МЕРТВЕЦ И ОБЩЕЕ ДЕЛО

(Из ненаписанной прозы)

Она впервые слышала по телефону его голос — ранее, по книгам и фотографиям в соцсетях, он представлялся ей человеком милым и даже ребёнком. Деятельным и трогательно преданным своему делу. Сейчас он говорил о своём деле высоким растянутым тембром — она даже подумала сначала, что звонит женщина, — со слегка капризными интонациями, требующими безотлагательного решения проблем, и решение это зависело от неё. Она даже успела поверить, что это дело общее, — ей показалось или он правда произнёс про «общее дело». Слушая эту безотлагательность, она внезапно вспомнила, как много лет назад в таких же интонациях с ней говорил по телефону уже умерший критик-классик N. Дело было важнее всего, мир должен был прийти в движение, весь двинуться на зов об этом деле.

В голосе критика N она всегда слышала некий зов помощи, структурированную мольбу о непокое. Неуспокоенную бродящую душу мертвеца, желающего привести собственную хаотизацию в состояние мертвецкой педантической чёткости мира. Внутренний мёртвый мир проецировался на мир реальный, который должен был прийти в деловой порядок. Она вспомнила какие-то рассуждения своего знакомого, что любил определять подобные состояния через сухие теоретические схемы, «блочные», как-бы-универсальные и как-бы-применимые ко всем, вычитанные из книг по психологии. «На самом деле это всё было расшевеливание собственной мёртвости и вытеснение… как его… подсознание? Не мог себе признаться… поэтому вытеснял… блин… Всё-таки надо было хоть краем уха слушать все эти слишком абстрактные для меня рассуждения того мудака про психологию, — грустно подумала она, — сейчас бы привела в стабильность собственные мысли. А может, и собственную жизнь, кто знает». Обо всём этом она думала, пока мертвец с капризной чёткостью требовал решения дела и задавал вопросы, уже слегка сдерживая истерику. Внезапно из телефонной мембраны на неё пахнуло мертвецкой хтонью — она никогда не знала этот запах и вряд ли могла определить его в бытовых ощущениях, но почувствовала, что это он, и отодвинулась. И тут же слегка устыдилась пофигизма по отношению к «общему делу», так как в голосе мертвеца вновь послышались интонации ребёнка, усиленные тембром, — и даже какая-то детская беспомощность. «А не манипулятивный ли способ это меня утянуть?» — подумала она, не вдаваясь в подробности речи из трубки, и устыдилась в третий раз.

Некстати она вспомнила слова Тургенева из письма Полонскому, которые запали ей в душу когда-то на университетском курсе: «Странности Гончарова объясняются нездоровьем — и слишком — исключительно литературной жизнью. Когда люди на земле воображали, что наш шарик центр вселенной — то и они придавали всему земному преувеличенное значение. Мысль, что через каких-<нибудь> пятьдесят лет от твоей деятельности не останется пылинки — очень охладительно действует на самолюбие, хотя, с другой стороны, вполне предаваться ей не следует — а то, пожалуй, всякую работу бросишь». От твоей. Деятельности. Не останется. Пылинки. Она уже представила даже, как произносит по слогам этот извилистый абзац, успела ощутить в себе что-то мстительно-издевательское, но забыла слова на полпути, а мертвец всё говорил и говорил.

Дело было важным, даже, может, объективно значимым — но, вот проблема, ей на него было глубоко пофигу. «И всем пофигу, — грустно подумала она, — кроме него, который придаёт всей этой суете такую важность».

Она сослалась на что-то глупое и неправдоподобное — молоко с плиты убегает, я перезвоню, — спешно повесила трубку, не дослушав, и больше не подходила.

19 декабря 2023

 

ОБ ИЕРАРХИИ В СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В современной литературе абсолютно не работает иерархия, связанная с «превосходством по старшинству», с неким ощущением возрастных заслуг. И так и надо: поделом условным «старшим», многие из которых всё сделали, чтобы оправдать своё несоответствие этой иерархии. (Впрочем, не выдуманная ли она по сути своей? Когда она работала как «общее»? И, глядя на отдельные выступления отдельных поэтов, которым около двадцати, это ощущаешь очень остро.)

Думаю об этом, посмотрев на ютубе два вечера авторов поколения двадцатилетних — условно принадлежащих к «актуальной» поэзии. Один из поэтов учился у того же преподавателя, у которого учился и я и по отношению к которому я долго сохранял чувство его «старшинства», авторитета (пока преподаватель горестно и стремительно не деградировал и не озлобился на глазах). Впрочем, мне для утраты этого «старшинства» понадобились годы. Но этот внутренний спор и мысли об этой деградации продолжают влиять на меня — и систематизировать изнутри.

Молодой поэт сопровождает жестикуляционное чтение своих стихов автокомментариями очень высокого уровня — из физики, лингвистики, разных сфер культуры… Чувствуется, что интеллектуальная жизнь для него — не ореол, а органичное пребывание в культуре, тесно связанное с поэтическим текстом. Текст строится на пересечении различных сегментов культуры и науки и опровергает стереотипы о «лирическом герое» или «произрастании из книжности». Мне очень многое было непонятно и вызывало уважение вчуже (сколько же он читает?), но и ощущение какой-то подлинности стихов. Смотря на это, я уже забыл, кто у кого учится (недавно учился), на глазах произошло стремительное смещение верха и низа.

Представляется, в общем, что «новое» поколение вправе уже что-то диктовать. Выстраивать свои институции, которые могут существовать на равных правах с имеющимися. Говорить о «молодости» уже — обидный анахронизм. Старшие, если не хотите выглядеть ходячими пародиями, лучше забудьте об этом. Не прислушиваться, не иметь в виду младших — пребывать в неадекватной реальности, и эта ваша неадекватность с годами будет усугубляться.

А наш общий бывший преподаватель всё продолжает затирать про разлагающий западный верлибр, про традиционное стихосложение и точные рифмы… И про своеобразно понимаемый «патриотизм».

Впрочем, конечно, именно так, криво поставленные вопросы порой только и дают возможность ответить на них по-иному и по-своему, это да. И это не верифицируемо — и ясно только изнутри внимающего. Интересно было бы спросить, например, молодого поэта, насколько на его интеллектуальную жизнь повлияла эта своеобразная постановка вопросов, было ли здесь плодотворное «вопреки».

19 декабря 2023

 

ЕЩЁ О ЛИТЕРАТУРНОЙ ИЕРАРХИИ

Заговорили с коллегой о критике N, профессиональном редакторе авторитетного журнала, любящем своё дело персонаже с весьма специфическим (но сегментно понятным) вкусом. Персонаж странным образом не оценил молодого поэта NN. Коллега упрекнул, что для меня поэт NN слишком безусловен, — а в 20 с чем-то лет это невозможно; плюс упрекнул меня в наивности по поводу критика N — что я отправил ему стихи NN, который «столь очевидно находится за пределами его эстетического поля». Я ответил: а) что жду от критика не соответствия пределам его эстетической полянки, а квалифицированного суждения, которое предполагает взгляд внутри разностороннего контекста; б) что есть какие-то пределы литературной вменяемости, — и если критик N не оценил NN (назвав его откровенно слабым, а не с позиции личного вкуса) и при этом назвал «более талантливой» поэтессу NNN, то моё доверие к этому критику утрачивается.

Понятие же «безусловности», что спорить, странно в принципе — даже при разговоре о классиках. У Лидии Гинзбург есть замечательная запись: «О великих принято говорить несколько подхалимским тоном, они своего рода начальство». Важно не завязнуть в этой придуманной за нас иерархичности картины литературы, составлять живое и непосредственное мнение. Но что-то есть в таком выражении «свободного мнения» нуждающееся в оговорках (и это возвращает к критику N), легко переходящее либо в произвол вкуса, либо в оборотную сторону этой медали — сегментную обусловленность вкуса. Есть какие-то вещи, с которыми бессмысленно спорить, которые сразу говорят о сомнительности вкуса и выбора. У Чехова было в одном письме: «Я знаю, что Шекспир писал лучше, чем Златовратский, но я не могу этого доказать».

Коллега же признаёт эту «безусловность» лишь за старшими авторами, обладая чётким иерархическим мышлением. Впрочем, понятие иерархии тоже требует уточнений: она как бы есть и её нет; существуют её более-менее очевидные уровни (каждый раз нуждающиеся в оговорках; самый явный случай двусмысленности — это авторитетный поэт, который присылает слабые стихи и которого публикуют из-за имени). Есть, кроме этой двусмысленности «очевидных уровней», тот ужас, который мимо всего (и этот ужас порой, и нередко, видишь в авторитетном толстом журнале; и, конечно, он связан с так называемым «неотрадиционализмом», а на самом деле — регулярным стихом совкового свойства; при этом очевидно, что регулярный стих способен к постоянной обновляемости). И есть явления, к которым ещё надо присмотреться (этих незаполненных лакун всё больше, культуртрегеров же мало, и те фатально не выполняют свои задачи, да и задачи видят как различные). Каждый из этих случаев, таким образом, оказывается сопровождён такими оговорками, которые едва ли не отрицают ту часть предложения, что вне скобок.

В 2009-м Дмитрий Кузьмин ещё мог говорить (в интервью Андрею Пермякову, журнал «Волга») про консенсус, который «работает в позитивном аспекте не так, как в негативном: если, к примеру, я и профессор Шайтанов сходимся в том, что нечто — чепуха, так уж это и вправду чепуха (выбрасываем за пределы профессионального поля), но если наши мнения расходятся, то консенсус состоит в нашей общей готовности обсуждать некоторое явление». Сейчас всё меньше надежды, что вменяемые культуртрегеры сойдутся на отнесении определённых имён к какой-либо из перечисленных категорий; этой надежды всё меньше в силу отсутствия полемики и предельного разобщения (усиленного, естественно, политизацией литературного поля). Проверить же эту потенциальную готовность к диалогу и возможность/невозможность сойтись на именах нет возможности (пусть останется так, с невольной тавтологией). А было бы утопически интересно, меж тем, собрать круглый стол, где абсолютно разные люди поделились бы абсолютно разными мнениями об одних и тех же авторах. Но и жанр круглого стола как-то умер — для него нужно хоть какое-то стремление к диалогу и свобода высказывания; и с тем, и с другим нынче хреново. Остаётся действовать внутри «тюрьмы собственной головы» (главное всё же выныривать из неё почаще в мир, большой и разный, и соизмерять свою делянку с его разностью).

31 декабря 2023       

 

ЗА ЧТЕНИЕМ САРТРА

Перечитываю «Что такое литература» Сартра; замечательная и кровно необходимая, кстати, работа; я читал её в послестуденческие годы, но сейчас воспринимаю более остро. Рассуждения о сути поэзии здесь, кажется, предвосхитили всякие теории метареализма. Правда, непонятно, откуда берётся миф о преувеличении читателя, о том, что именно он создаёт писателя, что без него произведение не существует. Доходит до слегка пародийной мании величия в том, что и Раскольникова без читателя нет; всё существо моё возражает и выступает за надкоммуникативность литературы, за приоритет произведения, которое может быть никому и не показано и спрятано в стол. Конечно, это больше о поэзии, чем о прозе, и всё же. Что-то похожее читал и у Владимира Губайловского, который в своих статьях упорно доказывал эту точку зрения.

Впрочем, не смотрю ли я на литературу слишком изнутри, как бы абсолютизируя свой опыт, отстаивая сложность своей поэзии (мало кем на самом деле понятой, но в моих глазах и в некоем метафизическом плане абсолютно оправданной, до буквы, — какая уж тут коммуникация и какая роль читателя). Весьма своеобразную сложность, которая ведёт к определённой перестановке приоритетов на фоне любой «нормальности», к «абсолютному отсутствию негации, понятия ошибки у Кутенкова» (Алексей Мошков). Но чтобы понять всё это, надо быть мной, и тогда всё встанет на свои места. Или очень захотеть поговорить и разобраться — чтобы, возможно, быть удивлённым и — либо ещё более утвердиться в понятии «нормы», либо по-новому оценить «ненормальность». Но ведь если никогда и не понять и не захотеть разобраться — вся метафизическая оправданность и «своеобразная норма» не перестанут быть собой. И тогда все мифосотворители преувеличенной роли читателя — курите, пожалуйста, в сторонке.

Всё же очень хочется раздвоиться на «чистую» критику (опыт совершенно овнешнённый, к которому, кажется, стремится Сартр, вряд ли будучи лишён опыта собственной странной индивидуализации и опыта чужого непонимания себя как писатель, но усиленно стараясь быть «объективным») и на понимание замысла изнутри себя (которое ведёт как раз к более явному пониманию вращения «собственных» шестерёнок как сути творчества, но неизбежно грозит их абсолютизацией). Кажется, баланс между ними абсолютно невозможен — непременно ударишься либо в одно, либо в другое. Но весь вред и все крайности того и другого подхода, как и вся — слишком уж противоречащая ему, вреду, — полезность налицо.

19 декабря 2023

 

О ПРОМЕЖУТОЧНОМ СТАТУСЕ В ЛИТПРОЦЕССЕ

«Приятно, что такая величина, у которой есть страничка в ”Википедии”, подписалась на мой тг-канал», — написал мне новый собеседник, снова ввергая меня в чувство неловкости и удивления.

Вновь подумал о своём промежуточном статусе в литпроцессе, при котором — с одной стороны, что-то да значу и та самая моя страница способна ввергнуть в священный трепет; с другой стороны, ещё довольно молод и не успел обрасти возрастными понтами, при этом недостаточно легитимен и недостаточно (не из-за возраста, а из-за многих обстоятельств, о которых отдельно) встроен в существующую условную «иерархию». Плюс ко всему выгляжу сильно моложе своих лет, лишён высокомерия при общении, обладаю определённым инфантилизмом — и воспринимаюсь как равный многими младшими ещё и из-за этого. Всё это создаёт некоторую развилку, в которой было бы плодотворно движение в ту или иную сторону: либо намеренного подчёркивания субординации (которое не по мне как личности), либо уже совсем отказа от всех и всяческих личных достижений, которое и создаёт чувство неловкости и развилки по сравнению с более молодыми по возрасту и особенно начинающими авторами. Путь форсирования этой субординации был бы плодотворен в смысле развития личного бренда, но можно на всю жизнь остаться литератором В. или К. — с их масками, приросшими к лицу. Это для меня довольно-таки ужасающие антипримеры, учитывая моё внутреннее сопротивление любому «строительству бренда» (и, конечно, результат — куда меньший успех, чем был бы при отсутствии этого сопротивления). Но само движение в эту сторону влияло бы не (с)только на мои личные амбиции, сколько на проекты, которые получают в таком ключе элитарный эффект замочной скважины. То есть в итоге — на авторов мемориальной серии, о которых мне кажется важным говорить везде и всюду, и те интересы литпроцесса, к которым стремлюсь, строя, как Немзер, свой идеалистический Город Солнца.

Любовь Аркус пишет про общение с Лидией Гинзбург: «Есть степень мудрости, гибкости интеллекта, предполагающая и предлагающая паритет. Паритета не было, конечно. Но во время разговора он возникал». Этому учишься. С другой стороны, когда начинаешь говорить на равных, разрушая всякую субординацию (что абсолютно присуще мне как личности, органично и, в принципе, этот аристократизм я бы не хотел оставлять), — это и создаёт ощущение ужасающей развилки, при которой неизбежно услышишь что-то подобное о «такой величине», абсолютно не желая того. Но и активный соцсетевой хейтинг после моей — выдержанной в чисто литературном ключе — критики «товарищей по перу» был связан во многом с тем, что раскритиковал их Боря, который недавно ходил с ними за грибами. И тут опять было бы плодотворно абсолютное (искусственное) абстрагирование от дружеских отношений как некоторая «чистота» своего статуса в литпроцессе.

23 декабря 2023

 

МЕНЯ НЕ ПОЛЮБИТ РАБОЧИЙ

«За что она вам так нравится? Я ничего в её текстах не нахожу. Мне кажется, вы видите в её стихах больше, чем в них есть», — критически заметил в переписке со мной поэт N о стихах поэтессы NN, к книге которой я написал предисловие. За предисловие к NN я уже «огрёб» по полной — меня упрекали в том, что её приземлённым и версификационно небрежным (как моим оппонентам кажется) текстам я приписываю не существующие в них достоинства.

Вряд ли меня можно упрекнуть в какой-либо личной пристрастности — стихи NN я откопал в потоке рукописей при отборе на форум, где вёл семинар, и они сразу захватили до какого-то полудетского восторга. Тогда даже представлял её совсем другой — а в жизни она оказалась иной, и контраст между стихами и человеком дополнительно захватил, хотя критически это аргумент достаточно слабый. Но всё же — прислушавшись к себе, вряд ли могу говорить о какой-либо коррупции. В то же время в рецензии на её тексты я делал то, что делаю довольно редко, — сразу стал защищать NN от какого-то читателя, который видит её стихи простыми и небрежными. «Предсказал» споры вокруг её стихов именно на этой почве. Могу отдать должное своей интуиции — впоследствии этот читатель материализовался и спорил со мной, но оказался тупее, чем я думал, ибо вынырнул из «профессионального» поля (впрочем, это как раз предсказуемо; типичная аудитория NN всё же широкий читатель, реагирующий на эмоцию и конкретику, а вот «профессионалы» её пока не слишком признают. «Кутенков — первый критик, который меня не обосрал», — затем сообщила NN на своём выступлении). Тупой читатель же материализовался в лице литератора NNN, который проявил чудеса шаблонности и примитивизма, так плоско увидев её стихи и «вдарив» по мне, написавшему предисловие. Других альтернативных своей точек зрения я не наблюдал (аргументированных, по крайней мере), однако эта «простота» NN сразу показалась мне изощрённым минус-приёмом. Без приговской искушённости, но — с той степенью нахальной искренности, которая в принципе раздвигает границы между поэзией и не-поэзией (а чё, так можно было, как в анекдоте про ягнёнка? И простота оборачивается новой стороной. Подобное странное и промежуточное явление для меня — Стас Мокин). «Непохожие» стихи, обманчиво простые, преодолевающие границы, — столь непохожие, что очень легко счесть примитивом.

Понятно, что такое неприятие «непохожести» возникает и с другого полюса, с авангардом (и такие случаи менее интересны, так как неприятие и неузнавание идут уже со стороны «простого» читателя; ну, неинтересно же слушать разгром условной Варвары Недеогло — примерно ясно, что в ней может отторгнуть «типичного» реципиента. «Меня никогда не полюбит рабочий — / Он не знает, за что меня можно любить», — писала Нина Искренко. Случаи же условной Ксении Некрасовой или Василия Филиппова любопытны, потому что разговор о них внутри профессионального поля будет неочевиден, а тексты — более уязвимы, ибо всю нашу критериальность растёрли и выбросили).

8 октября 2023

 

МЕЖДУ ИЕРАРХИЕЙ И ЛЮБОВЬЮ

В продолжение предыдущего поста.

К себе бы я обратил вопрос: почему я так люблю стихи в виде минус-приёма, полные эмпатии и земной конкретики, но всё же не находящиеся для меня в зоне массовости? Отстаивая метареализм как высшую точку поэзии — отстаиваю ли, любя их, своё вытесненное, ту эмпатию, которой так не хватает в очевидно «сложном» тексте? Которая, сочетаясь с поэтическим веществом (если уверен в его присутствии), даёт тот эффект, которого не могу достигнуть в собственной — излишне символической — поэзии? Тот ли это эффект, который позволяет помещать нахально искренние стихи в ту зону высказывания, где сращиваются моя детская и подростковая, полустыдная любовь к попсе (как к зоне комфорта) — и взращенная, органичная, «приемлемая» тяга к сложности (как к выходу из комфорта и пониманию, что именно такие стихи наиболее адекватно передают состояние мира)?

Вопросы, вопросы, вопросы. Вспомнил об этом, читая одно интервью, где интервьюер спрашивает поэта о том, какое удовольствие читатель получает от «сложного» текста. Поэт же, отвечая, слегка переводит стрелки, говоря про обратный случай — потенциальное разочарование читателя, которому, напротив, в стихах не хватило глубины, который выходит из воды тем же, кем и был.

Думается, что сильная впечатляемость делает вторичной иерархическую значимость объекта внимания. И в этом случае нивелируется всякое «в них есть». Скажем, когда эффект от текста накладывается на детское впечатление, ностальгию, внутреннюю травму — и текст, вроде бы неважный по своим «объективным» достоинствам, становится серьёзным внутренним событием. Стираются иерархии. Что-то подобное испытываю от нескольких романов Александры Марининой, которые «легли» на нужный возраст, оказали на меня громадное влияние. И сейчас совершают во мне громадный духовный переворот. Об иерархии, о попытке поместить тексты в контекст здесь говорить бессмысленно, и о зоне комфорта, и о границе между привычным/непривычным, и о «тексте вообще» тоже — каждый раз, перечитывая, я возвращаюсь новым.

Наверное, стоит пожелать каждому критику сохранять такую долю пристрастности и влюблённости — «подсесть» на что-то, понимая все его недостатки. Возможно, отстаивая его вне иерархии. И — на минуточку качнуть маятник в другую сторону, «критическую», «объективную», — вынырнув из границ детской впечатлительности или извечной фрейдовщины; поглядев на текст «голым» взглядом. Не прикрываясь обманчивой самодостаточностью любви. Критика Ирины Роднянской, влюблённой в «неочевидное», способной написать о тексте «подсела», «заразилась» и глубоко разобрать этот же текст в системе координат литературы, — отличный пример подобной балансировки. А вот мёртвое «в них есть», не аранжированное пристрастной любовью, остаётся внутри иерархизированного представления о «тексте вообще». И на каждом из этих полюсов опасно замкнуться и по-своему верно остановиться.

И всё же, перечитав NN, вновь «раздвоившись» на любовь и иерархию, вернувшись в холодный иерархизм, — в своём впечатлении уверен. «Стих, почти не похожий на стих». А вот внутренние истоки любви к такой непохожести — уже про другое, на колу мочало, начинай сначала.

8 октября 2023

 

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГЕНИАЛЬНОСТИ

Вспоминаю слова Лидии Гинзбург из «Записных книжек» (80-е годы XX века): «Существуют стихи не то что ниже, а вообще вне стихового уровня. <…> Слова в них — и бытовые, и книжные — никак не трансформированы. Просто словарные слова, с которыми решительно ничего не случилось оттого, что они (по Тынянову) попали в единый и тесный ряд. Нет, всё же случилось — механическая ритмизация не позволяет им с достоинством выполнять свое нормальное коммуникативное назначение». Наряду с этим, по её словам, — «опасность чрезмерно трансформированного слова», которое может слишком оторваться от породившей его предметной реалии и стать произвольным.

Думаю всё же, что никакого «чрезмерно трансформированного слова» не существует, это выдумка литературоведа; внимательная к «неочевидным» течениям своего времени (например, к Олейникову — «Вкус Анны Андреевны имеет пределом Мандельштама и Пастернака. Она думает, что Олейников — это шутка, что так шутят»; Л. Г. об А. А. А.), умнейшая Лидия Яковлевна пропустила тот же метареализм и советскую андеграундную поэзию (отчасти в силу возраста, отчасти в силу понятных социальных обстоятельств). «Чрезмерно трансформированное слово», замалчиваемое советским официозом, уже в поздние годы её жизни стало легитимным — а критик, оперирующий подобными категориями, уже в 90-е считался закоренелым архаистом (что не отменяет понятности рассуждений, пусть и укоренённых в своём времени).

Однако «нетрансформированное слово» продолжило расти сорняками, иметь своих поклонников, имеет и сейчас. Оно менее уязвимо — для апологетов такого «слова» всегда найдутся клише вроде «лирической прозрачности», наличия «внятного лирического героя» и «смысла» в противоположность нашей «абракадабре» (определение редактора раскрученного журнала о сегодняшнем одарённом и довольно уже признанном поэте, не ищущем лёгких путей). И вот очередную серую подборку я читаю в 2023-м году в авторитетном толстом журнале; публикует её влюблённый в своё дело подслеповатый архаист, прекрасно разбирающийся в 20-х и 30-х годах, в Серебряном веке, в советской поэзии; о дальнейшем с ним лучше не разговаривать. (От примеров воздержусь, помня, что такие иллюстрации коварно выполняют противоположную задачу; порицаемые тексты могут понравиться читателю). И это направление всегда будет легитимно именно по внешним обывательским признакам, но вещество поэзии — не в нём.

Разумеется, и то и другое — крайности, и поэзия (не просто поэзия, но переворачивающая представления) всегда — вне схем. Очевидно, что она водится во второй из гинзбурговских категорий, в первой — нет, но истинная ошарашивающая одарённость всегда посреди. Об этом в 2018-м была написана моя статья «На обочине двух мейнстримов» (статью бы я сейчас переделал, усилил примерами, но пафос её, думаю, оставил бы неизменным). Чаще всего это как раз слово обманчиво нетрансформированное — и обманчиво кажущееся графоманией и попсой; землетрясения и взрывы — внутри того, что внешне канонично.

На другом же краю возможность поэтической удачи более очевидна. В реальности почти никогда нет «механического совокупления слов». Но есть обывательский миф о нём и некая средняя рецептура, «представление» (и читающего, и самого пишущего), как сделать годный текст на этом уровне. И тут, соответственно, уменьшается возможность «ошарашивающей» удачи, но увеличивается возможность самоочевидной.

Личное смутное определение: гениальность — когда внешние признаки не столь существенны по отношению к целому и только начинают запутывать восприятие и уводить от схем. И, соответственно, непонятно, как сделано.

31 декабря 2023

 

ЗРЯЧЕСТЬ СЛЕЗЫ: О СТЕПАНЕ САМАРИНЕ

Хотелось бы обратить внимание на победу Степана Самарина в премии «Лицей». Слишком уж мало она освещена в СМИ — ну понятно, не до того нынче. А эта победа мне кажется каким-то невероятным просветом в литературном настоящем России.

В 2023-м первое место в премии, которая уже успела себя дискредитировать известными событиями, когда её директора смещают по мерзкому доносу; когда, кажется, подобной институции остаётся только задохнуться от унылых скреп и «традиционных ценностей», — первое место получает настоящий поэт. Не идеолог, не глашатай какой-либо партии, а именно Поэт, лирик в чистом виде, работающий со словом, с языком, с трансформацией живой речи. Автор с отчётливой ритмической индивидуальностью. Обладающий притом (хотя уже перечисленных качеств было бы достаточно для признания) совершенно особой в современной поэзии интонацией — грустной, светлой и утешительной.

В год, когда, кажется, всё меньше надежд остаётся для литературы, — премию получает куратор «Книжного в «Клубе», московского проекта, который негласно считается оазисом свободомыслия (насколько оно вообще возможно здесь и сейчас — с оглядкой на полицейского за углом, перефразируя Моэма). И это, конечно, никак не связано с решением жюри (они об этом, скорее всего, просто не знали); это победа поэзии, победа вопреки.

В год, когда лично я ничего давно не жду от премии «Лицей», — никогда (ну, почти-почти никогда) не совпадая с её выбором, отказавшись рассматривать её как значимую для себя институцию, — радует и тревожит момент такого совпадения. Видимо, талант действительно пробивает все барьеры.

И кто сказал, что после этого для литературы всё кончено?

Из моего предисловия к подборке Степана в «Формаслове» (декабрь 2022): «В каком-то смысле тексты Степана Самарина отрицают жанр предисловия, так как сами постоянно проясняют себя, возвращают к первоосновам бытия: “зрячесть слезы“ — почти оксюморон, но сквозь основное значение (затуманивание) проступает проясняющая, просветляющая функция горя, которое видит мир под увеличительным стеклом. Номинативные (хотя и полные ласковых деминутивов, но и называющих существительных) стихи Степана Самарина останавливают нас в паузе предстояния, за некоторое время до неизбежного слома, постоянно имея его в виду: “неудобное и беззащитное“ бегущее молоко — до убегания; сама беззащитность — до удара; взволнованная иллюзия — до взрослой незаострённости чувства. Слова Сергея Гандлевского о “наблюдательности как роде признательности” и “дорогостоящих мелочах мира, в котором мы почему-то очутились на время в первый и последний раз” вспоминаются при виде этих называний, хотя генезис стихов Самарина иной: мне в первую очередь пришли на память Геннадий Айги и Василий Бородин. Постоянно подкашивающийся ритм безропотной жизни, выправляемой бережным движением, которому она “подставляет себя вся / как есть“, напоминает именно о Бородине, а свет и лёгкость, мудрость первоистоков существования — о нашем современнике Алексее Чипиге. И в постоянно длящейся дискуссии о текстах, которые нужны сейчас, которые стоят за спиной и дают опоры среди непрочности, — теперь нужно не забыть про это новое имя: Степан Самарин».

8 июня 2023

 

СКВЕРНАЯ ЕСТЕСТВЕННОСТЬ

Вновь сталкиваюсь с диссонансом между письменным восприятием стихов как очень скверных — и другим пониманием их внутри устного восприятия, внутри веры автора в них и особой естественности, которую ощущаешь всем нутром. Всё же границы условной «графомании» очень размыты и требуют постоянного пересмотра. Иерархическое понимание, соизмеримое с условными «границами поэзии», — далеко не единственное. А та современная поэзия, что рождена начитанностью и желанием соответствовать, — куда ниже в моей этической системе координат, чем эта «скверная естественность». Собственно, Цветаева об этом сказала куда лучше в «Искусстве при свете совести».

Ночной собеседник прислал стихи с желанием податься на «Полёт разборов»; стихи не подошли, но я — поскольку было свободное время — понаписал в личном сообщении много всего с их анализом, довольно сердитым и не оставляющим камня на камне. Уже при переписке почувствовалась абсолютная вера собеседника в свои стихи, их внутренняя обусловленность и предельная глубина понимания (но стихи это предательским образом не проявили и даже исказили, как это частенько бывает). Понимания вещества поэзии и себя в ней, отстаивания своей территории, плюс неуничижительная и достойная самокритика как необманный залог развития. Потом послушал видеозапись с чтением стихов этого автора. И устное восприятие проявило истинное, что не было заметным при ощущении письменном: ту же веру собеседника в свои слова и их безусловность существования, рождённость именно такими и так, — то, что гораздо выше некоего встраивания в иерархию и контекст (того, что неизбежно наступит позже с большей начитанностью и насмотренностью), тяги к соответствию.

Но от этого ощущения я решил удерживаться, сознательно оставшись в «иерархических» границах — необусловленного, «чистого» восприятия. И не написал отзыв для книги по просьбе собеседника. И не напишу — при всей важности пересмотра границ и фиксирования некоторого переворота, который родил во мне этот пересмотр. Не в первый раз уже на самом деле (а вот с кем было очень похожее — тут память отказывает, но вспомнить это важно).

…И ещё понимаю Людмилу Вязмитинову, которая так любила слушать авторов на вечерах, считая это необходимым для понимания их сути, — а я сопротивлялся этому, интровертно избегая тусовок.

23 декабря 2023

 

НЕЗАБУДКА НА ШЛЯПЕ: О ФЕЛИКСЕ МАКСИМОВЕ

Вычитываю новый опрос об итогах года, который провёл для «Формаслова». В нём, к моей гордости, приняла участие и Ольга Александровна Седакова — и рассказала только об одном авторе, Феликсе Максимове. О «новой возможности», найденной в его стихах и прозе. В интернете о нём фактически ничего нет, я даже не знаю, когда он родился и откуда он. Только стихи и короткие прозаические отрывки. Какой-то самородок.

Критики рассуждают о тенденциях литпроцесса, книгах, хороших и разных; ругаются на историю с премией Андрея Белого; пишут о здесьиздате и тамиздате… А Ольга Александровна со свойственным ей королевским пренебрежением к литпроцессу пишет об одном Феликсе Максимове. И в этом есть правда; несколько демонстративная — но правда.

Стихи Максимова в самом деле удивляют, но сколь многое сейчас эстетически удивляет (на этом фоне не согласен с респондентом, пишущим, что «литература сейчас никого не интересует» и всё затмила политизация). Самое сложное для культуртрегера, редактора — сейчас не просто найти явление, а преодолеть искушённость; найти какую-то золотую середину между рутинизацией — и бескорыстной погружённостью; между моментами самодисциплины, расставлением реперных точек повседневности — и искренней заинтересованностью; между ощущением поэзии, «снимающей верхушку черепа» (по Эмили Дикинсон), — и тем, чтобы это не было простое соответствие эмоциям, «про меня». Кажется, после стихов Степана Самарина (прочитанных в декабре 2022-го), Стаса Мокина (прочитанных весной этого года и распознанных далеко не сразу) и, пожалуй, затем Алисы Вересовой не было представления о такой «новой возможности», именно счастливого совпадения внутренних задач поэзии — с задачами внутреннего вопрошания. Хотя талантливого и радостного было много. И есть кого публиковать на «Прочтении», очень даже есть кого приглашать на «Полёт».

И, наверное, не только совпадение, что два упомянутых автора — Мокин и Самарин — вместе делают современный журнал.

А вот Феликс Максимов (хороший).

«— Выйду на ночь глядя, хозяин!
Я — парень рисковый!»
И с пьяною песней
Спустился с крыльца…

В ельник, что как призрак
Лохматый оленьего стада.
Стоял на краю каменистой равнины,
Готовой к восстанью.

Заблудился. Хлебом чёрствым
Грел ладони, сумку бросив,
В снег упал и начал грезить:
Всадник, человек и парус
Выплыли, кивнули, стали
Вьюгой. Одолела тьму
Память. И несло над ним
Святочных сирот игрушки,
Изолгавшихся друзей,
Кисею актёрских платьев,
Розовую с пестротой дешёвой.

Небо сомкнулось с землёю,
Суровей, чем губы.
И смерть, как уборщик брезгливый,
Его волокла.

К детям, тетеркам и зайцам
Являются ангелы тёплые,
И унимают метель.
Но ребёнком он не был.

Путника отрыли волки,
Улеглись вокруг и грели,
Крутолобые, покуда
Смертный хрип не стал дыханьем,
Почерневший рот-улыбкой.

Утром, пробудясь, нашёл,
Семь проталин, нетронутый хлеб,
Шерсти вмёрзшие клочья…
А пустошь играла
Ровным солнцем на шляхе
И сухой незабудкой на шляпе его.

24 ноября 2023

 

С МЁРТВЫМИ-ТО ЛЕГЧЕ, БОРИС?

Два кратких и общих впечатления от совершенно разных литмероприятий.

Посвящённый поэту мемориальный вечер, где чередуются выступления литературоведов и воспоминания о нём лично знавших, получился предельно диссонансным. Литературоведы — умные, глубокие, чуткие — вещают как с филологической кафедры, что создаёт странное ощущение несоответствия и даже «сюра» у присутствующих в зале друзей покойного. Они чувствуют себя изучаемыми; сетуют на то, что их и покойного быт и творчество анализируют чрезмерно отстранённо, «как доисторических животных». Время, которое оно делили с покойным, ещё не до конца отдалилось. Но для литературоведов это уже — литературный быт, «как времена Веспасиана», по Ахматовой. Некоторые из знавших покойного обидчиво призывают «приблизиться к первоисточнику», то есть к ним, но не дают хлебнуть воды из своего родника, чувствуя себя «не в том» формате. Всё это создаёт некое глупое положение, в котором оказались «не знавшие» лично человека литературоведы. Всё это усугубляется «приватизацией» со стороны тех, кто взял на себя заботу о творчестве, их нежеланием делиться и даже запретом сканировать книгу поэта — отсюда чувство, что и критики обходились только доступной частью материала и, стало быть, недоработали. Путаные же (неизбежно) и эмоциональные (неизбежно) воспоминания знавших оказываются выше в этой ситуативной иерархии. Именно они, простоватые друзья покойного, — носители сакрального знания, а не высокообразованные изучатели текстов. (Эта смещённая иерархия напоминает странную и невыраженную борьбу, которая, может, и не чувствуется на уровне вечера, но внимательным взглядом заметна). Но что делать с этим диссонансом — непонятно. Превращать вечер в воспоминания-поминки и совсем лишать его литературной рефлексии — нелепо. Превращать в конференцию — это более понятно с точки зрения формата, но может грозить тем, что обратно формуле Шкловского: «Пишем для человека, а не для соседнего учёного». Иными словами, узаконенным наукообразным душнильством. Повторюсь, это более понятно и культурно обоснованно, но см. выше. Зрителям, как я понял, всё нравится; этой своей рефлексией я мало с кем поделился — а от тех, с кем поделился, слышал, что им всё зашло.

Другой персональный вечер, на котором выступал литератор-умница, оставляет субъективное ощущение неизрасходованности его (умницы) просветительского потенциала. Литератор-умница много знает и способен рассказывать действительно интересное и важное. Литератор-умница актёрствует, слегка юродствует, чуть ли не пляшет перед публикой, не слишком вежливо перехватывает инициативу у ведущей. Подтрунивает над филологическим форматом мероприятия, который, мол, мог быть на этом месте (ну пародия на терминологизм «засушенных филологов» всегда звучит идиотски, и с этим ничего не поделаешь). Явно очень стесняется быть скучным. Публике это заходит «на ура», публики полный зал, публика много смеётся. Тебе грустно, ты чувствуешь себя одиночкой, так как много раз видел, каким может быть литератор-умница в других ситуациях — без этих актёрства и юродства, способным поведать действительно интересное, не так скакать с предмета на предмет. Литератор-умница сам чувствует: что-то не так, и извиняется «за это ужасное словоизвержение».                                                                                                                                                                                                                                

Одновременно такой вечер, проходящий в нынешних условиях, вызывает у тебя облегчение — публика смеётся, хорошо ведь, что люди вообще способны смеяться сегодня, литературная тусовка жива (многие разъехались, кто-то пребывает в серьёзной депрессии, но ведь «через два на ней цветы и трава, через три она снова жива»; поляна зарастает новыми людьми, что грустно, но закономерно, как жизнь. Очень радостно, без дураков, на самом деле видеть полный зал — и вот того, и вот того, и вот этого. Парадоксальным образом даже приятно видеть своих литературных оппонентов — ну не уехал же вот тот и этот, жизнь продолжается, всё не так плохо). Кажется, что литература будет существовать в любых обстоятельствах, да это и вправду так. Эта извращённая радость — на самом деле серьёзный минус искажённого времени, в котором более снисходительно относишься к тому, что казалось бы однозначно печальным в мирной ситуации. Думаешь, скажем, не о глумливом мире литтусовки, которому подавай байки, а о целительной способности людей смеяться вопреки. (Вообще-то хорошо бы вовсе не было этого «вопреки»; многого требую? Не думаю). Кто-то скажет, что вполне можно найти ощущенческий баланс между этими полюсами — ну да, наверное, но что-то не получается.

Подумалось, что при виде сегодняшней России вообще приходит сравнение с другом, который находится в тяжёлой депрессии: раньше задалбывали его шутки, а сегодня их остро не хватает, особенно ценишь проблески жизни, её присутствие. «Он мне спать не давал, он с восходом вставал…»

В общем, брюзгливый получился пост. Ну чего рефлексировать над первым? Вспомнили поэта со всех сторон — и литературный анализ, и воспоминания, хорошо же. Ну а чего брюзжать над вторым? Посмеялись, послушали байки, не превратили мероприятие в душнильский формат конференции. В общем, для недовольства нет поводов. Экий вы странный человек, Борис, право слово.

P. S. Перечитал этот пост о литвечерах, поймал себя на (не?)примиримых противоречиях, которые вроде бы гладко уживаются внутри одного мировоззрения, но и конфликтуют. Успокоился, вспомнив слова Валерия Шубинского: «Я смотрю на любую ситуацию с пяти сторон».

Вот и я (недаром мне так близок этот критик) всю жизнь пытаюсь найти баланс между отсутствием морального релятивизма — и многосторонним взглядом на ситуацию. Между евтушенковским «злу не прощая за его добро» — и пониманием пограничности и оттенков. Опять между оттеночностью — и опять пониманием зла внутри того же сопротивления собственному релятивизму. Между исконно русским двоедушием — и тем, чтобы не впасть в шизофрению и в двойные стандарты. Между хладнокровным закрытым аналитизмом Лидии Гинзбург — и мелкой потной розановщиной, вуайеристической его открытостью, душевной непроизвольностью.

Как-то давно поэт и литератор N, любящий повоспитывать молодёжь (сам человек с ого-го каким двойным и тройным дном), поймал меня за рукав в ЦДЛ и сказал: «Я всегда говорю всем: Борис Кутенков — человек высоких двойных стандартов». Тогда же он, поглядев на меня с сочувственной ехидцей, сказал: «С мёртвыми-то легче, чем с живыми?». И на этой последней фразе я понял о себе больше, чем когда-либо. Больше, чем от многих подробных и деловитых рецензий на мои книги.

3 октября 2023

 

СТИХИ НАПИШУТ ЗА МЕНЯ

Подруга рассказала в письме про собственную мать, которая раньше писала стихи, а после пятидесяти спокойно смирилась с утратой творчества и на вопрос о возвращении к нему отвечает цитатой из Вознесенского: «Две тысячи семьсот семнадцать поэтов нашей федерации стихи напишут за меня…». Ответил, что мне сложно понять, как можно смириться с этой утратой; но это если смотреть изнутри себя, а если отстраниться от себя — то думаю, что есть мудрость в таком переключении и спокойствии по этому поводу, в том, чтобы не хвататься за единственное предназначение. Для себя же я не вижу такое переключение естественным и даже страшусь этого, но кто знает, как жизнь повернётся. Главное, чтобы стало интересным что-то другое, а не перестала быть интересной жизнь в принципе, как моей пьющей коллеге ныне. И эта цитата из Вознесенского мне всегда нравилась больше других всех его стихов — на мой взгляд, неоправданно вычурных и фальшивых: в ней слышится мудрость и горестное отчаяние, что-то из области депрессивного реализма и утраты иллюзий. Но в то же время слышится в ней и что-то очень ситуативное, очень в целом не присущее иррациональной и внелогичной правде поэта, который как раз никогда не допустит, чтобы за него написали «две тысячи семьсот семнадцать…». Хотя в смысле логики бытовой и антипоэтической — кто же поспорит, что это так и есть: напишут, и ещё как.

Подумал, что интересно, как повернулось у меня мироощущение в этом смысле. Я, кажется, научился отстраняться от себя — лет 5 назад мне бы сама мысль об «утрате единственного предназначения» казалась дикой, а сейчас как будто допускаю любую трансформацию внутри себя. Но не стоит обманывать себя, что это продиктовано банальным «духовным ростом» или ещё чем-то абстрактным. Тут и подломивший мою веру в себя разговор двухлетней давности (ах, лучше бы не было ни разговора, ни собеседника; некоторые так разрушают тебя, что от этого не можешь полностью оправиться всю жизнь); и общее чувство нестабильности мира, в котором из-под ног ушло столько — что, в принципе, уйти может абсолютно что угодно, даже святая вера в предназначение.

23 декабря 2023

 

КОНТЕКСТУАЛЬНОСТЬ КАК ЛОХОВСТВО

Случайно узнал, что на «Полёте разборов» весной в зуме один поэт «впустил» вместо себя на обсуждение другого человека — болел, решил разыграть или что-то такое. Однокурсник прочитал за него подборку (стихи были разбираемого поэта, но теперь и в этом полной уверенности нет; ведь теоретически возможен розыгрыш и с подменой текстов). Кстати говоря, коллега прочитал с потрясающей дикцией, которая меня как-то дополнительно убедила в подлинности стихов. С разбираемым поэтом я разговаривал пару раз в жизни; на обсуждении удивился, как сильно у него изменился голос, но оказался доверчив. Ну а насчёт отсутствия видео мы с соведущим предположили, что он, может, «сидел без майки» (жарко же…). Я даже сопоставил этот голос со стихами разбираемого, сильными, надо сказать, — и под этим влиянием начал как-то иначе глядеть на него, на его юродивую безуминку. Теперь же нахожу объяснения и тому, что поэт отказался разговаривать с зум-аудиторией о «своих» стихах, — «всё, что вы скажете о них, будет верным, я со всем соглашусь».

Вообще, тяга к контекстуализации в нас, критиках, безмерна — и порой граничит с настоящим лоховством. Непривычное мы легко встраиваем в контекст литературы, обстоятельств, идём от «странно» к «закономерно», привыкли всё объяснять, — и, по сути, этой способности к объяснению нет границ. В то же время и лагерный принцип «никому не верь» остаётся исследовательски неизменным.

Есть история, как вдова андеграундного поэта прислала его исследователям его архив, найденный где-то дома. Большинство стихотворений принадлежали тому поэту, но одно оказалось чужим, переписанным им, из самиздата, который он собирал. Стихотворение известно части литературной публики — оно принадлежит ныне живущему почтенному поэту. Оно в той подборке было выдающимся и вполне смотрелось как лучшее в ней; но, возможно, другие стихотворения, принадлежавшие поэту, были не столь ровны по стилю, чтобы можно было заметить подмену. Но, так или иначе, оно вошло в подборку органично — и как факт удивления не вызвало. Однако интереснее всего то, что литературовед, написавший об этой подборке, легко и органично встроил чужое стихотворение в контекст подборки, нашёл ему объяснения в системе внутренних связей поэзии своего героя, — и никого это не удивило. Пока не обнаружилась подмена (это могло никогда и не стать известным, но подборку прочитал внимательный исследователь андеграундной поэзии, который различил «не то» стихотворение с одной ноты).

Сам же поэт, которому составители подборки, извиняясь, сообщили о подмене, оказался добр и адекватен — и ещё и сказал о распространённости таких случаев, в т.ч. с собранием сочинений Бродского. А внимательный андерграундный исследователь уже не с нами — и унёс ту историю с собой в могилу.

31 октября 2023

 

КУДА СОСЕД ЗАПРОПАСТИЛСЯ?

Написал странное мистическое стихотворение в комнате умершего соседа — о нём же — в большом съёмном доме, в комнате его, куда меня переселили после его смерти (но умер он не там); большую комнату, где я жил с 2018 года, заперли, так как в ней теперь проводятся мастер-классы. В той мне тоже хорошо, менее просторно, простор расхолаживает внутренние пространства, умеренная теснота скорее создаёт необходимость возделывания какой-то почвы. Сосед приходил на несколько часов по будням крутить пластинки, арендовал помещение, как и я; мне скорее мешал (у Дозморова было стихотворение на эту тему о мешавшем соседе: «Куда сосед запропастился / И почему тех звуков нет?»). Пришлось в одном недавнем разговоре добавлять смехоциничное «мне мешал, но умер он не поэтому» ввиду неизбежно возникающих ассоциаций. Сосед был большой, брутальный, под 50, я ничего о нём не знал; я, вероятно, производил впечатление хлипкого интеллигента и блажного интроверта, выныривающего на время из своей странной комнаты. Я выходил на общую кухню, потом вновь возвращался в блажную странность. Иногда он раздражался, когда на первом этаже на кухне я слишком забивал холодильник продуктами; во время первого знакомства я вышел и раздражённо попросил делать пластинки потише, с тех пор он иногда вежливо спрашивал, не громко ли (я оценил такую вежливость), потом перестал. Максимум здоровались, его ритуальное «как дела?», моё нелепое и угрюмое «нормально». В его комнате теперь всегда слишком жужжит бабочка или муха, есть смутная ассоциация с его присутствием. Вообще с трудом понимаю, почему возник его образ, не слишком важный мне при его жизни. Я радовался, когда он уходил, — в 22 часа за ним сначала закрывалась на оба замка дверь в комнату, потом — о, счастье! — дверь в дом; он уходил — куда? — казалось, что в семью, в надёжность. Я оставался. Один раз постучались в мою комнату и спросили Сашу. Без него я находился в гармонии с собой в этом доме — делал то, что и всегда в нём, читал и творил. Вздыхая от блаженного одиночества, ощущая весь дом своим телом, чувствуя его — дома — скрипящую вечерне-ночную принадлежность себе.

29 сентября 2023

 

РЕПЕТИЦИЯ НЕБЫТИЯ

Думается, каждое лишение съёмной квартиры, в которой ты успел написать множество хороших стихов и которую успел полюбить; каждый переворот, связанный с лишением человека, без которого не представлял своей жизни, — есть медленная подготовка тебя судьбой к чему-то неизбежному вроде небытия. Мудрое, поэтапное подстилание соломки за тебя; шлифовка тебя смертью, чтобы ты мог обходиться без того, что казалось необходимым, — и чувствовать, что мир не рухнул. В этом всегда чувствуется что-то большее, чем просто вывод тебя из инерции или пресловутое сбрасывание кожи (как будто и без этих макропотрясений мало микроперемен в судьбе, способствующих таким выводам и сбрасываниям; а на 2023-й их в моей жизни пришлось столько, что впору сказать словами Слуцкого: «Господи, больше не нужно, / Господи, хватит с меня. / Хлопотно и недужно / День ото дня. / Если Ты предупреждаешь — я уже предупреждён. / Если Ты угрожаешь — / Я испугался уже»).

И всё же каждое такое потрясение, не убивающее тебя, не просто делает сильнее (с этим бы я как раз поспорил: какая-то часть твоей души отмирает, и укрепляется общее чувство нестабильности мира, того, что в принципе из-под ног может уйти абсолютно любая его часть. Так и ходишь, готовя себя к тому, что абсолютно ничто не вечно. Конкретизируя это чувство до размеров вон того леса или вон той квартиры. Так и слышишь голос судьбы, говорящий, что это ещё цветочки, — но цветочки, необходимые для большого поля. Но это ощущение невечности абсолютно всего если и плодотворно, то в гомеопатических дозах, — глобальной личной катастрофы 2017 года мне хватило настолько, что до сих пор она вполне питает и меня, и стихи — разрушая при этом, что абсолютно не противоречит. Разрушая и вновь созидая. Ответвления от неё прорастают в моей душе, и не видно им предела. И какие-то другие потрясения по отношению к ней — некоторый избыток, оберегающий, возможно, от внутреннего застоя, но хочется крикнуть: хватит, хватит уже этого своеобразного оберегания через насилие).

В этом есть заглядывание в чёрную дыру небытия; ощупывание его краёв, движение вдоль кромки воды с малым — да, всё ещё малым — ощупыванием её температуры. Репетиция, осваивание его, небытия, территории — с тем, чтобы потом быть утянутым в его воронку было не так боязно.

Впрочем, ситуативной горечи (которая не оправдывается никакими побочными эффектами вроде прощупывания этого небытия или стихов как его неизбежного следствия), боли, ощущения, что вот эта часть мира, которая могла бы с успехом продолжаться и плодоносить, навсегда и безвозвратно стала историей, — всё это не отменяет.

19 декабря 2023

 

КОГДА ПРИШЛИ ЗА МНОЙ

Как-то впервые осознал (читая замечательную книгу Станислава Айдиняна об Анастасии Цветаевой, Горьком и Пастернаке), что история с «Доктором Живаго» разворачивалась по следам трагедии Пастернака — с арестом горячо любимой Ольги Ивинской (прообраз Лары), её жестокими пытками, убийством их общего ребёнка. И некоторое безумие в противостоянии соввласти, и «первый советский самиздат» (как пишет Чупринин о «Докторе Живаго»), и вся внешняя нелогичность этой истории с романом, так похожая на вызов Мандельштама тирану, — так далёкие вроде бы от часто конформного и оберегающего себя Пастернака, — обретают какую-то диковатую связность и логику отчаяния.

«Когда они пришли за мной, молчать уже было некому…» и так далее. Весь конформизм, все уступки в обществе удушающего тоталитаризма возможны до определённой степени. В какой-то момент наступают отчаяние и вызов — сознательные ли, неосознанные, но по-иному уже невозможные. Начинаются дерзость и сознательное движение к гибели (ибо два шага назад — это уже за пределами границ совести). У поэта — часто далёкие от всегда связной и понятной логики конформизма.

И к историям сегодняшнего дня это, увы, тоже относится.

22 декабря 2023

 

НЕМОДНАЯ ПРАВДА ЛЬВА РУБИНШТЕЙНА

Надо написать что-то осмысленное-хорошее о Льве Семёновиче Рубинштейне, мыслями о котором мы живём последние дни. Сделаю, пожалуй, чуть дополненный микс из того, что писал о нём в разные годы (только интервью с ЛР для разных изданий получилось шесть: две — «Учительская газета», две — «Формаслов», одна — «Textura», одна — «журнал на коленке»). Последняя наша беседа (совместная с ещё двумя коллегами) состоялась этим летом на Чистых прудах, мы проговорили где-то четыре часа. На прощание я проводил Льва Семёновича прямо до Марьиной Рощи (это две станции от моей), пожелал быть осторожнее; кто бы знал, что эти слова обретут так скоро столь трагический смысл. И теперь эту станцию невозможно проезжать без воспоминания о случившемся, она стала местом немыслимой трагедии, не укладывающейся в голове, не имеющей логических или метафизических объяснений.

Интерес к творчеству Льва Семёновича для меня начался сравнительно недавно, и начался с эссеистики, когда в 2018-м вышла его книга «Что слышно». В ответ на мои восторженные впечатления о книге — избранном из нескольких эссеистических сборников разных лет,  — несколько доброжелательных коллег с удивлением закатили глаза: «Тебе нравится Рубинштейн? Никогда бы не подумал!» (имея в виду поэта, а не эссеиста). Это не о том, что Рубинштейн якобы плох; это о моей, видимо, репутации ретрограда в их глазах — которому никак не могут быть близки рубинштейновские «карточки». Но и о легитимности Рубинштейна в первую очередь в качестве поэта, что позволяет затронуть, в свою очередь, проблему соотношения двух видов письма в его творческой практике.

С тех пор я лучше стал понимать и «карточки», и концептуализм вообще, и в совокупности с его эссеистикой они обрели для меня свойство целостной системы под названием «Лев Рубинштейн».

Что общего между его стихами и эссеистикой? Пожалуй, принципиальная незаконченность: как перформативный жест оказывается открытой системой, разворачивающейся в восприятии читателя в нескольких направлениях, так и эссе избегает пафоса завершённости и дидактики учительства — несмотря на предельную внятность авторской позиции.

По-зощенковски тонко вкрапляя бытовые эпизоды в эссеистику — и вуалируя при этом элемент автобиографичности (истории эти почти всегда написаны не от первого лица, а происходят со знакомыми, друзьями, родственниками автора), Рубинштейн создает вокруг «семантического облака смыслов» применительно к заявленной теме атмосферу зоркого наблюдателя, — и в этом можно увидеть перекличку с заветом близкого эстетически и поколенчески Сергея Гандлевского: «Это всё дорогостоящие мелочи мира, в котором мы почему-то очутились на время в первый и в последний раз. Стыдно быть глухим на ухо и подслеповатым». Смеёшься по мере чтения его текстов постоянно, ведь более всего эссеист далёк от интеллектуальной угрюмости — даже при разговоре на серьёзные темы.

Есть что-то и более сущностно важное, чем (значимые) смех или зоркость, в том настроении, которое дарят его работы. Сам автор в одном из эссе говорит об «энергии сопротивления» — цензуре, самоцензуре, общим местам — как о «продолжении жизнедеятельности», и в этом видится не просто концептуалистский жест, а настоящий гуманистический выбор. Высказывания такого человека, как Рубинштейн, — который со всей присущей ему энергией сопротивления ратует за осмысленный выбор: и языковой, и — больше — личностный, — и не боится провозглашать «немодную» правду о своём времени, — сегодня невольно внушают энергию другого рода. Я бы назвал её «энергией спокойствия» — именно она передаётся читателю со страниц его книг вопреки тревожным констатациям и прогнозам. Здравый смысл, явный в каждом рубинштейновском предложении, в каждой букве, — тому порука. Пусть даже этому спокойствию и здравомыслию сегодня противоречит всё вокруг.

12 января 2023

 

В ПОЛЕЗНОЙ ТЕНИ ТАВРОВА

(Написано в день кончины Андрея Михайловича)

Существование Андрея Михайловича Таврова для меня было тем, что освещает не только литпроцесс, но и мир вокруг. Невозможно сейчас найти подходящие слова, да и любых слов будет мало. Его поэзия была совсем мне непонятна, поэтому не написал о ней ни строки (написал на самом деле, но что-то давнее и сомнительное). Когда-то на семинаре Евгении Вежлян услышал о его стихах как о непонятных ей, но истинных, по её мнению, — мол, «когда читаю стихи А. Т., на меня набрасывают плотную сеть из философских отсылок, но это же не значит, что это плохо». И эта мысль мне, юному, оказалась важна, она помогла впервые зафиксировать зазор между отстранённым пониманием подлинности и собственным «нра/не нра». Прочитав его стихи, скорее согласился с ней. Потом я прочитал его «Письма о поэзии», купленные в литинститутской лавке, и пропал, ничего равного его книгам о поэзии не читал ни тогда, ни кроме. Его отзывы на «Полёте разборов» были отзывами человека, познавшего истину и авторитарно повествующего о ней, — многих эта видимая авторитарность отталкивала, но на самом деле была скорее убеждённостью, наверное. И я даже готов признать, что истиной. (Я помню, как зал на одном обсуждении зашевелился, как дружно внял ему после других критиков, почувствовав непонятную важность его слов, — это был момент хорошей такой синхронности). Меня эта истина однозначно притягивала, мне близко его понимание поэзии; я не дорастал до уровня понимания, поэтому не рецензировал, но постоянно перечитывал и рассылал всем его книги. Всем и сейчас горячо рекомендую их (критикам поэзии обязательно). Эти эссе уникальны тем, что это именно философия — не критика, а философия поэта, глубоко личная и базирующаяся притом на глубоком, серьёзном интеллектуальном бэкграунде; невероятное и редкое сочетание. Он не боялся возвещать то, что однозначно столь многими будет не принято. Когда-то — когда его упрекнули, что опубликовался «не в том» месте, — он сказал, что будет писать эту истину везде, хоть на заборе. И эти слова тоже оказались для меня важными.

А ещё я ни разу не послал ему свои стихи (но всегда мечтал об этом; мне кажется, что его отзыв бы сильно простимулировал меня и повернул мысли, а может и поэтику, в нужном направлении). Стеснялся разочароваться — вдруг столкнусь с непониманием и это окажет неправильное влияние на моё восприятие его как на кумира (да, я против известного завета о несотворении)? Есть люди, с которыми «тьмы низких истин дороже нас возвышающий обман», то есть не хочется делать того, что, возможно, разочарует. Так веду себя обычно с самыми любимыми людьми. Стеснялся ещё «коррупции» в собственной голове — ну, после регулярных редакторских просьб (участие в опросах, в том же «Полёте», ну как после этого посылать ещё свои стихи. Теперь этот шанс навсегда упущен, гештальт остался незакрытым). Вот и я был в тени — но в полезной тени, редакторской и культуртрегерской, отчего, думаю, вызывал у него иногда чувство некоторой назойливости и даже ситуативного раздражения. Но умножать его присутствие в пространстве и времени считал и считаю необходимым.

Как жаль, что это длится теперь без его физического присутствия.

Я думаю, ему ещё будут посвящены большие труды, сборники, а хорошо бы — и премия его имени.

22 сентября 2023

 

НЕХОДОВОЕ ЗЛАТО: О ТАТЬЯНЕ БЕК

Сколько ни читаю историю смерти Татьяны Бек (пусть и знакомую по чужим воспоминаниям, «нас там не стояло»), всегда она ужасает и потрясает, хочется повернуть время назад, быть там, в январе 2005-го, спасти её от одиночества и гибели. Мне кажется, вообще самое важное в жизни — встретить и обнять за плечи человека, находящегося в состоянии самоубийства, сказать: «Старик, всё хорошо», придумать какие-то слова, в которых он нуждается. Но обычно некому. Хотелось бы, чтобы и меня спасли от такого же состояния (до сих пор удавалось выбираться, но это никогда не гарантировано). Есть грустная справедливость в том, чтобы выбираться самому, дополнительно ощутить одиночество жизни, дополнительно — собственные силы. Выйти с пониманием, что не рухнул мир, что можешь больше, что ситуация столь безвыходна, что остаётся просто проглотить и жить (грустным и изменившимся на несколько иллюзий). Что травля — всего лишь травля, которая смоется временем. Есть безвозвратная несправедливость, когда — часто — не удаётся.

Вообще, от Татьяны Бек у меня странное физическое ощущение, что или я ей, или она мной были в прошлой жизни. Что я, никогда не знавший её лично, ношу в себе какое-то её альтер-эго. Кажется, что и бессребренничество её, и — трудолюбие, и — щедрость к знакомым и незнакомым, и — одиночество, и литературоцентризм как восполняющее средство убежать от чего-то, — моё. И — слепая наивность в очаровании теми, кто потом… сколько же было этих «потом». И что умрём одинаково.

В стихотворении, посвящённом Людмиле Вязмитиновой при её жизни, я написал: «Что мнится: кончится как бек — неходовое злато, / Культура в старческих руках в растерянность родне». «Бек», написанное со строчной буквы, выступает здесь расширенной метафорой смерти от «несовпаденья с миром», как написала сама Татьяна Александровна. Я написал это как раз после истерического звонка Вязмитиновой, вызванного травмой литературного одиночества; в её голосе мне почудилось самоубийственное бековское состояние. Само стихотворение родилось в своеобразное утешение ей. Оно не утешило: все мои бесплодные попытки вытащить её и тогда, и после были лишь словами, падающими в вату.

Как-то наш литинститутский руководитель, ранее учившийся у Бек, назвал её нашей «литературной бабкой». Но люблю её стихи и чувствую её совсем вне зависимости от этого. Со всем пониманием некоторой идеализации образа того, кого не знал лично, — и пониманием, что, будучи «обработанным» столкновением в быту, этот образ был бы наверняка иным.

Что мне кажется несомненным — Татьяна Александровна была строгим критиком, могла незло, но весьма жёстко приложить в печати, говорила правду — и пострадала за выговоренную правду («Как я буду глядеть в глаза своим студентам, если не напишу?» — приводит её слова один из мемуаристов в посмертно изданной книге «Она и о ней», которую перечитываю сейчас. И эти слова отзываются во мне болезненно). Но время (начало 2000-х) всё же, думается, располагало к этому больше, чем сегодняшнее. Так себе, конечно, «оправдание» для нас, ведь прошлое всегда кажется лучше — и всё же отрицательная критика вызывала какой-то резонанс, на что-то влияла, не отзывалась лишь вонью в соцсетях, которых не было, и дополнительным пиаром как «жертвы» того, о ком пишешь. И, естественно, это время не знало сегодняшней цензуры в печати.

А мы — «не гневом, ни порицаньем давно уж мы не бряцаем: здороваемся с подлецами, раскланиваемся с полицаем» (Галич). Умолчание как норма дошло до такого предела, что, честно говоря, стыдно перед её памятью, когда читаешь все эти мемуары.

И оттого вдвойне интересно, приняла бы Татьяна Александровна эти времена, как чувствовала бы себя в них с этим правдолюбием и ощущением литературы как общности. В мемуаре Наталии Черных о Вязмитиновой есть горькая фраза: «Людмилу в нынешних литературных реалиях я не представляю». И здесь я чувствую что-то похожее. Но мысль эта — а как бы она повела себя ныне? — не гуманистична, ибо опасно граничит с вытесненными злорадством и самооправданием, от которых, вообще-то говоря, надо бы спасаться в сторону честности. Заслоняться же от них некоторой иллюзией — единственный способ не сойти с ума от реальности.

28 ноября 2023

 

ЛОШАДЬ ЛИТПРОЦЕССА

Устыдился, перевоспитывая в переписке поэта-нарцисса-эгоцентрика, пытаясь слепить из него себя — ломовую лошадь литпроцесса. Видя в нём своё неприятное прошлое эго. Борясь с этим эго.

Поэт-нарцисс-эгоцентрик, делая всё для себя, сосредоточен на собственном творчестве, пестует лишь его, и этим его эгоцентризм (достаточно невинный) сполна оправдывается. Если тут вообще речь может идти о каких-то вине и оправдании. Он станет крупным поэтом, уже становится, и социально продвинется далеко. А ломовая лошадь литпроцесса «не может вымыть тарелки без достоевщины» (Пастернак о Цветаевой); лошадь, моющая тарелки, — вполне пародийный образ, растущий из вывихнутой стилистики, но отражающий вывихнутый мир. Лошадь подвержена самообману и прячет от себя тот же эгоцентризм, утопая в достоевских подпольных метаниях. Позиция нарцисса-эгоцентрика же проста, как пряник, и дуболомна, будучи лишена ненужной вывихнутости. Не пряча от себя никакую фрейдовскую изнанку происходящего.

Ей-Богу, слова Д. В. (нет, не Воденникова) «Боря, Вы слишком думаете, что все — это Вы», вечно актуальны. (В процессе перевоспитания других, конечно, и попыток слепить из них собственного лепилу). Но иногда, будучи правильно вывихнутыми, в сторону «депрессивного реализма», — эти попытки помогают поглядеть на себя более адекватно, чем без них.

26 сентября 2023

 

ПРИЧУДЫ ГЕНИАЛЬНОСТИ

Неотвязно думаю о биографии Толстого — и о перемене собственных ощущений от неё. Году в 2019-м, когда читал её в интерпретации Басинского, в сознании было чёткое разделение «художник/непонимающие обыватели». Потребность возвращаться к Толстому и его биографии возникает вновь и вновь, но сейчас скорее возникает некоторое раздражение — взбалмошностью, оторванными от жизни «духовными поисками», вообще тяжёлыми причудами гениальности. На этом фоне усиливается сочувствие тем, кто страдал от этих проявлений.

Думаю, вообще моё раздражение тяжёлыми причудами гениальности — один из главных личных итогов уходящего года. От меня ушло некое представление о художнике, которому «позволено» (в большей степени в связи с причудами других, чем со своими); я слишком столкнулся с ними — и они для меня уже не романтические красивости, а разрушающая реальность, от которой хочется отодвинуться. От пушкинского «врёте; мал и мерзок не так, как вы, — иначе» окончательно не отказываюсь, но существенно дистанцируюсь. В каком-то смысле я сейчас по внутреннему credo Софья Андреевна — смиренная переписчица рукописей, отдающая себя во имя литературы, убирающая в тень, — а не взбалмошный граф. Хотелось бы прийти к какому-то балансу между этим смирением, не приводящим к уходу в тень моей поэтической идентичности, — и мироощущением художника, не ведущим к тяжёлым причудам, — но это фактически недостижимо.

…Впрочем, конечно, «мой» герой — и барин Нехлюдов из моего любимого рассказа Толстого «Утро помещика» (оторванный от жизни романтичный барин, неуклюже пытающийся помочь крестьянам, вмешивающийся в их жизнь; желающий как лучше со всем сопутствующим «как всегда». Как известно, этого барина Толстой писал с себя, уйдя затем в самоповтор в «Анне Карениной» — в образе Константина Левина, очень похожего на Нехлюдова). Новая книга Басинского называется «Подлинная история Константина Левина», но вполне можно было бы назвать «Левин в тени Льва» (предыдущая называлась «Лев в тени Льва»). В таком названии возникла бы игра аллитераций как проекция писателя на своё альтер-эго.

Нынешнее же самоощущение моё — следствие движения в сторону большего прагматизма и цепляния за бытовую основу жизни. Удачных скорее как стремление; а вот как воплощение — с весьма переменным успехом.

31 декабря 2023

 

МАРИНИНА И ВОЗВЫШАЮЩИЙ ЭКЗОТИЗМ

Майя Кучерская вывесила у себя на странице анонс встречи Александры Марининой со студентами Creative Writing School. Вчера мне снова попался на глаза этот пост — и, поскольку люблю Маринину, не мог не перечитать комменты. В них, кажется, не было снобистского негатива, которого стоит ожидать от аудитории Кучерской; один только филолог Олег Лекманов отпустил многозначительное «ой». Но в этом «ой» было на самом деле много всего — мол, приглашаете низового писателя; мол, пресмыкаетесь перед массовой культурой; мол, на афише экзот, кажущийся «неприличным» зверем в наших «координатах высокой культуры». Всего этого Лекманов не сказал, но, разумеется, подразумевал.

Меж тем, Кучерская в ответ чуть иронично спросила Лекманова — «филолог исследует всё?», и эта короткая реплика тоже была многозначительной; в ней было своеобразное самооправдание за приглашение, подчёркивание роли Марининой именно как «массового» объекта исследования — мол, «я всё про неё понимаю, но это нужно знать, это наша реальность».

В комментариях отразилась и другая крайность, свойственная интеллектуалам: некоторая гордость за знание «низовой» территории культуры, форсированное подчёркивание отсутствия снобизма в этом отношении, — в чём есть и возвышающий экзотизм, который чувствует и автор такого комментария (интеллектуал), и адресат комментария. Бывают территории, когда принижение себя парадоксальным образом себя же возвышает, когда эти понятия не оксюморонны. Некое чуть взбалмошное игнорирование иерархических границ, желание спуститься на уровень «читателя» и побыть им. Известная переводчица «высокой» прозы со знанием дела посоветовала читательнице (спросившей, что почитать у Марининой) ранние романы (и ошиблась в суждении, так как они у неё не лучшие). Я в ответ порекомендовал той же читательнице горячо любимую мной «не-раннюю» семейную сагу; переводчица несколько раздражённо поспорила со мной, увидев в этом непризнание её, переводчицы, авторитета. Интересно понять, что руководило нами. В моём случае это как раз было глубокое знание творчества Марининой и любовь к ней, но вместе с тем и некоторое преувеличение, так как есть книги, которые ложатся на твой личный биографический сюжет, их уже не можешь и не хочешь воспринимать объективно. Думаю, что в комментарии переводчицы, которая посоветовала именно ранние романы (самые слабые), было как раз капризное интеллигентское форсирование отсутствия снобизма. (Примерно так же я начинаю иногда рассказывать об аллюзиях на попсу, которые есть в моих стихах). Не думаю, что она их внимательно читала и тем более духовно проживала. При этом мне романы Марининой действительно многое принесли и перевернули моё сознание. Но личное понимание этого — одно; интонация при разговоре — несколько иное (в ней фактически никогда не можешь скрыть «возвышающего экзотизма»).

В то же время на глазах, конечно, произошло не просто смещение иерархических координат, но их неразличение, — мы с переводчицей спорили о массовой культуре вообще вне этого разделения. Я — именно по-читательски, исходя из личного сюжета, внутренне признавая свою необъективность и как бы сознательно не желая её учитывать. Переводчица — вне заданной исходной точки разговора (без чего диалог о литературе теряет смысл; с какой позиции ведётся диалог? С позиции контекста или простого читательского эскапизма? Они слишком различны. Совет, адресованный читательнице, требовал с наших двух сторон уточнения — по Гумилёву, «предложения с придаточным»). Но это смещение координат как будто задано афишей с её заложенным противоречием — приглашение массового писателя на встречу с обучающимися литературному мастерству, преподнесение его в качестве мастера слова (ироничное самооправдание Кучерской на самом деле характерно и исследовательски оправданно, но оно не снимает исходного противоречия). Лекманов же своим многозначительным «ой» пытался намекнуть на эту ситуацию противоречия, но получился всего лишь фырк снобизма — в отсутствие полноценной дискуссии и при неизбежной поверхностности соцсетевых комментов.

27 декабря 2023

 

МАРЬ ИВАННА КАК МЕТАФИЗИКА ДАННОСТИ

В известном анекдоте про Марь Иванну, которой диктор по радио советует не вы..ться и слушать свои «Валенки» вместо того, чтобы заказывать полонез Огинского, — вся мудрая метафизика данности. По сути, Марь Иванна в этом анекдоте выступает как некий символ взбалмошности, такое олицетворённое желание стать столбовой дворянкой, осаждённое рукой Бытия в виде Диктора (примерно как в «Сказке о рыбаке и рыбке»). Внеконтекстуальное желание, берущееся словно бы из ниоткуда, из капризного прорыва духа. По сути, очень схожее с поэзией, — вечный вопрос, делают ли подлинную поэзию именно литературоцентристы или дух веет где хочет и прорывается, и эти прорывы духа из ниоткуда как раз более подлинны, чем постоянная сосредоточенность, «функция», миссия, ощущение себя в границах.

«Стой где вкопан», сказано в стихотворении Макса Батурина. Блок говорил, что есть вещи, которые поэту знать не обязательно. Хорошо, конечно, всю жизнь пробовать новое. Но не менее важно найти некую золотую середину между собственным желанием новизны — и тем, чтобы, не завязнув в инерции, всю жизнь открывать новое в знакомом (как в тех же «Валенках»), постоянно и невоспроизводимо обновлять территорию знаемого (на самом деле — только иллюзорно, обманчиво знаемого). Как во время далёкой ночной прогулки с другом — видишь улицу, соседнюю с твоей и овеянную с детства мистическим ореолом; внезапно — впервые — видишь её пересечённой с его улицей (до этого и не подозревал о пересечении этих районов — и что улица, которую ты всегда наблюдал с конца, начинается именно здесь), — пустынную, всю в огнях. Но она началась именно здесь, в этой знакомо-незнакомой точке пересечения, — и началась для тебя другой, внове.

Впрочем, эта недостижимость нового как «полноценно нового», а не трансформации знаемого, — конечно, всегда имеет контекстуальную привязку. Которая уже потом, в силу неотменимых обстоятельств получает внутреннюю многословную оправданность. И об этом нельзя забывать.

27 декабря 2023

 

ТАРЕЛКИ С ДОСТОЕВЩИНОЙ

Пытаюсь найти соотношение между силой привычки — и преодолением инерции существования. Сила привычки, усугублённая патологическим неверием в себя, тянет в зону комфорта. Преодоление же тянет в тот пугающий дискомфорт, который может обернуться только иллюзией комфорта, тем утешающим обманом, что дороже тьмы низких истин. В итоге — всё та же сила привычки, где собственное нежелание что-то менять не отличишь от внутреннего насилия над собой — коварного, врастающего в тебя, опутывающего цепями красивого самообмана.

Корректор вчера на работе вновь говорила, что «вам нужно что-то другое», что здесь я не раскрываюсь: «вам нужна аудитория, у вас такой хорошо поставленный голос». То, что я всегда ощущал как свои недостатки, — преодолеваемые однако, до такой степени, что это преодоление вырождается во что-то другое (но способно ли стать органикой?), — второй день хвалят наперебой.

Всё это к чему? Мудрая и таинственная жизнь, полная умолчаний и недоговорённостей, из своих метафизических задач отнимающая что-то, отчётливо тянет в новизну неизвестности. Сопротивление же — сила инерции, граничащая с природным постоянством, — не даёт взрастить то, что, возможно, хорошо проросло бы, если бы оказалось отринуто прежнее. (Но и память о том, как обманчива такая отринутость и как смирение и привычка оборачивались этим обманом, жива). Сколько возможностей оказалось убито благодаря этой привычке («а сколько проросло?» — забивает эти мысли внутренний голос и рисует эти возможности; не лги себе, Боря, не лги).

Но жизнь, хочется горько поиронизировать, справляется с этим разрушением и переводом на другие рельсы за меня. К счастью или к сожалению, которые вновь пограничны в зоне коварного смирения.

О мой иронический человек, тарелки не умеющий вымыть без достоевщины.

27 октября 2023

 

МОИ СВЕТЛЫЕ СТРАННОСТИ

Снова скопировал в безынтернетный ноутбук письма подруги, которая чуть ли не ежедневно закидывает меня перепиской, а я не успеваю отвечать в потоке дел. Выбрал день, отрешившись от соцсетей и написав страниц 50 (больше из чувства внутренней обязательности, чем искреннего желания). Не ответить хоть через месяц-полтора — в этом есть стыдная уступка обстоятельствам, собственной жизни, ведь было время, когда я успевал всё на свете. Но и тогда гиперобязательность была болезненной — и идёт она откуда-то из детства, из лакинского мальчика, который воодушевлённо собрал для всех «праздник на лужайке», дети же забили на приглашение и убежали играть в футбол (и сейчас этот случай — «тебе, Боря, всегда нужнее всех» — отзывается памятью о собственном идиотизме, особенно в моменты провальных культуртрегерских акций или острого понимания, что человек уже забыл про свой интерес, растёр и выплюнул, но ты не можешь забыть про своё обещание).

В моей гиперобязательности по отношению к корреспонденции есть какой-то принцип внутренней гигиены — ну, примерно как чистота квартиры (притом что убираться я не умею и когда живу один, квартиру оставляю, как правило, не слишком чистой. Так что включается некий компенсаторный механизм, сводящийся к цветаевскому «пусть в жизни сорно — в тетради чисто»). В то же время в этой «чистоте» есть что-то невротическое, напоминающее Блока, про которого Чуковский писал, что ему был свойствен немецкий педантизм в стремлении отвечать на все письма и какой-то порядок мертвеца в делах. Жизнь, конечно же, выкидывает забавные штуки — и когда (редко, но всё же) перфекционист косячит сам от переизбытка дел и зарабатывает в чужих глазах репутацию долб..ба, это опыт комичный, поучительный и болезненный. Как щелчок по носу, ибо ругаешь за про..болизм всех на свете.

В чужих странностях иногда видишь парадоксальное отражение собственных. Коллега (не страдающий изъянами внешности, но загоняющийся на этой почве) потребовал убрать вполне приличную его фотографию из материала, другие фото на замену не подошли, пришлось оставлять «зияние» в материале (тогда как все остальные упоминаемые — с фотографиями). Когда я посетовал на это странное зияние, коллега, кажется, был удовлетворён, так как увидел в этом собственную странность и непохожесть на фоне остальных. Я повздыхал — но подумал, что жить 19 дней без интернета и смартфона, копировать перед этим письма на флешку и отвечать на них вне соцсетей (иногда приходя в копицентр ответить на письма в собственной почте и пугая этим сотрудников) — в этом есть странность не меньшая. В такой странности есть акт духовной аскезы, но и некоторое сладко чешущее душу ощущение своего одиночества в мире. Часто это одиночество проистекает из объективного положения дел — и трансформируется в индивидуальный невротизм, нередко плодотворный для мира; обращаемый, скажем, не в алкоголизм, а в «светлую» странность, зачастую трудоголического свойства.

23 декабря 2023

 

СИГНАЛИЗАЦИЯ КАК НЕРАВНОДУШИЕ

Сегодня сижу в доме в Вологде, комната окнами в сад. Приехал уединения ради; в садике идёт концерт — несколько раздражает, но не каждый день такое случается; включаю радио (всегда чувствуется в этом «наш ответ») и занимаюсь расшифровкой в это время, пишу письма.

Читаю великолепные книги Чупринина про Оттепель (просто необходимые уроки прошлого с очевидной-неочевидной проекцией на настоящее); «Фабрику прозы» Драгунского (неожиданно втянулся, неглубокий, но обаятельный мыслитель, есть потребность сверять каждую его мысль со своей); статьи Бенедикта Сарнова (который у Чупринина в энциклопедии выведен анекдотчиком, но его психология творчества нешуточно будит самосознание). Вообще, выходные прошли сверхосмысленно — составил вопросы для двух интервью, отредактировал своё большое интервью о «Полёте разборов» и литучёбе в двух частях (такое устное и разговорное, что просто кайф); написал текст про метареализм для опроса одного журнала (неожиданно самому понравилось, что написал); составил подборку Даниила Артёменко для «Прочтения» — маленькая редакторская победа — и даже родил предисловие к этим стихам, которое долго не давалось (из-за сложности с вёрсткой, из-за сложности стихов, из-за неясной судьбы «Прочтения» после отпуска — но вот написали, что вроде выходят и «”Опыты” присылай, конечно»). Взял с собой именно безынтернетный ноутбук и не взял совсем никаких видео. Есть чувство какой-то необходимости убыстрения. Деятельная депрессия? «вопрекизм» по отношению обстоятельствам, побуждающим к апатии? Ложная проекция на прошлогодний апокалипсис, который не обязательно повторится (то есть повторится, конечно, но по-другому и не обязательно в это время)?

Вчера вечером вышел в этот сад впервые за долгие годы житья здесь, посидел на вечернем воздухе. Впервые увидел снизу свою комнату с задёрнутыми шторами (задёргиваю их как раз в раздражении, чтобы «спастись» от этих концертов в саду, немного дистанцироваться от них. И всё время казалось, что внизу видят это шевеление штор и посмеиваются, ну прямо подпольный человек). Оказалось, комната находится довольно высоко — а на фоне громких звуков чьё-то присутствие в этой комнате тем более не ощущается, и на шторы явно всем пофиг. Подумалось, что в этом взгляде из низины есть что-то от человека, смотрящего снизу на Бога, а тот раздражённо задёргивает шторы от человечества. В некотором бессилии от его, человечества, суеты.

…и почти сразу же заорала сигнализация, словно потревожил тайные силы дома. Пришлось ночью звонить хозяйке в полном ощущении, что такая нелепость может случиться только со мной. Довольно быстро, кстати, привык к ней и понял, что смогу в принципе жить с этими звуками. Параллель с воздушной тревогой самоочевидна и цинична, но не может не возникнуть.

…а с чем из случившегося со мной хотя бы за последний месяц не могу жить, где пределы человеческой адаптивности, — вечный и безответный вопрос. И сигнализация — не худшее из этого. Она, по крайней мере, к твоему существованию небезразлична и о чём-то повествует.

20 сентября 2023

 

МЕЖДУ ЗОЩЕНКО И АХМАТОВОЙ

Часто вспоминаю актуальный для наших дней знаменитый эпизод встречи Ахматовой и Зощенко с английскими студентами. (Кто не помнит, перечитайте, сейчас пересказывать лень — к тому же этот эпизод хрестоматийный, он многократно воспроизведён — и проанализирована разница между поведением первой и второго).

Что, собственно, хочется сказать в этом смысле в контексте себя?

Что моей органике соответствует скорее поведение Зощенко — прямолинейное, взрывное, темпераментное, доказующее. Не имеющее в виду прицел на будущее, а «про сейчас». Недальновидное.

Но в наши дни всё чаще приходится отвечать как Ахматова. С хладнокровием, пониманием ситуации, разумной опасливостью — и заделом именно на перспективу.

К этой теме возвращается в своей книге эссе («От Библии до пандемии») Михаил Эпштейн, анализируя её уже на примере солженицынского «Архипелагa» и вводя категорию «отсроченного мужества». В начале своего «Архипелага» Солженицын, как известно, пишет о том, как его вели по Москве арестованного — и как он был обуян тягой крикнуть свою правду нескольким людям, которые бы его услышали. Но — он ждал момента, когда его правду услышат миллионы (и этот час настал для него; для кого-то, естественно, не настал, и мужество так и осталось «отсроченным»). Да, конечно, этого мига можно и не дождаться — и вечным «отсрочивание» мужества быть не может, и об этом пишет Эпштейн. Однако такая категория сейчас мне близка — при всех своих нюансах.

Какой-то попытки найти золотую середину между Зощенко и Ахматовой я, наверное, не вижу. Ахматовское поведение больше — про безопасность себя и сына, зощенковское — про отстаивание собственной чести (а солженицынское — о праве на безрассудный риск, ибо там сильнее были ограничены права и свободы, маловероятен был выбор). Помним, как трагически продолжалась судьба Зощенко после этого знаменитого эпизода. И всё же зощенковское прорывается во мне, не может не прорваться, — сбивая тарелки с полок. Будучи неконтролируемой реакцией на агрессию и очернения. Должно прорываться — как противостояние опасливому хладнокровию.

Тогда, когда речь только о твоей личной судьбе, а не о судьбе дела и проекта. В этой позиции — губи, мол, себя на здоровье, а других, кто от тебя зависит, нет, —  причудливым образом сочетаются рациональность, своеобразный гуманизм и — жестокая необращённость к человеку, преобладание интересов дела. (А для тех людей, которые мало разделяют эти судьбы, свою личную и дела, всё, пожалуй, сложнее. И тут они губят и себя, подобно Зощенко, и — уже вне контекста этой истории — Большие Дела).

Правда, самое большое счастье  — быть легкомысленным цуциком и вовсе не задумываться об этом.

Но не получается.

Да и, наверное, не хотелось бы, чтобы получалось.

24 октября 2023

 

ДОРОГУ АВТОБУСУ

Как же быстро фраза Шкловского «Когда мы уступаем дорогу автобусу, мы делаем это не из вежливости» стала удобным оправданием обычных конформизма, рабства и трусости — как всегда, прикрываемых соображениями безопасности и, конечно, всецело коррелирующих с ней.

23 декабря 2023

 

ТОСКА ПО ТОТАЛИТАРНОМУ МИФУ

Избыточное многословие в этом канале как способ забалтывания и внутренней компенсации — за неизбежные умолчания о том, что волнует помимо, а иногда и больше рассказываемого. Этот канал есть компенсация тоски по тоталитарному мифу — и жертвенная тяга к нему, неизживаемая ностальгия по СССР, в котором никогда не жил. И каждая буква здесь — об этом, даже если не об этом.

23 декабря 2023

 

Автор благодарит Матвея Цапко за помощь в составлении подборки.

Телеграм-канал Бориса Кутенкова: https://t.me/toniokreger

См. также: Борис Кутенков. После сноса башни. 25 эссе из телеграм-канала, Формаслов, 01.09.2022

 

Анна Маркина
Редактор Анна Маркина. Стихи, проза и критика публиковались в толстых журналах и периодике (в «Дружбе Народов», «Волге», «Звезде», «Новом журнале», Prosodia, «Интерпоэзии», «Новом Береге» и др.). Автор трех книг стихов «Кисточка из пони», «Осветление», «Мышеловка, повести для детей «На кончике хвоста» и романа «Кукольня». Лауреат премии «Восхождение» «Русского ПЕН-Центра», финалист премий им. Катаева, Левитова, «Болдинская осень», Григорьевской премии, Волошинского конкурса и др. Главный редактор литературного проекта «Формаслов».