничего…
***
Кажется, я увлекся воспоминаниями, прямого отношения к делу не имеющими. Пора бы уже вернуться к котенку, тому самому, с медными подпалинами в виде крыльев на черной пушистой спине.
Как уже было сказано, сердце не камень, оно дрогнуло, вместе с ним дрогнул и я. Дрогнул и взял. Ну, думаю, а что такого в котенке? Корми его да играй с ним. Тем более, что у нас в квартире, кроме меня, жили еще мать и младшая сестра.
Трех оставшихся котят Таня унесла, а черного с подпалинами назвали Марсик. Но это было, конечно, не в честь древнеримского бога войны, а потому, что, как я теперь понимаю, котят мужского пола без роду без племени часто зовут Марсиками. Вроде как щенят всех без разбору зовут Шариками, а маленьких девочек — Гюльфия[5].
Сразу стало видно, что Марсик рос не один. Всякий раз, как его кормили, он грозно нависал над тарелкой, растопырившись и страшно гудя, словно отпугивая всех вокруг. Так ведут себя коты, которые росли с сестрами и братьями, только так можно отстоять для себя хоть сколько-нибудь еды…
— Ничего, погудит и перестанет, — говорила мать.
Но он не перестал. Он гудел так до тех пор, пока не отравился. Правда, случилось это не сразу.
Как я и думал, ухаживали за котиком мать и сестра, а мне досталось одно глубокомысленное созерцание. Помню, я сидел у себя в комнате над книгами, а Марсик приходил, маленький еще, черный, с медными подпалинами на спине, которые топорщились на лопатках, словно крылья, приходил, забирался прежде на стул, оттуда уже запрыгивал на стол, садился на углу, затихал, глядел на меня, не отводя круглых зеленых глаз.
Я смотрел на него взыскательно, как бы спрашивая, разовьется ли он в необычайно высокую психическую личность или так и останется обычным черным котенком. Он тоже смотрел на меня, не отрываясь, и в глазах его зеленых светился вопрос:
— А ты сам? Разовьешься ли в высокую психическую личность, станешь ли членом социального общества или так и останешься обычным журналюгой, которых в наши смутные времена хоть пруд пруди?
Точного ответа на этот вопрос я дать не мог. То есть я, разумеется, полагал, что я уже и так достаточно высокая личность, и знал, что буду писателем, но сказать об этом напрямую не мог — слишком многое пришлось бы объяснять котику без высшего гуманитарного образования…
Вскорости Марсик отравился. Он нализался с пола какой-то дряни — скорее всего, это была отрава от тараканов: мы жили тогда на первом этаже и мать, не подумав, рассыпала ее по полу. Марсик ходил по ней лапами, потом облизывал их, и очень скоро ему сделалось дурно. Его рвало, у него открылся страшный понос.
Я сунул его в сумку и повез через всю Москву к ветеринарном врачу. Это было начало девяностых, так что ветеринарных клиник было немного, а хороших врачей и подавно приходилось искать днем с огнем. Это сейчас можно вызвать ветеринарную помощь на дом, а тогда проще было вызвать психиатра для слишком взыскательного хозяина.
Я ехал в метро и заглядывал в сумку — не умер ли еще мой котик.
— Как ты? — говорил я с тоскою, не зная, что сказать. — Угораздило же тебя, брат…
Он ничего не отвечал и даже головы не поднимал, так ему было плохо. Говорят, что животные не знают о смерти и потому не боятся ее. На самом деле это не так. Животные все знают и боятся не меньше нашего, только поделать ничего не могут — разве только человек возьмет их под свою опеку.
Всякий, кто видел котов вблизи, знает, что если у кошки гибнет котенок, она сначала лижет его, пытаясь оживить, потом отбегает, смотрит по сторонам, мяукает, призывая его маленькую душу вернуться к ней. Потом осиротевшая мать впадает в тоску и горе, и горе это такой силы, что кошка, если она уличная, может пойти и броситься под машину — я видел такое своими глазами. Животным дана душа, а вместе с душой дано им знание о жизни и смерти…
Люди, не ушедшие от природы слишком далеко, например, нивхи[6], знают, что разница между нами и животными такая небольшая, что ею можно пренебречь. Скажем, людьми нивхи называют не только самих людей, но и всех живых существ, населяющих землю. Рядом с собственно человеческим народом живет народ медвежий, тюлений, олений народ, лебединый и так далее. И все этих народы, по мнению нивхов, ничем не хуже обычных людей, обладают равными с ними правами, чувствами и разумом. Мой опыт общения с котами и собаками говорит примерно о том же, и среди них есть существа куда более умные, отзывчивые, самопожертвенные и благородные, чем среднестатистический человек…
***
Врач, осмотревший Марсика, только головой покачал.
— Как это вас угораздило? — спросил он.
— Тараканьего яда наелись, — сказал я. Голос мой звучал жалко.
Врач еще раз покачал головой, потом выписал рецепт, велел пить лекарство и какое-то время ничего не есть, кроме рисового отвара.
Мы стали пить лекарство и поить Марсика рисовым отваром. Если у вас не было больных котят или других беспомощных родственников, вы наверняка не знаете, что такое рисовый отвар. Я тоже не знал, я думал, что рисовый отвар — это что-то вроде каши. Оказалось — буквально отвар, мутная, белесая, словно глаза привидений, водичка.
Попив этой водички несколько дней, котик наш, прежде тихий, взбунтовался. Жизнь его превратилась в круглосуточную охоту. Он тайно проникал в кухню, когда мы ели, подкрадывался к нам и в высоком прыжке, как чернокожий баскетболист Мэйджик Джонсон, выбивал у меня из руки кусок черного хлеба, который с ревом утаскивал в угол, чтобы там проглотить в один присест. Я вступал с ним в бой за эти кусочки — врач же велел ничего не есть! Я был сыт и здоров, я был сильнее и быстрее, и я побеждал в этих боях. Марсик смотрел на меня глазами, полными слез, и я смотрел на него так же.
— За что? — говорил его взгляд. — Что я тебе сделал, что ты хочешь уморить меня голодом?
Кусая губы, я пытался объяснить ему, что так велел врач, но, кажется, он меня не понимал. Он молча уходил в угол и лежал там часами, положив головенку на отощавшие лапы — беспомощный четырехмесячный котенок, оставленный на волю жестоких людей.
К счастью, в конце концов пытка эта кончилась, врач разрешил его кормить, и мы смогли дать Марсику рыбы, мяса, налить сливок, словом угостить нормальной кошачьей едой.
Когда я принес ему все это, он сначала не понял, что это такое лежит в миске. Вопросительно и вяло поглядел на меня. Потом понюхал, поднял голову, снова поглядел. И вдруг в глазах его зажегся огонь. Такой огонь загорался при виде добычи в глазах его первобытных предков — пещерных львов и саблезубых тигров. Хвост его забил по полу, он издал боевой клич и кинулся на еду. Исхудавшие бока его ходили ходуном, горло содрогалось от кусков, которые он глотал, не жуя.
За пару недель он совершенно откормился и стал статным черношерстным красавцем, совсем еще юным, но уже совершенно сложившимся котом. Младенческая круглоглазость его исчезла, он щурился двумя своими изумрудами, стал игрив и склонен к охоте. Мышей у нас не водилось, поэтому он взялся за более крупную добычу — за хозяев квартиры. Он пытался — и довольно успешно — кусать нас за пятки и за руки, он махал лапами, прыгал и выделывал кульбиты в воздухе. Он взрослел прямо на глазах, его одолевало смутное томление, зов плоти требовал своего. Он стал ставить пахучие метки, где только мог. Но это было еще полбеды — однажды он демонстративно написал не в лоток, а прямо посреди туалета.
Я тогда еще ничего не смыслил в котах и возмутился. Но вместо того, чтобы поговорить с ним по-доброму, как и подобает говорить с представителем кошачьего человечества, я взял его за шкирку и потыкал носом в лужу, а затем — в лоток. Почему я решил, что это лучший способ объяснить коту его неправоту, я не знаю. Наверное, вычитал в какой-нибудь дурацкой книжке или услышал где-то.
Марсик не простил мне такого свинства. Очевидно, до этого он считал, что мы братья, что мы заодно, что понимаем друг друга. После моей эскапады стало ясно, что я просто дурак, которого следует проучить.
В ту же ночь я проснулся от жуткой вони. Я лежал на диване, уткнувшись носом в стену, и со сна не мог понять, откуда так смердит. Загадка разрешилась просто: Марсик точно вычислил, куда направлен мой нос и прямо под ним написал на пол. К счастью, мне хватило ума не подвергать его обструкции за такое, истинно кошачье хулиганство. Он же, совершив свою месть, решил, что я достаточно наказан за свои ошибки и больше никогда ничего подобного не повторял.
Жизнь вошла в размеренную колею, а потом… потом случилась весна, а, точнее, лето. Настали теплые дни, и на запах кота из подвала полезли блохи. Казалось бы, дело обычное, даже и в те годы можно было найти какое-никакое средство, чтобы намазать им Марсика. Но дело было не в коте. Дело было в том, что блохи, вышедшие из подвала на теплый кошачий запах, стали кусать всех, кто жил в квартире. Это была война навроде Второй мировой. Блохи были, как фашисты, они множились безостановочно и кусались все злее и злее.
В конце концов, блох можно было бы и потерпеть, все же не таежный гнус. Но тут выяснилась страшная вещь — у меня аллергия на их укусы. Места укусов расцветали огромными кроваво-желтыми пятнами, зудели, мокли, гноились и никак не хотели заживать. Когда я переодевался на тренировке, все старались держаться от меня подальше. Жизнь моя, если и не превратилась в прямой ад, то по меньшей мере стала отвратительной.
Это было начало девяностых, государство разваливалась на глазах и одновременно рождалось заново, так что даже таких простых вещей как противоблошиные препараты не найти было днем с огнем.
Таня, узнав о моих несчастьях, решила мне помочь. Мы с ней собирали в полях полынь, чтобы запугивать блох, сушили ее и раскладывали по всей квартире. Но то ли блохи наши были умственно отсталые, то ли полынь какая-то ненормальная — эффекта наши меры не возымели. Все новые и новые мириады кровососов лезли из подвала и рвали меня на части. При этом сестра и мать, хоть и чесались, но страдали гораздо меньше, и готовы были терпеть сложившуюся ситуацию.
Они-то были готовы, вот только я не выдержал. Не выдержал и возопил во весь голос. Был созван семейный совет, на котором решили отдать Марсика бабушке, которая жила в Конаково — два с половиной часа езды от Москвы. Сказано — сделано, и Марсик в хозяйственной сумке отправился жить к бабушке.
Бабушке Марсик тоже был не особенно нужен, но отказаться она, видимо, не могла.
Спустя месяц мать поехала в гости к бабушке — проведать нашего котика. Сразу стало ясно, что Марсик ведет призрачную жизнь. Бабушка открывала перед ним дверь на улицу и говорила: иди, погуляй. Марсик гулять не хотел — на улице был страшно и холодно. Бабушка же считала, что ему нравится гулять на улице — он же кот, хоть и домашний.
Целыми днями котик наш вынужден был гулять на улице, а на ночь возвращался под крышу. Но однажды он вышел из дома и так никогда и не вернулся…
С тех пор прошло много лет, но в каждом встреченном коте я до сих пор вижу маленького черного ангела с медными подпалинами на спине.
[1] Бодхисаттва — пробужденный (или просветленный), который отказался уходить в нирвану, чтобы спасти всех живых существ.
[2] Нирвана — великий покой и свобода, освобождение от страданий, желаний и привязанностей, выход из круговорота рождений и смертей.
[3] Сансара — круговорот рождений и смертей в мирах страданий.
[4] Будда Шакьямуни, он же Будда Гаутама — великий пробужденный, воплощение высшей личности, исторический основатель буддизма.
[5] Так, во всяком случае, считает лучший в мире Карлсон из книги Астрид Линдгрен.
[6] Нивхи — малочисленный народ, живущий на Дальнем Востоке России.
