В прошлом году Евгению Чижову (1966—2025) пришла идея показать мне отрывки из дневников за последние годы («За 30 лет, у меня тут такого много, что-нибудь надергаю»). Так начал рождаться цикл эссе «Выбранные места из переписки с самим собой». Сначала Евгений, как это часто случается с талантливыми людьми, сомневался в нужности своей работы, был не уверен в ее своевременности, но вот появились первые читатели, первые просьбы продолжать.
В «Формаслове» вышли три части, в конце июля мы согласовали четвертую публикацию. Предположить, что она станет мемориальной, не мог никто…
Литература тем и спасает, что никогда не завершается.
Михаил Квадратов
Евгений Чижов // Выбранные места из переписки с самим собой. О времени и старости
«Когда достигаешь определенного возраста, остается одна лишь проблема: проблема времени»
Анри де Монтерлан «Дневник»
Он написал это в 1932-ом, в 37 лет. Читая этот дневник в первый раз, я был младше и глядел на его автора снизу вверх, теперь я уже старше и положение, казалось бы, должно было измениться, теперь я должен бы глядеть на него сверху вниз, ан нет — не получается: формальная безупречность этих записей всегда ставит их выше читателя, во всяком случае, выше меня с моей вечной неуверенностью. Его превосходство не зависит от возраста. Это черта характера, человеческого склада: он не может не быть выше. Отсюда и некоторая раздражающая меня застылость его стиля: достигший безупречности не может не застыть в ней. Хорошо, что я не стремлюсь, точнее, не вынужден к ней стремиться; уверен, что и Монтерлан был бы рад освободиться от своей безупречности и своего превосходства, если б только мог. Может быть, поэтому для меня еще остаются и другие проблемы, кроме времени.
Иногда кажется, что я просыпаюсь молодым и за несколько часов, проходящих до вечера, становлюсь старым. Все мои сутулые перемещения в смеркающихся комнатах делаются движениями старика. Будто сгустившийся и стемневший воздух липнет ко мне, обволакивает, и вот уже я хожу в замедляющей все движения бесформенной шубе, сшитой из декабрьских сумерек. Так и предстоит бродить в этих потемках годы и годы… Хорошо, что сумерки коротки, а ночь сама по себе не страшна, тяжело ее наступление, убывание дня — вероятно, также и сама старость вовсе не так страшна, как ее приближение — иссякание молодости…
Глядя на тех, кому около 20, студентов и студенток, которых часто вижу в электричке, чувствую, как упираюсь лбом в непостижимость времени! Вспоминаю себя в том же возрасте — уже четверть века назад! — и не нахожу никакого существенного отличия от себя сегодняшнего. Тогда как их отличие от меня бросается в глаза, они для меня почти дети. Конечно, причина в том, что себя я воспринимаю изнутри, а их — со стороны. Верно ли, что человек изнутри, человек «для себя» существует вне времени? Очевидно, увидь я со стороны себя тогдашнего, отличие нельзя было бы не заметить.
Только молодость обладает естественным правом игнорировать историю, отрывать от нее настоящее и распоряжаться им по своему усмотрению: «создать стиль из настоящего» (Антуан де Бек «Новая волна: портрет молодости»). С возрастом человек попадает в капкан истории, увязает в продолжающемся прошлом и безальтернативном настоящем. Освобождение из него — дар или отдельная нелегкая работа. Если эта работа удается, она консервирует молодость как независимость от истории. Художник — человек, законсервированный в молодости. Поэтому он отчетливее других чувствует, как она портится в нем, протухает, пропадает напрасно. (Какой была бы не напрасно прошедшая молодость? Та, которой удался бы полный отрыв от прошлого, создание своего стиля, своих независимых от возраста смыслов). Старость — протухшая молодость: та же неуверенность, та же имитация уверенности, та же претензия на владение миром, который в реальности принадлежит другим: «зрелым», осознанно продолжающим историю, продлевающим прошлое в настоящем.
Мусульманское «только мертвые знают цену жизни» предположительно и недоказуемо, но то, что только старики знают настоящую цену молодости — факт. Не могу вспомнить ни одного дня в молодости, когда бы я радовался, что молод — это так же абсурдно, как радоваться тому, что дышишь, ходишь своими ногами, а не на костылях. Чтобы понять ценность дающегося даром, нужно это потерять. Так что когда молодость становится абсолютной ценностью сама по себе, это значит, что она прошла.
«Молодость» — переживание коллективное, если она осознается, то в группе, в компании, противопоставляющей себя миру взрослых, осознается как принадлежность к поколению, к стилю. У кого одним из главных переживаний молодости было одиночество, а если и компания, то почти всегда компания чужих, у кого никогда не было «своих» (потому что всегда стремился прочь от них), у кого понятие «поколение» вызывало представление о просторной тюремной камере, набитой незнакомыми друг другу людьми — у того и молодости в полном смысле слова не было. Не то чтобы не о чем вспомнить — есть о чем — но это никогда не воспринималось как события молодости. Необязательность, неокончательность, возможность переиграть как главное ощущение молодости тоже приходит со стороны, от других (игра, как и смех, коллективны, возможны только в компании) — одиночка задавлен серьезностью. Мне повезло хотя бы в том, что несерьезность была разлита в воздухе 90-ых, оттуда, из воздуха, она проникла в мой первый роман «Темное прошлое человека будущего». На второй — «Персонаж без роли» — ее уже не хватило. А к «Переводу с подстрочника» я уже нажил что-то вроде собственной несерьезности. («Нужно прожить очень долго, чтобы стать наконец молодым» Пикассо).
Старым становишься не тогда, когда действительно стареешь, а когда рядом появляется «новая поросль», узурпирующая право на молодость. Поэтому особенно остро чувствуешь себя старым весной, когда эта поросль высыпает на улицу, заполняет все скамейки на бульварах, и ты прекрасно знаешь, что у тебя с ними ровно ничего общего. С определенного возраста — зависящего от скорости перемен в стране — почти каждый человек оказывается у себя на родине в положении эмигранта — чужого среди чужих. (Недоумение Ч., моего сверстника, на автобусной остановке: «Что это за люди? Откуда они все вообще взялись?!») И выбор перед ним точно такой же, как и перед эмигрантом: подстраиваться под чужую жизнь или жить на обочине жизни.
Пересмотрел «Двух Федоров» с Шукшиным. Когда он снялся в этом фильме, ему было всего 29, а его герою можно дать и 35, и 45: зрелый, прошедший войну мужик. Мы не знаем совсем молодого Шукшина, и, что важнее, молодость не вписывается в его образ. Молодость — черновик жизни, время безответственности, игры, он же, как и его персонажи, сразу взрослый, ответственный за семью и страну, живущий набело и всерьез, его (их) поступки окончательны, и отвечать за них он готов по высшей мере, то есть своей жизнью. (Против культа молодости).
Зрелость как адекватность действительности имеет много плюсов, экономящих энергию и время, напрасно расходуемые на напрасные столкновения с миром, но для творчества зрелость (человеческая, социальная, не путать с творческой) — ничто, если не чистый вред: ограничение претензий, осознание своего потолка, подчинение реальности, по сути — капитуляция. А что такое зрелость в творчестве? 1) Отделение произведения от художника (в противоположность романтизму) 2) Сознательный контроль над своим творчеством — но свой, обусловленный своими задачами, а не внешними требованиями. Т.о. зрелость — овладение дистанцией; обретение способности выделять и отделять. Выделять — человека (себя) из времени. Отделять — свои задачи и критерии оценки от общих, преобладающих сегодня; художника от человека; искусство от художника; автора от персонажа.
С течением времени незаметно и неизбежно возникает хозяйское отношение к миру как к тому, что тебе принадлежит (во всяком случае, может принадлежать), что давно сделалось привычным, известным наперед — а это медленно, но верно убивает желание: какой смысл желать то, что заранее известно. К счастью, другой человек никогда не становится своим до конца, т.е. до конца известным и предсказуемым, но привычка хозяина делает слепым к скрытому в нем неизвестному. Только желание, пока есть, открывает заново непостижимость другого. Желание и неизвестное связаны способностью взаимного возрождения. Абсолютный хозяин — тот, кто знает всё наперед и ничего не хочет. Это и есть старость: знание наперед, предвидение, предсказание — смерть желания. Антипод хозяина — чужой: тот, кто ничего не знает в новом для себя месте — и хочет всего. Когда-то я писал: открыть в себе чужого. Т.е. открыть новизну старого мира. Дело не в том, чтобы понять, т.е. свести неизвестное к известному, а в том, чтобы опровергнуть устоявшееся понимание, сделать мир снова неведомым, а значит, снова желанным. Незнание омолаживает, возвращает желание — возможность счастья. Снился бывший однокурсник Р.А. — теперь он миллионер, живет в Лондоне — розовощекий, лоснящийся, говоривший мне, улыбаясь, об Р.: «Ну, нет, такая женщина не для тебя!» Хорошо, что хоть во сне, а это значит в глубине души, т.е. на самом деле — я не чувствую себя хозяином.
Первый признак зрелости — то, что одиночество из тягостного превращается в естественное состояние. Молодость — самое стадное время, когда одиночество наиболее мучительно; если оно перестало восприниматься так, значит, молодость осталась наконец позади. Второй признак — привычка к себе, к собственной личности как единственно возможной. Зрелый человек принимает себя окончательно и бесповоротно, он больше не ставит себя под вопрос, не может однажды оказаться выброшенным из своей жизни — как это нередко случалось со мной — недоумением: как меня угораздило здесь очутиться? Из чего с неизбежностью следует, что такому типу, как я, не видать зрелости, как своих ушей.
Большинство людей накапливают за жизнь разные защитные механизмы, позволяющие им спокойно встретить старость, но каково стареть тем, кто так и не сумел стать окончательно взрослым, кто избежал зрелости, не поверил «взрослому» миру, не свыкся и не смирился с ним, кому нечем встретить надвигающуюся катастрофу, кроме подростковой растерянности?
Возраст: движение из тыла, куда только изредка доходят смутные слухи, что где-то далеко идет война и гибнут люди, на передовую, где смерть естественна и обычна. Старость — передовая, молодость — тыл.
В старости смерть становится нормой жизни.
Возраст — не самая увлекательная тема, наблюдение за ним сравнимо с путевыми заметками, где путешественник старательно описывает места, в которых прежде не был, пытается понять их. Старение — медленное путешествие, не сходя с места — прочь из этого мира. Чем дальше, тем меньше желающих сопровождать тебя в этом путешествии. Хотя лично меня старики всегда интриговали: как им живется по ту сторону жизни, где все приводные ремни, запускающие ее механизмы, больше не действуют? Скоро узнаю.
Еле ковыляющая пара стариков на улице; обгоняя их, слышу, как она говорит ему с упреком: «Ты так летишь, что я за тобой еле поспеваю!» Остальные прохожие в таком случае проносятся мимо них так быстро, что они вообще не обращают на них внимания, возможно, даже не замечают. Идут, замкнутые друг на друге, выделенные из общего времени в свое собственное, вязкое, заторможенное, почти остановившееся время.
Заметил, что купленные продукты — масло, хлеб, сахар — стали заканчиваться гораздо быстрее. Даже туалетная бумага! Не успел купить — уже нет! Есть они, что ли, стали больше? И, соответственно, чаще расходовать бумагу? Нет, это время, незаполненное событиями, течет теперь быстрее, чем прежде.
Пока болеешь, время работает на тебя — приближает выздоровление. И лишь выздоровев, понимаешь, что оно только прикидывалось твоим другом, когда, скинув маску, оно вновь становится врагом, точнее, обнаруживает, что всегда им и оставалось. Признак здоровья — вражда со временем, признак болезни — дружба с ним. «Я всегда дружил со временем», — говорил мне Головин. Всегда дружат со временем те, кто всю жизнь воспринимает как одну долгую болезнь.
«Старые черти» Кингсли Эмиса. Обреченная на поражение борьба человека с жестокой карикатурой на него, которой является старость. Карикатура смешна, но внутри нее человек задыхается от боли. Сочетание комизма и муки, одновременность взгляда извне и изнутри делают роман блистательным. Спасены оказываются те, кто способен к самоиронии, т.е. принятию своей уродливой карикатурности и подыгрыванию ей. В этой самоиронии еще и смирение, согласие с неизбежным. Неспособный к смирению наказывается смертью. Хотя быстрая и внезапная смерть тоже скорее заслуженная награда, чем наказание. Очевидно, человек, во всяком случае, обычный непосвященный человек вообще не был рассчитан на старость. Старость — жизнь за пределами замысла о человеке.
Человека моего возраста я практически неизбежно принимаю за человека, годящегося мне в отцы, отделенного от меня как минимум поколением. Всегдашнее нелепое удивление: неужели этому седому матерому мужику, почти старику, столько же, сколько и мне?! Так наглядно расходишься со своим возрастом, со своим телом, продолжающим стареть дальше — без меня. То есть я за ним не успеваю. Если считать, что я — не исключение из правил, а обычный человек — а именно так я всегда считал — то и этот мужик должен думать обо мне примерно то же, что и я о нем, то есть что это я ему гожусь в отцы — вот что непостижимее всего…
Только кажется, что молодые и старые люди говорят на одном языке. На самом деле одни и те же слова в 16 и в 56 значат совершенно разное: «одиночество», «любовь», «тоска», «дружба» и многое другое в 16 и в 56 различны, если не противоположны. Все, кто доживает до 50 с гаком, вынуждены осваивать новый язык — старый им уже не подходит. Но часто они этого не замечают, и тогда их жизнь превращается в нелепую путаницу, вызванную попытками использовать слова (и чувства) в том прежнем смысле, который они давно утратили.
Старость заразна, передается с одного на другое: глохнет собака, зависает компьютер, садится смартфон, хрипит приемник, брюзжит жена, портится погода, глаза б за окно не смотрели, да и год катится к концу… Старость проникает во всё, мир разлагается…
Старик в электричке, робко пробующий заговорить с девушкой рядом, ее снисходительные ответы… Он не пытается знакомиться, уже не в том возрасте, просто поговорить, для него и это было бы верхом блаженства, но старость — это концлагерь, откуда нет выхода. Где контакт с людьми других возрастов возможен только благодаря родственным связям, не иначе (да и тот, скорее, имитация, чем настоящий контакт).
В старости так мало событий, что смерти ждешь как приключения. К тому же с непредсказуемым исходом: кто знает, что будет за нею…
Если вдруг, всегда внезапно и неумышленно, вспоминается что-то очень давнее, а вместе с ним возникает ощущение себя тогдашнего (например, впервые видящего сквозь приоткрытую дверь ванной комнаты на даче голую девочку-соседку под струями душа), то чувство громадности прошедшего времени, сгустившегося в эту немыслимую разницу между мной и мной — тогдашним и сегодняшним — рождает непривычное чувство готовности к смерти, во всяком случае, осознание, что она не была бы сейчас несправедливой: прожитого было очень много, намного больше, чем я в состоянии вместить. Т.о. готовность к смерти зависит от глубины и силы памяти. Тяжело, должно быть, живется людям со слишком хорошей памятью в возрасте: тащить на себе весь груз прожитой жизни, помня в ней каждую мелочь, значит на каждом шагу сознавать справедливость смерти, освобождающей от этой тяжести. Слава Богу, у меня скверная память.
Огромность прожитой жизни в сравнении с объемом «оперативной», привычной памяти и ее малость, ничтожность перед лицом смерти. Всерьез осознанная однажды ночью смерть прожектором просвечивает сразу делающуюся прозрачной минувшую жизнь, панически ищешь воспоминаний, за которые мог бы укрыться, но они разбегаются, рассыпаются, ускользают, будто ничего и не было, спрятаться не за что. Самое давнее, что удается вспомнить, почти так же близко, как вчерашнее, точно все оставшиеся — не успевшие сбежать — воспоминания выстроились в один ряд под этим шарящим лучом прожектора, голые и жалкие, и ты думаешь: это всё?! И это вся жизнь?!
Случается (ночью, во время бессонницы), что воспоминания поднимаются на поверхность, вызывая отчетливую, хоть и не физическую боль — не своим содержанием, в котором нет ничего особенного, дождливый день тридцатилетней давности и моя в нем, обычная для молодости, потерянность — а из-за той толщи времени, сквозь которую они проходят, враз сделавшейся ощутимой, полупрозрачной. Чем глубже воспоминание, тем пронзительней должна быть выталкивающая сила, чтобы пройти сквозь отделяющее его время. Можно представить себе воспоминание такой глубины, что рожденная им боль будет несовместима с жизнью. Смерть от воспоминания.
Можно, например, попытаться вспомнить одежду — все эти колготки, байковые рубашки, болоньевые куртки — а потом себя в ней, девяти- или десятилетнего, возможно как отражение в зеркале, висевшем в прихожей. Почему-то я уверен, что в детстве умирать легко, привычка, привязка к жизни еще очень слаба. Смерть не выдирает ребенка из жизни силой, разрывая бесчисленные связи, как взрослого, а легко забирает с собой, прежде чем он успеет понять, что произошло. Возможно, в старости, когда связи с жизнью снова ослабевают, возвращается эта детская легкость расставания, и только человека зрелого смерти приходится выламывать из жизни с хрустом. Поэтому имеет смысл пытаться дожить до старости. Может быть, там снова всё станет легко.
Представить себя мертвым гораздо легче, чем старым. Мертвый это тот же ты, за вычетом жизни, т.е. движения, зато внешне ничего особенно не изменится, тогда как старость — это кто-то другой или, скорее, ты же, но пересаженный в другое тело. Представить эту пересадку воображению не под силу. Как тело рассчитано на одно «я», так и «я» видит себя лишь в одном неизменном теле.
Нужно вспомнить запах — да, лучше всего именно запах — чтобы бесцветная, как старый снимок, картинка воспоминания впустила в себя и ожила, и тогда тот, кто окажется в ней, будет тем, кем ты был тогда, по крайней мере, удастся хотя бы отчасти почувствовать его в себе, воссоздать из его тогдашнего, а не моего сегодняшнего восприятия. Возникнет очень странное чувство присутствия в тебе двух разных людей, пусть частичного, поскольку «я», как и тело, рассчитано на одного; двое в нем поместиться не могут. Чувство, складывающееся из удивления, что можно вспомнить в себе другого, отличного от сегодняшнего тебя человека, ужаса — потому что ставшее очевидным различие между тобой тогдашним и нынешним позволяет буквально физически ощутить сгустившуюся в нем массу прошедшего времени — и всё-таки наслаждения, которое приносит всякое живое воспоминание.
Жизнь растягивается в прошлое как поезд, последние вагоны которого отцепляются один за другим, отстают, растворяются в тумане — куски твоей жизни отделяются от тебя, удаляются, обретают самостоятельное существование, где ты уже не совсем ты, а там и совсем не ты, так что можно рассматривать их и себя со стороны.
Зарастаю невидимым жиром старости. Движения, увязая в нем, делаются неточными и неловкими. (Я и никогда особенной ловкостью не отличался, но раньше, по крайней мере, мог не обращать на это внимания). Голос, проходя сквозь него, меняет звучание, становится незнакомым мне голосом человека за 50. Главное, всё, что я говорю, независимо от меня обретает интонацию старости, наделяется ее весом, ее — несвойственной мне — уверенностью…
Жир старости — привычка к жизни — нарастает с каждым годом, глуша шаги смерти. Молодость потому и чувствует смерть острее, что свободна от этого жира, лишена защитного слоя привычки.
Возрастная асимметрия: расстояние от молодости до старости кажется настолько большим, что старости на том конце вообще не видно, тогда как в обратную сторону оно короче протянутой руки (всегда тянущейся от старости к молодости): старость чувствует остатки молодости в себе и для нее это расстояние — вообще одна видимость. Смерть гораздо ближе молодости, чем старость, смерть заслоняет старость как угрозу, лишает ее всякого значения. В смерти есть для молодости романтика, поэзия и смысл, в старости — одна голая, бессмысленная правда: окончательного одиночества, болезней, тщеты и той же самой смерти, но уже безо всякого оправдания романтикой. Даже самоубийство в старости лишено красоты жеста тотального отказа — отказываться больше неотчего.
Отвратительная ироническая улыбка старости над молодостью: обсуждение в литературной передаче по телевизору «Невыносимой легкости бытия» Кундеры. Якобы всезнающая, якобы умудренная, в действительности с очевидностью скрывающая исключенность из темы, из времени, из круга обсуждающих (трое молодых, ведущий и один филологический старик). Вымученная улыбка старика скрывает то, что ему попросту нечего сказать о ключевой — эротической — теме романа, он давно забыл, что это и зачем — так хоть бы не улыбался! Старость — обнажение катастрофы жизни, прежде скрытой — жизни как катастрофы. Нужно, не драматизируя, быть ее достойным, а не прятаться за улыбочками.
Старость как обман. Разговаривая с совсем молодой (лет 20—25) девушкой, чувствовал свой возраст в каждой обращенной к ней фразе, в каждой интонации, в своей уверенности, иронии, во всём… И ведь это происходит только когда говорю с ней, такой юной, в разговоре с теми, кто мне ближе, кому хотя бы за 30, я легко забываю о возрасте. Только контраст с физически ощутимой, беззастенчивой юностью, почти непристойной в своей наивности, как обнаженность, запихивает с головой в пыльный мешок старости, в плен фальшивого превосходства, уверенности, иронии, тогда как в действительности никакой уверенности нет и в помине, лишь неуверенность и тревога… Старость как имитация уверенности, знания, мудрости, каковых, по правде говоря, кот наплакал. Чем больше знаешь, тем яснее видишь, сколько всего осталось непонятым, непознанным, да и то, что познано, «всё виснет на крюках своих вопросов» (И.Б.) Пожалуй, единственное, чем овладеваешь с возрастом, это навыками маскировки. Старость — самый фальшивый возраст: ни в одном другом нет такой разницы между внешним и внутренним. Дневник старости, который я уже пишу сейчас, чтобы иметь смысл, должен быть ее разоблачением, т.е. саморазоблачением, иначе это пустая трата времени. Если я на него способен, значит, я не сросся еще со своим возрастом, не увяз окончательно в этом болоте, способен хоть немного высунуть из него голову.
Фактор времени, который мы никогда прежде не принимали в расчет, полагая всё вокруг и, главное, самих себя неизменными, больше невозможно игнорировать. Всё меняется непрерывно, быстро и внезапно (и почти всегда в худшую сторону); земля, на которой мы стоим, оказалась текучим песком, и ни в чём нельзя больше быть уверенным, что завтра оно будет таким же, как сегодня. На взгляд старости, любая сегодняшняя неизменность — иллюзия. Еще в 2013-ом я писал: «К 46-ти понимаешь, что реальность без привкуса распада, без пронизывающего ее сквозняка обреченности — никакая не реальность, а имитация, фальшивка. То же самое относится к человеку. Ибн Араби: ангелы испытывают к нему отвращение, будучи вынуждены постоянно обонять исходящий от него запах разложения». С тех пор это ощущение, конечно, только обострилось. Старость — такое же время нарастающей скорости изменений, как детство и юность, но с противоположным знаком — теперь это не рост, а разрушение. Зато теперь, по крайней мере, ты отдаешь себе в них отчет. Буддисты считают, что в жизни важны прежде всего детство и старость как времена перемен, зрелость особого значения не имеет. Время перемен — время, когда душа не полностью скрыта формирующейся или распадающейся материей, проступает сквозь нее («Прорезываться начал дух, как зуб из-под припухших десен» В.Х.) Жизнь на текучем песке.
Если смысл бытия по Хайдеггеру — это время, и «это открытие — чуть ли не высшая степень самопрозрачности, какой только может достичь для себя присутствие» (Р. Сафрански «Хайдеггер: германский мастер и его время»), то старость с ее погруженностью во время, отдельностью, независимостью от общих ценностей (от ценностей «das Man») и очевидностью смерти, которая случится теперь уже точно с тобой, а не с кем-то другим на твоем месте — самый близкий к подлинности в самом что ни на есть хайдеггерианском значении слова возраст. И правда, какое дело молодости до времени, а зрелости — до личной и неизбежной смерти? А вот в старости всё именно так, как хочет Хайдеггер. Только с интенсивностью жизни как следствием подлинности как-то не очень получается… Не говоря уже о жизни как развернутом в будущее проекте… Проекты, как ни крути, понемногу сворачиваются.
Молодость сохраняется глубоко внутри, заросшая жиром старости — привычкой к жизни — забивающим все пути к ней. И всё же некоторые возможности остаются. Перечислю те, что мне известны:
1) Творчество как радикальный разрыв с традицией;
2) Способность меняться (Кирилл Король в «Собирателе рая»). Всё, что застывает, претендуя на неизменность, обречено на старение и разложение;
3) Незнание. Обращенность в сторону неизвестного. Оно не зависит от времени, и тот, кто чувствует в своей жизни границу с неизвестным, становится причастен этой независимости;
4) Одиночество. «Будь один, если хочешь быть молодым» (БГ*). Одиночество позволяет взгляд на свою жизнь со стороны, в котором она обретает незаметную прежде странность («остранение» по Шкловскому), а странность — это новизна, свежесть;
5) Осознание смерти. Вблизи своей смерти каждый вновь становится неготовым, незрелым, еще молодым для неё;
6) Любовь: неизвестность известного, всегда новое в привычном. Достаточно жене примерить новое платье…
Похоже, что страница моего поколения перевернута. Всегда терпеть не мог слово «поколение», мечтал быть вне его, сам по себе, а никуда не денешься: страница переворачивается, и ты вместе с ней, дальше писать будут другие, и основной интерес будет к ним, а не к тебе. Хотя есть в этом, возможно, и свои плюсы: ответы на вызовы времени от нас уже не требуются. Старость освобождает.
«Цыпленок заводится в яйце, когда оно начинает портиться» Г. Сковорода
*БГ (Борис Гребенщиков) признан Минюстом РФ иноагентом
Евгений Львович Чижов (1966—2025) — писатель. Окончил юридический факультет МГУ им. Ломоносова. Печатался в журналах «Соло», «Октябрь», «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», Esquire, «Вестник Европы», в альманахах «Яснополянские писательские встречи», «Текст и традиция». Автор повестей «Бесконечный праздник» (1997), «Без имени» (2002), романов «Темное прошлое человека будущего» (2002), «Персонаж без роли» (2008), «Перевод с подстрочника» (2013), «Собиратель рая» (2019), сборника рассказов «Самоубийцы и другие шутники» (2024). Роман «Перевод с подстрочника» вошел в шорт-листы премий «Большая книга» и «Ясная Поляна», удостоен премии «Венец» СП Москвы, переведен на эстонский и арабский. Роман «Собиратель рая» вошел в шорт-листы премий «НОС», «Большая книга», Премии Андрея Белого, получил премию «Ясная Поляна». Рассказ «Боль» из сборника «Самоубийцы и другие шутники» удостоился премии журнала «Дружба народов» как рассказ года. Член Союза Писателей Москвы.
