24 декабря 2023 в формате Zoom-конференции состоялась 95-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Егор Евсюков и Евгений Сыроваткин. Разбирали литературные критики Валерий Шубинский, Ирина Чуднова, Ольга Балла, Дмитрий Гвоздецкий (очно), Роман Шишков и Мария Мельникова (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков, Григорий Батрынча и Андрей Козырев.
Видео смотрите в vk-группе мероприятия
Обсуждение Евгения Сыроваткина читайте в этом же выпуске «Формаслова».
 

Рецензия 1. Роман Шишков о подборке стихотворений Егора Евсюкова

Роман Шишков // Формаслов
Роман Шишков // Формаслов

В поэтическом методе Егора Евсюкова на разных уровнях (семантическом, синтаксическом, морфологическом) прослеживается интерес к мистериям, но, скажем так, на новый манер. Мир представлен «впиской у Ктулху», где зловещая природа (и человек как её часть) двигается в такт некой всемирной пульсации, которая у автора становится звуками хтонической дискотеки.

среди моря ревущего рейва:
     — где водоверть волосатых медуз
обжигает зрачки кислотой;
     — где с отливом тоски восстают
коряги телодвижений;
     — где чешуйки зеркальной луны
оседают на дно:

Ассоциативно тут возникает Заболоцкий:

Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорёк пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.

Лирического субъекта Евсюкова тоже завораживают эти ночные существа, их подспудная жизнь. Так, приподняв в лесу «мшистое бревно», становишься свидетелем пугливого танца мокриц и жуков во влажной впадине. Природа — это всегда процесс, поэтому в цикле «Лес повторений» слова, посредством анжамбемана, преобразуются в другие, оставляя позади себя хвост-рудимент:

…куда заведут эти тропы, внезапно споткнув-
шестерёнки пеньков,
разъятый лесной меха-
низменность…

Перламутровая воронка текстов Евсюкова производит эффект погружающей в иное состояние ума мантры (разумеется, для успешного участия в мистерии). Но для этого читателю нужно поддаться гипнозу, несколько ослабив рациональный обруч, который ежесекундно стягивает мозг. Чем-то эта гипнотическая поэтика схожа с атмосферой триеровского дебютного фильма «Элемент преступления» (1984): сепия и полумрак, где видишь лишь перехлёсты светотени и слышишь хлюпающий звук воды под подошвой.

…сквозь испарину окон, сквозь слёзный истомный потоп…

Восприятие реальности искажается в этом подтопленном месте, где правит бал не то Ктулху, не то сама Тиамат — богиня первобытного океана-хаоса. Того самого хаоса, в котором Пастернаку и Маркесу приходится делить одно лицо на двоих:

…свеча горела на сто лет
одиночества нас обрекая…

В своём интересе к водной стихии Евсюков обращается к определённой поэтической традиции: от Михаила Кузмина через Елену Шварц к, например, Станиславу Львовскому. Тёмная вода влечёт к себе, несмотря на пословицы вроде «не суйся в воду, не зная броду» и «в тихом омуте черти водятся». Кажется, оттого омут выглядит только привлекательнее для автора (как и у Шварц: «где черти чистят и гроза отмоет»).

Словарь подборки довольно агрессивен из-за своей полистилистики: автор жаден до всех слоёв языка, ему хочется испробовать весь предоставленный инструментарий, чтобы познать как границы языка, так и свои собственные.

…на сценах рок-пабов, загаженных стрёмом и блёвом,
торчат ирокезы зелёные между могильных камней,
и слякоть по локоть;
— когда кажут козы корявые ветки;
— когда, драйвом полон, сам воздух
проводит дисторшн трамваев,
искрящийся рифф над путями, и дóроги эти дороги,
пускай в никуда, всё на север…

Однако в подобной выпестренности есть риск наскучить себе и читателю, хотя, конечно, поэтическое чутьё позволяет Евсюкову стоять на самой кромке текста, удерживая его при этом от падения в многословность и лексическую избыточность.

Автору важно находить ортогональные своим предыдущим поэтическим опытам способы высказывания. Он обладает «хищным глазомером», подмечая, например, такую напрашивающуюся, но никем не замеченную «пластинку тарелки под водопроводной иглой». Это «антизрение» (если цитировать самого автора) проявляется и в прекрасных иллюстрациях, сопровождающих подборку, и в стихотворении «Водоворот», выстроенном в форме, собственно, водоворота.

Закончить хочется четырьмя полюбившимися мне строками — по две из разных стихотворений Егора:

…и заведутся ли вновь
пружины замшелой прапамяти?

…пока мы калим в кипятке
к другим берегам припасённые вёсла.

Они словно бы натягивают нить вопроса между собой и над тем безвременьем, в котором мы все оказались. Возможно, по этой нити мы сможем добраться к пресловутым другим берегам.

 

Рецензия 2. Мария Мельникова о подборке стихотворений Егора Евсюкова

Мария Мельникова // Формаслов
Мария Мельникова // Формаслов

Что может роднить подводные глубины с овощами и фруктами, кроме разве что английского абсурдного стишка про землянику на морском дне? В случае Егора Евсюкова родство проследить можно. Его поэзия определённо приходится сколькотоюродной сестрой живописи Джузеппе Арчимбольдо: результат довольно прост, но использованный для его создания материал завораживает. Достаточно ли этого для хорошей поэзии? В нынешнюю изобильную — с точки зрения теории вызова и ответа, возможно, даже слишком изобильную — эпоху, предоставляющую литератору богатейший, «раскатанный» поколениями предшественников арсенал образных средств, вызвать сильный эмоциональный отклик одной лишь простой магией метафоры — задача не самая лёгкая. Однако Евсюков с ней справляется.

У него есть талант драйва, талант создания мощного потока, в котором если не тонут, то становятся малозначимыми, как камешки или ракушки, слова, выдающие гносеологическую незрелость описываемого мира. Заканчивать любовное стихотворение на «позвони — я ещё помню» и «позвони — я ещё верю» — это прием не серьёзной поэзии, а подростковых литературных упражнений или эстрадной песни. Но эти строки благополучно поглощает кропотливо созданный мир ночного клуба — океанского дна:

     — где водоверть волосатых медуз
обжигает зрачки кислотой;
     — где с отливом тоски восстают
коряги телодвижений;
     — где чешуйки зеркальной луны
оседают на дно

Мир стихов Егора Евсюкова — мир-оборотень, мир-протей, где главные стихии — вода и звук, а главная цель художественного повествования — показать, что все совы в этом «Твин Пиксе» не то, чем кажутся, всё здесь на самом деле сделано из чего-то другого. Ничего не случится, просто тарелка — под струёй воды — пластинка под иглой, «аж слышно как чисто». Весна — это рок-концерт, а рейв — это морское дно. Город — это океан, в котором живёт Моби Дик и плавает обречённый «Пекод». Лес — это механизм. И если автор так решил, читателю лучше сделать глубокий вдох и приготовиться. Метафора у Евсюкова охватывает пространство подобно стихийному бедствию, наполняет собой всё, наращивает слои, эволюционирует, выписывает прихотливые узоры… неизбежно возвращающиеся к изначальной точке, подобно повторениям в лесу повторений, подобно воде в водовороте. Даже текст об антизрении, от которого невольно ожидаешь некоего эзотерического преодоления барьеров, сводится к оптическому фокусу. Почему мы так любим фокусы, почему готовы бесконечно смотреть на вытаскивание кролика из шляпы, хотя и шляпу, и кролика видели уже бессчётное количество раз и в глубине души знаем о существовании двойного дна? Почему нас так завораживает, когда фрукты и овощи складываются в человеческое лицо? Просто потому, что сознание человека, как и его глаз, запрограммированы во имя выживания следить за движущимся объектом. А всё, что полезно для выживания, приносит нам радость. В этом смысле тексты Егора Евсюкова — маленькие феерии движения, отличные мозговые тренажёры.

Кажется, автор вполне доволен средой обитания, которую создал для себя, и уютно устроился в центре самодельного образного циклона — или нет?

не умираю —
лэповой вышкой торчу,
подобно ключу без замка и без рая, над лесом.
жалуйся, мачта без паруса: лезут, ползут
по нотным канатам твоим только редкие тучи,
вечные странники метаморфоз.
лес — всё трещит, всё качается — лес, ты возьмёшь
мою глоть, скрипящую электричеством,
в свой атональный блюз-бэнд? сыграем ради приличия
в ящик с инструментами плотника,
который закрутит нас стружками струн на колки?
сыграем — может, их вспомнит кто — наши каверы классики, хит
осеннего дальнего плавания?
громада двинулась. плывёт.
куда ж нам без неё?
…не умираю…

Здесь океан пересыхает, мачта-вышка остаётся не у дел, электрическая музыка оказывается музыкой для непонятно кого и, возможно, для никого, а существование лирического героя — трагическим посмертием. Круг превращается в явственно крестообразную структуру. Возможно, это — центр нового поэтического пространства.

Рецензия 3. Ольга Балла о подборке стихотворений Егора Евсюкова

Ольга Балла // Формаслов
Ольга Балла // Формаслов

Происходящее в стихах Егора Евсюкова я бы обозначила как интенсивный диалог — всем-телом-диалог, диалог-взаимодействие — человека и (широко понимаемой) природы, природы как целого — включающей в себя едва ли не всё, кроме, может быть, самого человека: у человека тут всё-таки позиция выделенная — позиция наблюдателя, сознательного актора.

Бросается в глаза стремление автора работать: а) с языком, расширять его устоявшиеся рамки; б) с языковой, культурной памятью, вовлекая в создание стихов разные её пласты. Среди характерных приёмов этой работы я бы отметила:

  • прежде всего, «вращенные» цитаты — как из литературы («всех позабывших радость свою», «громада двинулась. плывёт»; более сложный случай: сращивание двух цитат из разных пластов литературной истории — «свеча горела на сто лет / одиночества нас обрекая» — или просто их соседство — при, так сказать, неполноцитатности: «аленький цветик, мак зла» — тут сразу и «Аленький цветочек», и «Цветы зла»; упоминание имён Ахава и Квикега — притом в разных стихотворениях, на основе чего можно предположить, что «Моби Дик» образует неявный фон многих его текстов / может быть, и его поэзии в целом), так и из, так сказать, шумового фона эпохи: «сквозь-злые-ночи-силу-высоты» (но такого там гораздо меньше — на всю небольшую подборку один раз, — невозможно знать, насколько это репрезентативно);
  • кроме того, симбиоз русской и иноязычной (в представленной подборке — английской) лексики, внедрение иноязычных слов или их обломков прямо внутрь русских ради придания этим последним (да и первым) нового смысла («первоbitная», «SPRINGНИ»);
  • далее, рассечение слов на части ради подчёркивания собственного значения некоторых из этих частей («м-узы-ка», «взгля — да! да! да!», — в последнем случае ещё и работа со звуком, подчёркивание — почти самоценной — фонетической стороны слова);
  • с другой стороны, сращивание разносемантичных слов ради образования нового смыслового единства: «споткнув-шестерёнки», «меха-низменность»; «по во-дерево», «по пото-куда» — получается, что вторая часть слова как бы растёт из первой.

(Всё это можно назвать интенсивной дополнительной семантизацией стихового пространства.)

У Егора встречается также по крайней мере один нежданный архаизм: «хладовейный» (может быть — слово созданное по архаичной модели, отсылающей к церковнославянскому языку, а через него и к самой Византии, посокольку это греческая модель словообразования). По этой модели он — довольно активно используя словообразовательный потенциал русского языка — постоянно создаёт неологизмы из наличного словесного материала: «иззвёздчатых», «бельмокрылой», «жизнедвижуха», «кровосочные», «светощупальца», «рыбоглазой», «остроцветами», «водоверть»; но эта модель словообразования не единственная: «протрогал», «пересыток», «глоть» (если это не опечатка — возможно, автор имел в виду «плоть», но даже если и так, получилось интересно). (Комментарий Егора Евсюкова: «С “глотью” всё в порядке — это из рассказа Ю. Коваля “Лес, лес! Возьми мою глоть!”. – Прим. ред.)

Встречаются также — в единственном стихотворении — термины из восточных религий (буддизма, индуизма, джайнизма) — «дхьяна», «йогин», «садху» (что, скорее всего, обусловлено локальными задачами этого текста).

(Всё это в целом способно производить впечатление некоторой эклектичности; но, кажется, Егор не применяет разноприродных приёмов в пределах одного и того же текста, разносит их по разным.)

Вообще у него очень важна фонетическая сторона текста: много игры со звуками разной степени сложности, эксплуатации созвучий, внутренних рифм разной степени неявности, вообще звукописи — нагнетания сходных звучаний: «среди моря ревущего рейва», «корявых коряг», «жадные жабры», — а далее слово «сонливый» одним своим звучанием вызывает к жизни оборот «по-сомьи» (дома смотрят на нас), «лепестками слипаются», «буйный рост! — бутоны бутылок», «взрываются, раня зрачки», «стружки струн»; звуковых перекличек («тела мало» — «тех ломало»).

Представляется, однако, не менее важным, что некоторые (возможно, многие?) стихи Егора необходимо — для полноты понимания — не только слышать, но и видеть. Очень интересна — и, кажется, редкостна в сегодняшней молодой поэзии (но и в сегодняшней поэзии вообще) у него работа с графической формой стихотворения, со стихотворением как графическим целым (таково стихотворение «Водоворот»; кажется, нечто подобное происходит и в «Овердозе» — самой организацией текста моделируется горение, вспыхивание и угасание пламени, — и в «Лесе повторений» — мох на стволах? Стихотворение «Не умираю», сбитое в шар с некоторыми выступами, парадоксальным образом напоминает — не что бы то ни было из упомянутого в нём, но, кажется, космический летательный аппарат / спутник / небесное тело… впрочем, не фонарь ли это — дающий свет, поскольку ведущий образный ряд в стихотворении связан с электричеством? Пришла в голову даже шаровая молния. По крайней мере, это форма, дающая стимул к множественным и неоднозначным ассоциациям (что правильно). Возможно, форма стихотворения тут — самостоятельное высказывание, параллельное всем остальным.)

В стихах Евсюкова можно заметить сквозные, характерные образы — образы-магниты, которые собирают стихотворения вокруг себя, удерживают вместе их элементы (нельзя исключать, что все эти образы чем-то родственны друг другу и образуют некоторую систему координат).

  • во-первых, это лес; вода; вообще природные образы, которые не конфликтуют с культурными (и цивилизационными), а смешиваются с ними, образуя единый нерасторжимый континуум; но природные всё-таки, кажется, доминируют, включая, вращивая в себя культурные элементы — подобно тому, как, скажем, дерево вращивает в себя обмотавшую его проволоку — не делая её собой, но живя вокруг неё: «корявых коряг отопленья», «шестерёнки пеньков», «блюдечко озера» — ну это последнее как раз вполне стереотипно, но есть интереснее: «бутоны бутылок» (заодно здесь же и упомянутая выше звукопись).
  • во-вторых, музыка — образность, связанная с нею, пронизывает вообще всё — и природу, и культуру с цивилизацией в их взаимоперемешанном единстве поэт слышит как музыку («пластинка тарелки / под водопроводной иглой / скользит си-минором листа / сонатой брамса»; «среди моря ревущего рейва», «драйвом полон, сам воздух / проводит дисторшн трамваев», «искрящийся рифф над путями», редкие тучи лезут «по нотным канатам» мачты ЛЭП; «лес, <…> ты возьмёшь <…> мою глоть <…> в свой атональный блюз-бэнд?», плотник «закрутит нас стружками струн на колки»).

В качестве завершающего обобщения я бы сказала, что Евсюков экологичен: он постоянно чувствует природу как (широко понятое) целое: культура и цивилизация для него тоже — природа. У него и слова — природа: они ведут себя по меньшей мере как растения — растут друг из друга.

Кроме того, стоит заметить, что у него очень напряжённое тело текста — и фонетическое, и графическое, а также то, что (почти?) все его стихи переполнены стремительным движением (речь движется так быстро, что, кажется, едва успевает сама за собой и сама не знает, куда повернёт на следующем шаге), стремительным переключением поэтического внимания с предмета на предмет; можно даже сказать, что движение — основной их персонаж (а остальные притягиваются — и оставляются позади — по ходу дела), и быстро сменяющиеся, наслаивающиеся друг на друга разноприродные образы создаёт именно оно.

Рецензия 4. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Егора Евсюкова

Дмитрий Гвоздецкий // Формаслов
Дмитрий Гвоздецкий // Формаслов

Стихи Егора Евсюкова похожи на вышедшую из берегов реку или описываемый в одном из текстов представленной подборки водоворот. Автор словно ставит перед собой цель захватить всё, что попадается ему на пути, и присоединить к создаваемому им миру. Поэзия Евсюкова расширяется настолько стремительно, что каждый читатель сможет уловить в бурном потоке слов что-то родное и близкое. Одни обрадуются цитатам из песен Пугачёвой и «Бременских музыкантов», другие будут смаковать десятки отсылок к Блоку, Мандельштаму, Сологубу, Бодлеру и Мелвиллу, третьи получат удовольствие от загаженных рок-пабов, солёной до блевоты тоски и пивного ларька.

В этом смысле показательно, что во время «Полёта разборов» участники обсуждения находили у Евсюкова сходство с самыми разными поэтами: от футуристов, битников и представителей клуба «Поэзия» до советских рокеров и шестидесятников — причём речь шла не только об относительно близком по духу Вознесенском, но и об Ахмадулиной, явно выпадающей из этого ряда.

Кажется, даже многочисленные посвящения в творчестве Егора Евсюкова работают по-особенному. Адресуя кому-нибудь тот или иной текст, Евсюков затягивает упоминаемого человека в свой поэтический водоворот, делает его полноценной частью стихотворения.

Роман Шишков в рецензии на подборку Егора Евсюкова справедливо отметил, что «автор жаден до всех слоёв языка, ему хочется испробовать весь предоставленный инструментарий». Такая благородная «жадность» вызывает уважение, но в то же время становится ахиллесовой пятой. Иногда кажется, что Евсюков слишком увлекается пробами инструментария. Особенно это касается бесконечных перекличек с известными текстами:

свеча горела на сто лет
одиночества нас обрекая:
— ну же, ещё один лепесток,
аленький цветик, мак зла
заморского бренда Zippo

В этих строках сливаются Пастернак, Маркес, сказки «Цветик-семицветик» и «Аленький цветочек», «Цветы зла» Бодлера и, по всей видимости, красный цветок-огонь из «Книги джунглей» Киплинга. Правда, здесь он не растёт перед хижинами в сумерки, а появляется из зажигалки Zippo.

Создаётся впечатление, что перед нами задорные и слегка незрелые стихи молодого интеллектуала, жаждущего поразить окружающих тем, сколько всего он знает, сколько всего прочитал. Однако нельзя не отметить, что приём использован довольно умело. Получилось чем-то похоже на эпизоды джойсовского «Улисса», в которых центральным действующим лицом становится поэт Стивен Дедал. В его мыслях точно так же блуждают и перемешиваются Шекспир, Аристотель, Гомер, Оскар Уайльд и многие другие.

Разумеется, поэтический арсенал Егора Евсюкова не исчерпывается потоком отсылок и посвящений. Наследуя авангарду прошлого века, автор не ограничивает себя работой с уже существующими словами. В представленной подборке встречаются весьма любопытные неологизмы: «springни», «первоbitная», «иззвёздчатых». Последний пример сразу заставляет вспомнить Мандельштама: «До чего эти звёзды изветливы».

Хочется обратить внимание и на то, как интересно и продуктивно Егор Евсюков работает с внутрисловными переносами:

бредёшь и не знаешь,
куда заведут эти тропы, внезапно споткнув-
шестерёнки пеньков, разъятый лесной меха-
низменность, брошенный в речку взгляд запускает круги по во-
дерево и ещё одно, и ещё, годичные кольца вторят кру-
гам, шум лесопилки, кружится стружка,
спираль повторений, сплав по пото-
куда заведут эти тропы
и заведутся ли вновь
пружины замшелой прапамяти?

Евсюков как будто начинает о чём-то говорить, но тут же испытывает тютчевское разочарование в сказанном и обрывает фразу прямо на середине слова, чтобы в следующей строке попробовать высказаться о чём-то совсем другом. Взгляд автора катится от предмета к предмету, как описано в этом отрывке:

жемчужина взгля — да! да! да! —
всё катится, катится, катится
от предмета к предмету,
играя в бусы с луной —
ой!

В завершение стоит отметить, что Егор Евсюков — поэт, который серьёзно подходит не только к написанию текстов, но и к их внешнему оформлению. Во многих из представленных стихотворений бросается в глаза продуманная графика, дополняющая создаваемые образы. Кроме того, Евсюков решил блеснуть ещё одной гранью своего таланта и сопроводил часть текстов отличными авторскими иллюстрациями. Благодаря этому подборка напоминает буклет хорошо изданного и качественно оформленного музыкального альбома. Причудливо свёрстанные стихи органично сочетаются с тематическими картинками, помогающими слушателю поймать правильный настрой, погрузиться в атмосферу. Для полноценной стилизации не хватает только фотографии группы и списка её участников, приложивших руку к записи диска.

Рецензия 5. Валерий Шубинский о подборке стихотворений Егора Евсюкова

Валерий Шубинский // Формаслов
Валерий Шубинский // Формаслов

У меня было сложное впечатление, когда я читал эти стихи. Потому что то базовое ощущение, которое стоит за ними, — ощущение опьянения миром, восторга перед ним, — мне не близко.  Причём это не близкое мне ощущение и выражено не близким мне языком, опирающимся на не близкую мне традицию — традицию русского футуризма, в диапазоне от Гуро до Каменского, и на не близкую мне англоязычную традицию битников — опять же, в диапазоне между Гинзбергом и, скажем, О’Харрой. Традиция Нины Искренко и других поэтов этого же круга, которая тоже присутствует в подборке, —  это опять-таки абсолютно мне не близко. А поскольку мне это не близко, стихи с первого момента начинают меня раздражать. Я начинаю искать, к чему бы придраться.

И, естественно, легко нахожу. Потому что в этих стихах, как часто бывает в стихах молодого поэта, есть проблемы. Когда мы читаем: «аж слышно как чисто / пластинка тарелки / под водопроводной иглой / скользит си-минором листа / сонатой брамса», это производит впечатление натужной красивости, особенно в соседстве с «пьяным консьержем», с «ключами от счастья на снулом шнурке» и так далее — поток образов, характерный для не лучшего рок-текста (ещё одна не близкая мне традиция).

Дальше: «позвони, / пока не развеялась пеной / бормочущих пошлости губ». Ещё Чехов говорил, что нельзя употреблять слово «пошлость», потому что это само по себе пошлость. И дальше этот раздражающий меня тон усугубляется: «дай услышать тебя / среди моря ревущего рейва».

Следом: «свеча горела на сто лет / одиночества нас обрекая» — такая претенциозная цитата, отсылка к двум общеизвестным текстам: к тому, к чему вроде бы и отсылать не надо, потому что это как бы на поверхности.

И вот я это раздражение, которое вызывают у меня эти тексты, пережил, прочувствовал его, а потом с удивлением ощутил: несмотря ни на что, эти тексты меня чрезвычайно увлекают. В них есть что-то, что все эти мелкие юношеские недостатки перевешивает. Более того, в них есть что-то, что заставляет меня, человека, находящегося на отличной от автора эмоциональной волне, человека с иным, чем у автора, кругом культурных интересов, с иными, чем у автора, литературными вкусами, — расслышать что-то за этими стихами и поверить им.

Что же?

Прежде всего это огромный внутренний драйв, огромная жизненная сила, присущая этим стихам. Это далеко не всё, на самом деле на одном этом поэзия не строится. Но это очень важный элемент поэтического творчества. Именно это порождает дыхание.

Дальше. Само дыхание — оно очень сильное. Оно не сбивается, и на длинное стихотворение с очень сложным перебоем ритма его хватает.

Следом — собственный приём построения, структуризации текста, когда какие-то внутренние ассоциации, и чисто лингвистические ассоциации, и повторы, и грамматические переплетения, — всё это работает на развитие текста.

Ну и дальше — само ощущение мира. Мир одновременно прекрасный, восхитительный, странный, страшный и немного смешной, что близко к художественному миру Елены Шварц. По поэтике, по интонации, по кругу тем — ничего общего. А вот это ощущение смертожизни — оно, как выясняется, общее; связь существует.

Как это работает?

Мне, например, понравилось стихотворение «Водоворот»:

на морозном воздухе что ни слеза — океанская капля:
раковичные щёлки сощуренных глаз;
светощупальца фонарей оплетают зрачки;
жемчужина взгля да! да! да!
всё катится, катится, катится
от предмета к предмету,
играя в бусы с луной —
ой!
с такой иглобрюхой луной,
с такой рыбоглазой луной,
с такой: защёлкни, закрой
жалюзи, эти жадные жабры
сонливых домов, по-сомьи смотрящих на нас
из-под лэповых мачт и корявых коряг отопления

На самом деле здесь скольжение на грани безвкусицы. «Жалюзи», «жадные жабры…». Эта навязчивая аллитерация, казалось бы, не должна работать — но работает, и замечательно.

Что интересно — здесь нет сквозной образной цепочки. Принцип, который объединяет тексты, скорее интонационный, чем образный. И, в отличие от метареалистов и от многих стихотворений Елены Шварц, здесь образы дискретны, и все они нанизываются на эту постоянно захватывающую, заглатывающую интонацию передозировки миром, «овердоза» миром.

Очень интересно в этом смысле стихотворение «Springни на землю»:

на сценах рок-пабов, загаженных стрёмом и блёвом, (Вот опять же — не близко мне всё это, а читаю с удовольствием. — В. Ш.)
торчат ирокезы зелёные между могильных камней,
и слякоть по локоть; (Красивая внутренняя рифма. — В. Ш.)
— когда кажут козы корявые ветки;
— когда, драйвом полон, сам воздух
проводит дисторшн трамваев,
искрящийся рифф над путями, и дóроги эти дороги, (Это цитата из мультфильма «Бременские музыканты», шлягер моего детства. Интересно, что это знает нынешний молодой человек. И тут всё это рядом с диким макароническим языком: «дисторшн трамваев». — В. Ш.).

Этот принцип каталога, перечисления вызывает ассоциацию с поэмой Георгия Оболдуева, написанной в 1927 году, «Живописное обозрение». Интересно, знает ли её автор и влияла ли она на него.

В то же время в подборке есть стихи, в которых присутствует иная интонация — более сложная, задумчивая, элегическая; интонация спокойного, даже меланхолического погружения в мир. Это цикл «Лес повторений».

Ну и последнее стихотворение, «Не умираю», мне кажется одним из удачных. В нём соединяются эти две интонации — интонация захлёба, напряжения, которая господствует в первой части подборки, и более меланхолическая, которая присутствует в «Лесе повторений».

В целом мне кажется, что перед нами интересный поэт — может быть, ещё не нашедший до конца собственный подход к языку, ещё прибегающий иногда к наивным, не самым утончённым, не самым глубоким приёмам. Но тем не менее — поэт, у которого уже есть главное: собственный подход к интонации, языку, сильное дыхание и, я бы сказал, большая творческая любовь к миру.

Подборка стихотворений Егора Евсюкова, представленная на обсуждение

Автор о себе: «Выходец из промозглого сентября 2001 года. Теоретик и практик ритуального реализма. В миру студент 5 курса направления “Литературное творчество” (ФилФ ТГУ). Молодой учёный, исследователь раннего творчества Беллы Ахмадулиной и мифопоэтики Егора Летова. Публиковался в журналах “Таволга”, “Речь”, “После 12”, “Начало века”. Живёт в полухтоническом Томске».

Дизайнер-оформитель подборки Аня Шварц.

SPRINGНИ НА ЗЕМЛЮ

нон-стоп жизнесмертия:
флекси до талого,
моя первоbitная неоархаика.

Егор Евсюков // ФормасловТАКАЯ ОБЫЧНАЯ М-УЗЫ-КА

Посвящается Асе Леоненко

аж слышно как чисто
пластинка тарелки
под водопроводной иглой
скользит си-минором листа
сонатой брамса
пусть тот и заснул
как пьяный консьерж
с ключами от счастья на снулом шнурке
 хочешь вернём им хвостатый полёт
 сквозь-злые-ночи-силу-высоты
 порвутся связки связка связь следы
 далёких боингов точнее нити
 жвачки love is
 которую жуёшь гремя ключами
 у входа в коммунальный рай
 и напеваешь

ПОЗВОНИ

Посвящается Ане Шварц и Свете Бень

Там был такой красивый зеркальный шар.

Егор Евсюков // Формасловпозвони,
пока не развеялась пеной
бормочущих пошлости губ.
в ракушке радиоволн
дай услышать тебя
среди моря ревущего рейва:
    — где водоверть волосатых медуз
обжигает зрачки кислотой; 
    — где с отливом тоски восстают
коряги телодвижений;
    — где чешуйки зеркальной луны
оседают на дно:
отражения
     тебя, тебя и тебя,
               друг единственный.
не разменивай жемчуг на жалость —
здесь не верят иному обмену, кроме слияний течений.
но гольфстрим остывает, меняется климат, айсберги
бьются о грани
               стаканов,
                        доверху полных любовью.
позвони —
я ещё помню

время нетленности глины,
время бессмертия пены.

позвони —
я ещё верю.

ВОДОВОРОТ

на морозном воздухе что ни слеза — океанская капля:
раковичные щёлки сощуренных глаз;
светощупальца фонарей оплетают зрачки;
жемчужина взгля — да! да! да! —
всё катится, катится, катится
от предмета к предмету,
играя в бусы с луной —
ой!
с такой иглобрюхой луной,
с такой рыбоглазой луной,
с такой: защёлкни, закрой
жалюзи, эти жадные жабры
сонливых домов, по-сомьи смотрящих на нас
из-под лэповых мачт и корявых коряг отопления,
сквозь испарину окон, сквозь слёзный истомный потоп,
сквозь поток — одновременно, так одновременно —
из трубы, как из дыхала, дымный фонтан 
всё валит, и валит, и валит,
густо мешаясь впотьмах с белыми брызгами вьюги.
ха-ха! позабудется! будет — в белом шуме и в белом саване — он
будет стоять в карауле иззвёздчатых стен,
когда дверца оттуда-сюда вдруг всхлипнет крышкою гроба,
впустив хладовейный сквозняк и запах тухлятины, — он,
холодильник из морга, бубнящий
молитвы за упокой:
пищи в желудке, пророка в утробе,
всех позабывших радость свою — он
уже здесь: белый и жуткий.
нет-нет, только не стой — я ещё не стою
по пояс в сугробе, ахав!
разгони что есть силы пекод!
дыхание улицы.
водоворот.

ты всё видел.
ты плыл и упал,
задыхаясь от ужаса и биясь липким сердцем,
точно рыба на снежном песке.

ОВЕРДОЗ

д.п., д.к., а.ш., д.е. и пр., и пр. тайны имянаречения

свеча горела на сто лет
одиночества нас обрекая:
— ну же, ещё один лепесток,
аленький цветик, мак зла
заморского бренда Zippo;
— ещё один лоскуток,
одеяло, расшитое критским узором
скользящих колёс неотложки;
— ну же, попробуй накрыться
седой плащаницей метели.
пока не накрыло, спрячь стигмы.
ещё один ложный.

поздно.
— — —
обними меня, Квикег:
погреемся в падике.
ну же, погреем
блестящие чудные ложки, сплав из чужих пятаков.
— пока языки зажигалок
с них слизывают тоску, солёную до блевоты.
— пока лепестки
бездонно и сине цветут, в нас самих отражённые;
— пока мы калим в кипятке
к другим берегам припасённые вёсла.
— — —
нагар на зрачках.
овердоз.

поздно.
— — —
ну же, пока потолок озарён
цветением запредельности,
пусть тени танцуют над пламенем,
как и ты над горбатым божком.
пусть тени кружат мотыльками,
пусть вьются венозными стеблями —
мы поймаем, приколем, загоним их
в ледяной инсектарий окна,
в гербарий ветвистого инея.
— — —
обними меня, Квикег, рукой,
вдоль испещрённой дорогами,
но по какой не идти,
иглы фонарных шприцов
не отыщут нас в сумерках.

поздно.

МАНТРА АНТИЗРЕНИЯ

Посвящается Сёме Ткаченко

Егор Евсюков // Формасловбельмокрылой капустницей на переносицу
          садится усталое зрение.
лепестками слипаются веки, ворочатся
          яблоки дхьян перезрелые.
так срывай, так бросай их на блюдечко озера —
          пусть моргает волнами, ослепшее.
йогин луга, смотри: воплощаясь, расходится
          круг за кругом — чего же ты мешкаешь?
босоногими садху танцуют на ковриках
          пыльные ливни цветения,
вспять из спящей земли тянут долгие
          иглы антидождей — антизрение.
шелестящим дождём из белёсого кокона
          в озеро рушится яблоня.
йогин луга, смотри: отражённые, мокрые
          антибабочка крылья расправила.

Егор Евсюков // ФормасловSPRINGНИ НА ЗЕМЛЮ

Посвящается ДʼПяткину

весенняя ветошь,
ей веришь,
как старому панку в пивнухе,
как всей этой жизнедвижухе:
— когда на проталинах — нет уж! —
на сценах рок-пабов, загаженных стрёмом и блёвом,
торчат ирокезы зелёные между могильных камней,
и слякоть по локоть;
— когда кажут козы корявые ветки;
— когда, драйвом полон, сам воздух
проводит дисторшн трамваев,
искрящийся рифф над путями, и дóроги эти дороги,
пускай в никуда, всё на север;
— когда — хой! хой! хой! — полярные совы сугробов
рвут когти с насиженных гнёзд;
— когда — буйный рост! — бутоны бутылок
взрываются, раня зрачки слепотой,
блеща остроцветами зла;
— когда у пивного ларька
ветер плетёт сыр-косички ручьёв
в солнечной стрейч-упаковке.
попробуй продай.
попробуй поймай.
попробуй.
весна.

ЛЕС ПОВТОРЕНИЙ

1

бредёшь и не знаешь,
куда заведут эти тропы, внезапно споткнув-
шестерёнки пеньков, разъятый лесной меха-
низменность, брошенный в речку взгляд запускает круги по во-
дерево и ещё одно, и ещё, годичные кольца вторят кру-
гам, шум лесопилки, кружится стружка,

спираль повторений, сплав по пото-
куда заведут эти тропы
и заведутся ли вновь
пружины замшелой прапамяти?

2

ночью забрёл на опушку
— и жадно прогладил
сухими худыми руками —
мшистые брёвна, разбухшие
от пересытка влаги,
словно опухшие ноги мои, замозоленные дорогой.
ночью забрёл на опушку
— и хищно протрогал,
прощупал подошвами почву —
мягкую и сырую,
как кровосочные губы мои, истёкшие слюнными струями.
ночью забрёл на опушку — и…
вдруг ощутил:
увязая в болотной грязи,
перечавкивались ботинки —
их подошвенный грубый язык,
такой слюнявый и тинный,
говорил о земле — о земле и
только с самою землёй…
…только ноги с натуги замлели…
…только не падай…
…не стой…
дали и ещё одни дали
за грязью густой.
только земля к себе тянет.

3

слова
бессильно шелестят на губах:
— как осенние листья на стылом ветру;
как обмотки сырых отопительных труб —
— как куски целлофана.
в них так мало тепла
и тела мало,
но тех ломало,
кто слушал
слова.

НЕ УМИРАЮ

не умираю —
лэповой вышкой торчу,
подобно ключу без замка и без рая, над лесом.
жалуйся, мачта без паруса: лезут, ползут
по нотным канатам твоим только редкие тучи,
вечные странники метаморфоз.
лес — всё трещит, всё качается — лес, ты возьмёшь
мою глоть, скрипящую электричеством,
в свой атональный блюз-бэнд? сыграем ради приличия
в ящик с инструментами плотника,
который закрутит нас стружками струн на колки?
сыграем — может, их вспомнит кто — наши каверы классики, хит
осеннего дальнего плавания?
громада двинулась. плывёт.
куда ж нам без неё?
…не умираю..Егор Евсюков // Формаслов

Борис Кутенков
Редактор отдела критики и публицистики Борис Кутенков — поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Редактор отдела культуры и науки «Учительской газеты». Автор пяти стихотворных сборников. Стихи публиковались в журналах «Интерпоэзия», «Волга», «Урал», «Homo Legens», «Юность», «Новая Юность» и др., статьи — в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы» и мн. др.