Марианна Яцышина — послушник светотени, строитель стремительных переходов: от одинокого ливня — к дымному чаю у костра, от яростного наблюдения за чужой жизнью — к тихому согласию с собой. В «Комете» утро может не наступить, если облака опустятся слишком низко; в «Полыни» бюрократическую тьму разгоняет растительное дыхание; в «Чаге» архетипический хранитель леса солнечным медом утешает искательную душу. В этих рассказах всегда есть место внезапному, внечеловеческому, чудотворному. Когда читаешь, хочется отдаться порыву и исчезнуть, раствориться, как кофейный напиток, в горах. Чтобы «всё стало… лёгким, безмятежным и танцующим», чтобы пуховый спальник пах «сливочной карамелью», а горная река поблескивала стремительно, «как счастье».
Евгения Джен Баранова
Марианна Яцышина родилась в Москве. По первому образованию художник в сфере декоративно-прикладного искусства. Училась в мастерских А. Воронцова, О. Славниковой, А. Горбуновой, Е. Абдуллаева. Окончила ряд литературных курсов в CWS. Рассказы и стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Фальтер», «Пашня», «Дельфис», «Вернике и Брока́», литературных проектах «Прочитано», «Что я знаю о папе», тексты включены в антологию поэтического авангарда издательства «Перископ-Волга». Победитель всероссийского конкурса «В стране обучающих многонациональных сказок», лауреат республиканского конкурса «Инновационный подход в творчестве», призёр конкурса стипендий CWS «Год большого романа». Ведет авторский блог «Алтайазия», работает гидом-экскурсоводом, живет в Республике Алтай.
Марианна Яцышина // Чага, полынь и комета
Комета
Вечером услышала по радио, что комета Шумейкера-Леви влетает в атмосферу Юпитера. Спала беспокойно, мерещилось, что вот-вот полетят на меня обломки то ли шальной кометы, то ли гигантской планеты. Ветер разгулялся, собрал над долиной густо-сиреневые облака, раскачивал столбы с проводами, пытался расшатывать гвозди, наспех прибитые на волнистый шифер. Утром я проснулась с мыслью, что самое время отправиться на встречу с Белухой, не зря я её с чердака каждый день разглядываю. Если по прямой, то до неё километров семьдесят, хотя в горах прямых путей не бывает. Готовлюсь так, будто в открытый космос собралась выходить.
Иду покупать себе обувь. Базар сплошь уставлен содержимым клетчатых сумок. Подобие кроссовок нашла, тряпочные и на два размера больше. Там же беру пару метров целлофана, таким обычно огуречные грядки накрывают. С продуктами не густо, пшёнка, бульонные кубики, немного сала и печенье на развес. Зашла по дороге к знакомым художникам, у них на веранде без дела валяется брезентовый вещмешок и тонкое армейское одеяло. Карта — клочок бумаги, сосед нарисовал карандашом примерное направление, говорит «ходил раз туда, когда молодой был, на конях».
— Девушка, вы куда, там дальше стоянок долго не будет, подходите, не стесняйтесь, тут место под палатку есть, присоединяйтесь, чаю вам нальём, можем и что покрепче.
Весело подпрыгивает костёр, возбуждённый смех, небольшая компания под широкой берёзой. Меня хватает только на «добрый вечер и спасибо». Места на поляне и правда много, скидываю со спины свой вещмешок, ловлю их любопытные взгляды, да пофиг, сама знаю, что видок у меня так себе туристический. Это они еще мой «спальник» не видели. Сооружаю себе нехитрую ночевку, раскладываю целлофан, заворачиваюсь в куцее армейское одеяло. Моим соседям охота поболтать, в кружках дымится чай, деловито шуршат конфетные обёртки. По этим ребятам не заметно, чтобы они устали смертельно, как я сегодня.
— А вы откуда такая?
— В смысле вы про мою экипировку? Местная я, а вы?
— Новосиб, Кемерово, Челябинск, короче отовсюду. Мы все врачи анестезиологи, каждый год выбираемся в походы, вот в этом году решили на Алтай. А вас, наверное, тоже компания наверху ждёт?
Отличная мысль, сразу подхватываю, что-то сочиняю про друзей, которые меня где-то там ждут не дождутся. Всю ночь меня трясет от холода. Целлофан не спасает, про тонкое одеяло нечего говорить. Силюсь улыбнуться утром соседям, те бодро предлагают идти до озера с ними.
— К вечеру доберемся, а там наш коллега, доктором работает в альплагере, он в горах как дома, всё подскажет, поможет, если нужно.
Зачем-то быстро соглашаюсь. Зарядил дождь, куском целлофана пытаюсь закрыть свой бесформенный брезентовый рюкзак, надо до вечера сохранить хоть какие-то вещи сухими. Темп у анестезиологов — как у лосей, еле поспеваю, временами ощущение, что вот-вот умру.
К озеру, похожему на китайское блюдце из мутного нефрита, добираемся ближе к сумеркам. В воде волнуется отражение Белухи, усиливается дождь, от усталости нет никаких мыслей, главное, не расшибиться сейчас о мокрые камни. Вдоль берега палатки, но всё как в тумане. Заходим под большой оранжевый навес, здесь тепло и пахнет едой. Сколько сухого места, все уже, видно, поели и разошлись по палаткам, можно переодеться и упасть в уголок, успеваю подумать я. Пытаюсь развязать шнурки, упрямо прилипшие к тряпочным кроссовкам.
А вот и обещанный доктор, о нём уже наслышана, большой усатый мужик, штормовая куртка, тельняшка, высокие резиновые сапоги, цепкий взгляд. Здороваемся. Мои анестезиологи как-то сразу виновато притихли, стали похожи на хулиганов в кабинете директора школы. Почему мне вчера показалось, что они старше? Пару размашистых шагов, и надо мной угрожающей глыбой нависает фигура доктора. Продолжая борьбу с мокрым шнурком, я вжимаю плечи, главное, сейчас не смотреть ему в глаза, откуда-то вспоминаю фразу из интервью с дрессировщиком тигров.
— Этих-то я знаю, а тебя что-то не припомню. Хорошо поставленный голос напомнил диктора, читающего новости, стало совсем не по себе.
— Я вчера на тропе встретила ваших коллег, они пригласили дойти вместе до вашего лагеря, можно мне под навесом переночевать? Вещи подсушу, а завтра пойду дальше, у меня тут друзья, я к ним должна присоединиться. Вы не против? — Я уже почти поверила в своих несуществующих друзей и приготовилась развить тему.
— Завтра, говоришь? Знаю я эти ваши «завтра», проситесь переночевать, а потом неделю на шее сидите. Что вы тут забыли вообще, зачем прётесь: ни экипировки, ни подготовки, смотреть тошно. Горы с вами шутки шутить не будут. С какой стати каждого встречного-поперечного зазывать сюда? Давайте ещё по всей округе всякую шваль пойдем соберём, а то нам своих проблем тут мало.
Последнее предложение прозвучало особенно громко, оно явно предназначалось для моих сегодняшних попутчиков, но те предусмотрительно куда-то растворились.
Во всём виновата усталость, до меня мучительно долго доходит, что доктор меня сейчас попросту выгоняет и терпеть весь этот «беспредел гостеприимства» он не намерен. Я еще какое-то время туплю, глядя на капающую со шнурков влагу, изо всех сил пытаюсь не разреветься и наконец последним усилием воли хватаю свои отсыревшие вещи и попадаю снова в объятия синих сумерек. Очень быстро темнеет. Нельзя останавливаться и нужно постоянно смотреть под ноги, на скользких камнях упасть как нечего делать.
Нескончаемый дождь притупляет все ощущения, кроме мыслей о костре. Надо куда-то идти, пока вижу под ногами тропу и ближние силуэты деревьев, а мне как назло хочется замереть, и чтобы вместо пота и холода в тело по всем клеткам проник исцеляющий жар костра, чтобы руки согревала кружка со сладким чаем, а ложка уже потонула в пшенной каше на топлёном масле, и весь запас теплой одежды из рюкзака уже был надет, а ноги грелись в верблюжьих носках и просторных резиновых сапогах. Которых у меня нет.
Прямо под ноги неожиданно выскакивает бело-пыльный кот, деловито направляясь куда-то в мокрые заросли. Я бы меньше сейчас удивилась медведю или косуле, но без всяких размышлений поворачиваюсь и следую за котом.
— Вы кого-то потеряли? Идите к нашему костру — невысокая девушка в плотном дождевике сочувственно смотрит на меня. Рядом плечистый парень укладывает дрова в костёр, огонь недовольно шипит, но разгорается сильнее.
— Саша, а это мой муж, тоже Саша. Вам есть во что переодеться, сухие вещи остались? Залезайте в нашу палатку, переодевайтесь, а потом поешьте, у нас еды полно, вот даже кота с метеостанции прикормили, мы завтра спускаемся, а он к нам уже привык.
Девушка Саша подхватывает наглого щекастого котяру и усаживает на руки. Невозможно удержаться от смеха, глядя на его невозмутимую морду, — мы хохочем. Спустя полчаса я сижу в сухой одежде под тентом с чем-то потрясающе вкусным и горячим в кружке, котяра переместился ко мне на колени, мы весело болтаем с Сашами о всякой чепухе и радуемся, будто не виделись целую вечность. Совсем стемнело.
Утром прощаюсь с Сашами, им нужно уходить вниз, обнимаемся, у меня опять впереди неизвестность. Распогодилось. Оставляю следы на серебристой смеси песка и глины. Невесомой кажется гигантская горная вертикаль. Она переходит в строгий рисунок вершин. Белуха. Молчу. Смотрю. Плачу.
Меня обгоняет взъерошенный светловолосый парень с огроменным рюкзаком, заметно прихрамывая, что-то напевает. Мы здороваемся, как это положено в горах незнакомцам, и вот уже обсуждаем вчерашний дождь, лепёшки, которыми торгуют на метеостанции, столкновение с Юпитером кометы Шумейкера-Леви, какого-то его приятеля, который страшно хочет курить, но у метеорологов даже отсыревшая папироса стоит, как хорошая кубинская сигара.
Это Яцек, он разговаривает на смеси польского и русского. Он альпинист, идёт к базовому лагерю, следующей ночью у него запланировано второе восхождение. Неделю назад была первая попытка в связке с приятелем, но их к вершине не пустила погода. Теперь он решил повторить, время позволяет, на этот раз один. Неожиданно Яцек протягивает мне медальон.
— Захотелось тебе подаровать. Привёз килька таких, специально. Даровать, кому мне захочется. Из костёла Матки Боскей Ченстоховскей. Там обок мой монастырь. Что, я не успел поведать, что монах?».
Пока я рассматриваю подарок он уходит, потом оборачивается и машет мне рукой. «Еще свидимся».
Всё стало таким лёгким, безмятежным и танцующим, даже моя вчерашняя история с доктором.
— Удачного восхождения тебе, Яцек, — кричу ему вслед.
Между утром и вечером мало событий в горах. Отсвет, деталь, отражение, цветок у скального выступа. Берег озера делает легкий изгиб, тропа почти касается воды. Волны шелковистыми лентами обнимают камни. Вздрагивает у берега лодка. Жёлтые горные маки удивлённо раскачивают нежными головками в разные стороны. Несколько дней прошли, прошелестели, как во сне. Оказывается, я умею быть всем довольна. Мне больше не холодно спать на земле, мне хватает армейского одеяла и куска целлофана от дождя, мне никуда не долго и почти ничего не страшно.
По моим подсчётам, Яцек должен появиться не позже восхода луны, но его всё нет и нет, становится тревожно, придется дождаться утра. Задул яростный ветер, сгоняя, как чабан, обширные отары грозовых туч. Солнце утром сквозь них так и не пробилось. Прождав до обеда, я собираю рюкзак и решаю спускаться в лагерь, где дежурят горные спасатели. Захожу без стука, пахнет консервами и табаком, за столом сидит знакомый доктор.
— Там человек с вершины не спустился.
— Когда вышел на восхождение?
— Три дня назад, один.
— Сейчас в журнале посмотрю, должен быть отмечен у нас. Фамилия какая?
— Не знаю. Его зовут Яцек, он поляк.
— А, ну ясно, отмечали такого, решил в одиночку попытать удачу, а ты ему кем приходишься, попутчица?
Хватаю воздух. Хочу стать ледяной, как эта гора. Доктор меня, конечно, узнал.
— Чего ты убежала-то в ночь тогда? Я собрался идти тебя искать, возвращать в лагерь, но мужики сказали, ты местная, ну ладно, думаю, тогда не пропадёт. Да ты не переживай, светать начнёт, мужики выйдут за ним, нам тут трупы на горе не нужны. Он после первой попытки связку потянул, ходил потом, хромал, ну на хрен было лезть второй раз. Здесь куда ни плюнь, кругом чудики сплошные. Так-то опытный альпинист. Если малёк поломался, починим монаха твоего, будет как новый.
Доктор выпил и сделался разговорчив. Я сижу напротив, смотрю в темноту и жду утро. Просыпаюсь всё также сидя за столом от дикторского баритона доктора, он что-то у входа строго выговаривает Яцеку, тот послушно кивает головой и безмятежно улыбается. Глядя на эту картину, я тоже улыбаюсь от нереальной смеси ощущений, помноженных на высокое ультрамариновое небо над нашими головами.
Мы уходим всё дальше и выше на перевал. Яцек идёт с трудом, осторожно поднимая больную ногу, старается лишний раз не коснуться земли. Он поёт молитвы на польском, иврите и латыни. Тропа хорошо читается, я иду впереди, часто оборачиваюсь. Кто он вообще, этот Яцек и зачем я его так ждала. Опять зарядили нескончаемые дожди.
В походе всё, что облегчает жизнь ощущается как запредельный комфорт или просто мечта. Тёплый спальник, запас сухих вещей, непромокаемая обувь, тарелка горячего супа. Яцек по-рыцарски предлагает спать по очереди в его одноместной палатке. Я упрямо сушу вещи у костра и уверяю, что мой привычный кусок целлофана и армейское одеяло ничуть не хуже. «И вообще, какой ты, Яцек, после этого монах».
Яцек шутку не понимает и начинает объяснять, сопровождая цитатами, что для него все люди братья и сёстры, тем более в горах. Только григорианского хорала не хватает для полноты картины. Уходя спать, просит разбудить его через три часа, уверяет, что будем попеременно спать в его палатке. Я киваю и укладываюсь под кедром между узловатых смолистых корней с намерением уснуть, пока не начала замерзать.
Просыпаюсь о того, что Яцек расталкивает меня и сердито что-то шипит по-польски, машет в сторону своей палатки, показывает на часы. Без сопротивлений уступаю ему своё место в корнях. Через пару мгновений блаженно погружаюсь в его пуховый спальник, который пахнет потом, сливочной карамелью и невообразимо далёкой Польшей. Утром подскакиваю, какие там три часа, похоже, проспала все шесть. Яцек сидит на корточках рядом с охапкой сырых веток и пытается разжечь костёр.
Нас до последнего выручает мой нехитрый запас — пшено, сало и бульонные кубики. Но и запасливый Яцек перед своим подъёмом неподалёку от ближайшей деревни спрятал продуктовый схрон. После недолгих поисков мы располагаемся на уютной полянке между пихт и елей. На ветках наши мокрые вещи, пьём чай с халвой, блаженствуем, выбираем, что будем варить на ужин, невиданная роскошь.
От непривычной сытости слипаются глаза. Просыпаюсь от хруста веток и конского топота. По облитой мутным лунным соком поляне мечутся три всадника. Слышно странное приглушенное гиканье. Окружили палатку Яцека, один лихо соскальзывает с седла до самой земли, хватает, что попадается под руку. А попадается под руку рюкзак, потому что Яцек в палатку его не убрал, после ужина не было сил, да и ночного дождя не намечалось.
Всадники также внезапно исчезают. Вскакиваю, подбегаю сначала к костру и зачем-то протягиваю руки к остывшим углям, будто это дальние спасительные маяки. Яцек выскочил из палатки и теперь тоже стоит, раскачивается, как под гипнозом, перед углями. Между пихтовых веток продолжает поблёскивать стремительная, как счастье, горная река.
— Як то може быть? Окрасть спящего, плецак сушился у палатки, там в кешени все документы, билеты, пашпорт… Як так можна? Где теперь что шукать? — Яцек решительно направляется в сторону деревни.
— Подожди, я с тобой пойду.
— Не, я сам, ты здесь на меня чекай. Малая деревня, добрые люди подповедают.
Когда Яцек вернулся счастливый, уже рассвело. Рассказал, как заглядывал в каждый двор, спрашивал, где живёт самый шановный пан. Самым уважаемым оказался дед, который вчера уехал на покос. Зато хозяйка быстро поняла, в чем дело, давай парным молоком угощать, беседовать, как тяжело они жили раньше, а теперь ещё труднее стало, каждый теперь сам за себя, то ли дело, когда был колхоз. «Племянники мои третий день гуляют, поди они до тебя и прискакали, спирт искали. Я корову встала доить, увидала сумину чужую у бани, твоя может, проверь». Рюкзак был изрядно выпотрошен, но в боковом кармане нетронутыми лежали паспорт и деньги.
— Яцек, ты приедешь ещё в Россию?
— Сейчас не можна поведать. Но хочу запомнить доброе, так лепей жить, розумешь? По-польски будет так – zapamiętaj dobro. Вот ты обо мне что запаменташь?
— Я просто тебя запомню. Навсегда.
Пока я была в горах, у меня на чердаке поселился кот. Желтоватый такой, под цвет сена. Сам откуда-то пришёл. Теперь вместе со мной слушает на закате радио. «Грандиозное событие произошло в мире астрономии, огромные части кометы Шумейкера-Леви в течение нескольких дней врезались в Юпитер».
Двойная радуга на всё небо. Закончился дождь.
Полынь
Звук хлопка не возникает от одной руки
Руми
С получением образования меня преследовали нестыковки. То не хочу, то не могу, то не берут, то ухожу, то выгоняют. И вот, свершилось. Ковроткачество. Все, замираю, накрыло от одного названия. Давно мечтала. Ковры — это моё. Загадки без разгадок, символ на символе, таинственные переплетения, голова кругом. Одним словом, решено.
Предварительно всё разузнала, уточнила, выбрала, адрес нашла. Шагаю решительно. А тут еще влажный октябрьский вечер располагает к мускатным фантазиям. Суфийская музыка, свечи в резных нишах. Геометрические ковры под кипарисами. Очнулась у громоздкого серого фасада.
Захожу. Атмосфера сосредоточенная. Тихо, как в монастырской трапезной в великий пост. В аудиториях все что-то рисуют. Вижу, как шелестит по бумаге отточенным карандашом строгая юная художница в наушниках. То и дело смотрит на подиум. Там вокруг треснутой вазы на пыльной шторке раскиданы восковые груши. Гипсовые атлеты и амазонки свысока благосклонно за всем наблюдают.
— Ты как думала, что сразу начнешь исфаханские ковры ткать? Для начала научись рисовать куб в перспективе и простую драпировку, — дядечка с седыми усами и в мятом пиджачке сразу по-родственному наезжает на меня в заваленном рухлядью кабинете, куда я вежливо перед этим постучалась.
— А ковры как же? — делаю полшага назад.
— Поступить еще надо. На ковровое отделение только после художественной школы, да еще и с репетиторами занимаются. Композиция — это отдельный разговор. Подготовительные курсы не гарантия, — усатый дядечка отвлекается, в кабинет заходит дама в тесном зеленом платье.
Я старательно делаю вид, что всё понятно, нет никаких вопросов — и пячусь к двери. Да нет, конечно нет, я не готова. Еще и шесть человек на место. А не пойти ли мне погулять. Голову освежить. И вообще, рисованию надо было в детстве начинать учиться. Спускаюсь по затертым до блеска ногами талантов ступеням. Куда? К выходу.
Накидываю уже капюшон, и в это самое мгновение, ни единой секунды позже, до меня отчетливо доносится запах горящей полыни. Он вонзается в спину, как восточный кинжал, и, безжалостно прокручиваясь, лишает последних рационально-логических цепочек. Той самой горько-сладкой полыни. Ароматной, горной, серебристой.
Поднимаешься на еще горячий южный склон, откуда хорошо видна серебристая матовость воды. Падаешь на землю, притворившись усталым кочевником. Начинаешь, не отрываясь, смотреть на простор перед собой. А потом берешь веточку полыни, растираешь ее в ладонях, чтобы всеми своими эфироносами она тебя окончательно довела. И счастье, как закат, неминуемо накрывает.
А может, это горит степная трава за моей спиной. Ты скачешь, как лихой монгол, покорять чужие города. В порывистом полынном дыму мчишься среди орд Тохтамыша или армий Тимура. А за тобой поджигают дикую степь, чтобы не было даже мысли передумать, испугаться, обернуться назад — и галопом до самой белокаменной.
Разворачиваюсь, несусь обратно, пробегаю молчаливые аудитории. Без лишних стуков вваливаюсь в кабинет. Усатый дядечка смотрит машинально, он, кажется, успел про меня забыть.
— Пишите мою фамилию, ничего, год на подготовительные прохожу. Только не надо меня гипсовыми кубами пугать, нарисую я всё, и вазу, и груши, и драпировку вашу. А потом и того атлета нарисую со всеми перспективами, даже не сомневайтесь, — меня слегка потряхивает, сейчас лишнего наобещаю, хотя какая разница, мне уже всё равно, лишь бы ковры научили ткать.
И не спрашивайте, причем тут полынь. Просто потянуло с улицы, может, на крыльце студент закурил. Да кто их знает, что они там курят, эти юные таланты.
Чага
Пасека у Валерыча расположилась в узком логу на затихшей перед лесом поляне. Шли мы с ним вдоль говорливой речки. Сначала трещали, как птицы, кедровки, потом замолкли и разбрелись собирать расцветающий чабрец. Пару раз мы заходили по колено в неглубокие заводи, обжигались холодом. Никуда не спешили.
Дел у Валерыча на пасеке не было никаких. Да какие могут быть дела у медведя с пчёлами. Валерыч работал на этой пасеке сторожем, а пасечником… так, по совместительству, на подхвате. Он вообще тишину предпочитал. Ждал, когда, наконец, все разъедутся по домам и останется он один на один с поляной, каменистой холодной речкой, со своими самодельными гуслями и флейтами из прошлогоднего дудника.
«Вот такая она, гляди», — вдруг проворчал Валерыч. Я задрала голову и увидела на ветвистой березе темный грибной нарост: «Это и есть чага, что ли?»
Валерыч хитро зажмуривается, лениво зевает, а потом как бы нехотя, исподволь, начинает рассказывать. В такие моменты он напоминал уверенного котяру.
— Ты откуда всё это знаешь? — демонстративно сомневаюсь я.
— Как «откуда»? Опытным путем. Изучаю, пробую, наблюдаю. Чего ты такая сомнительная?
— Сомнительная, Валерыч, в другом смысле надо употреблять.
— Ягоды, травы, мёд — вот что надо употреблять.
— Да ты зануда, дядя! – я отбегаю подальше, потому что в меня сейчас полетит пихтовая шишка.
— Какой я тебе дядя, я — дед!
— Какой же ты дед, побойся Бога, ты просто бороду отрастил длинную и делаешь вид, что всё знаешь.
В первое лето, когда мы познакомились, Валерыч много рассказывал про травы. Называл каждое растение по имени, улыбался загадочно, будто открывал тайное знание. «Если не знаешь, смотри на форму листа, она подскажет, для чего растение полезно. Или, бывает, в названии уже имеется подсказка».
Некоторых я быстро запоминала — кровохлёбка, душица, сердечник, володушка, зизифора. А вот, шлемник, чемерица, лобазник, схизонепета — здесь требовалось специальное Валерыча разъяснение.
Знатной травницей я быть не собиралась, но подружиться с растениями мне хотелось, чтобы потом каждое лето встречать, здороваться, как с давними знакомцами.
Валерыч насмешливый, колкий. Иногда скажет, словно ранку сковырнёт. Но обижаться долго невозможно. Есть у Валерыча редкое сочетание детства и старости.
Помню, как он ухаживал за голубоглазой Мариной. Сделался настоящим кавалером, достал из закромов нарядную рубаху, раздавал гостям мёд в сотах и улыбался бессмысленно, как захмелевший сатир.
Долго потом известий не было. Увиделись мы с ним через пару лет — как будто вчера попрощались. Он сразу начал объяснять, что мне непременно нужен прополис. Не зная Валерыча, я бы решила, что только прополисом теперь и надо питаться. Прямо вот так взять и грызть его, будто яблоко. А потом Валерыч забыл о прополисе, отвлекся на залетевшую бабочку, угостил пряным мёдом с пергой. Подарил свою серую флейту. Флейта звучала мягко и приглушённо. Захотелось уйти подальше, облокотиться на теплый камень и выдувать из неё долгие звуки.
Пока сидела с флейтой, думала о Валерыче. Стихийный дух или древний лесовик, откуда он вообще такой взялся? Да и как я теперь без его чая с июльским чабрецом? Без вопросов этих нелепых: «Как жизнь, Валерыч, как пчёлки у тебя перезимовали, как весну проводил, где нынче шиповник раньше поспеет? А эта чага твоя, правда, что ли, от всего лечит?».
Мне ещё хочется спросить — как ты это делаешь? Просто живешь — будто бы ненароком, играючи. Встречаешь осеннюю луну у костра под кряжистым старым кедром. Играешь на гуслях до глубокой ночи, а потом уснёшь, укрывшись пахучим войлоком, и спишь, пока не разбудит коза с желтыми упрямыми глазами. Не спеша пьешь козье молоко, нажарив тонких лепешек, и наблюдаешь, как река на камнях рисует волнистые стружки.
— Валерыч, я про тебя рассказ напишу, давай? Про то, какой ты человек.
— Да что ты там напишешь, ерунду всякую, не надо. Про поэта лучше напиши, вот, к примеру, про Фета.
— А причём тут Фет?
— Про меня кому интересно, всяко лучше про Афанасия Фета.
