Рассказы Асель Тлеоф объединяет, помимо автобиографичности, тема перемещенного или оставленного дома, фигуры отступающих — а порой и отступающихся — от юной героини старших, а также сюжеты сепарации, взросления, первой болезненной любви. Цикл назван «Перелётный возраст», потому что он отразил эту пору жизни: когда человек еще не закрепился ни в отношениях, ни в профессии, еще не вполне знает себя. Интересно тут подсвечена и тема эмиграции, смены дома: автогероиню окончательно выталкивает из родной среды предательство отца, хотя до этого многие передвижения совершены ею по вполне бытовым, житейским причинам.
Асель Тлеоф пишет лаконично, легко, ей удается выбрать нужную деталь, не перегрузить, вовремя остановить эпизод. Короткие абзацы складываются в короткие истории, а истории — в отрезок жизни, на протяжении которого удалось много существенного пережить и понять. Цикл рассказов получился в меру эмоциональным, с призвуком юмора и иронии, не перекрикивающим, однако, сочувствия.
Но особенно привлекло меня то, как сочетаются в рассказах местная фактура и открытость миру. Асель Тлеоф пишет не только, к примеру, об американцах и казахах, но и о казахах разных убеждений и воспитания: одни ее герои стремятся ассимилироваться в широком мире, другие держатся за традиции. Рассказы будто бы предлагают и читателю прочувствовать этот выбор: между детством и зрелостью, распорядком и неизвестностью, родными лицами и новым домом.
Из цикла «Перелётный возраст» предлагаю прочитать три рассказа.
Валерия Пустовая
 
Асель Тлеоф родилась в 1985 году в Казахстане. Получила журналистское образование (Казахстан) и магистерскую степень в области коммуникаций (Великобритания). Консультант в Организации Объединенных Наций (Женева). Работала в Папуа Новой Гвинее, Мозамбике, на Карибских Островах, в Юго-Восточной и Центральной Азии. Живет в Финляндии. Выпускница курса по писательскому мастерству в Оксфордском Университете, курса Натали Голдберг «Writing Down the Bones», Creative Writing School и мастерской Дарьи Анацко. Публиковалась в литературном журнале Пашня (рассказ «Мой друг Боб», февраль 2023).
 

Асель Тлеоф // Перелётный возраст (Из цикла рассказов)

Галили. Восемнадцатилетие

В самом маленьком штате США, Род-Айленде, на берегу океана есть маленькая рыбацкая деревенька Галили. Ее можно обойти за десять минут. Главная достопримечательность — ресторан «Джордж из Галили», там делают знаменитые на весь штат оладьи с устрицами, в туристический сезон очередь за ними выстраивается до самого океана.
В этой деревне, в этом ресторане я провела свое первое лето вдали от дома.
Я уехала по программе для студентов «Работай и путешествуй», они только начали появляться в начале 2000-х.
Спонсировал мою поездку дедушка, но не по собственному желанию, а под тяжелым давлением бабушки. Он не хотел отпускать меня так далеко, и при этом делать это за свой счет. Бабушка изводила его целый месяц, грозилась не пустить на охоту, пока он наконец не сдался.
Мы пошли с ним в банк. В уединенном кабинете сотрудница положила на стол документ. Он подписал его со вздохом. Она отошла, через пару минут вернулась и вручила ему 2 000 долларов в конверте. Он пересчитал их и положил во внутренний карман, поглубже. Мы поехали домой.
— Вот придумали! — бросил он за ужином конверт на стол между мной и бабушкой.
— А не отметить ли нам это? — сказала бабушка. Она не любила «это дело», но дедушку нужно было растопить.
Я достала из комода коньяк и разлила по рюмкам. Дедушка не сразу, но все же взял рюмку, и они выпили за мою поездку.

Я приехала в Галили в середине мая, шел дождь. На автовокзале меня встретил Мейсон, грузный менеджер ресторана. Он был в темно-зеленой клетчатой рубашке. Кожа его местами была покрыта красными пятнами. Он дышал шумно, будто в трахее у него застрял теннисный мяч.
Он бросил мой чемодан в багажник, и мы поехали в Галили на его старом «бьюике». Деревня находилась в 30 километрах от города.
Мейсон взялся расспрашивать про Казахстан. Я не понимала половину из того, что он говорил.
Он спросил меня:
 — Will you run for a president in Kazakhstan? (Будешь ли ты баллотироваться в президенты Казахстана?)
Я поняла его: «Побежишь ли ты за президентом в Казахстане?».
— Нет, — сказала я. — У нас за такое сажают.
Мы виляли по дорогам, по обеим сторонам были разбросаны дома, большие виллы, с газонами в несколько акров и длинными аллеями, ведущими к широкому белому крыльцу. Были и маленькие дома, спрятанные в гуще деревьев, и блоки таунхаусов из серого бетона.
В одно мгновение мы оказались у океана. Он был огромный, больше, чем все города, степи и горы, что я видела. Я, Мейсон и его «бьюик» вдруг сжались до размеров перепелиного яйца. От океана исходила исполинская сила, волны двигались большим пластом — от берега к глубине.
У берега было пусто, несколько чаек летало над волнами, женщина в резиновых сапогах выгуливала собаку.
Вскоре мы приехали к дому. Это был скрипучий пляжный домик цвета бургундского вина.
На первом этаже жил старик Хуан, пятидесяти лет, и его крошечная жена, Мария. Последние двенадцать лет они работали в ресторане с мая по сентябрь, остальное время жили в Венесуэле, откуда были родом. Старик Хуан носил усы, закрученные на концах, и часто расплывался в широкой улыбке.
Еще в доме жила американка Тара, тоже студентка. Она была бледна, носила очки, увеличивавшие ее глаза в три раза, и мало говорила.
Со следующего дня я приступила к работе. Работа была разной. Мне показали, как мыть посуду, месить тесто на оладьи с устрицами (редкая пакость, надо сказать), готовить клэб-сэндвичи и пробивать чеки на кассе.
Однако работы было мало. Май был дождливым, и ресторан простаивал. Когда шел дождь, Мейсон распускал нас, меня и Тару, по домам.
Тару это воодушевляло, она выплывала из ресторана прямо в дождь и растворялась в нем. А появлялась к ночи, мокрая, взъерошенная, взбурленная.
У меня не было способностей исчезать, как у Тары.
Поехать в город было не на чем.
Все, что мне оставалось, — это идти домой. Я доставала плеер, подаренный братом перед отъездом, и слушала раз за разом сорок пять песен, которые в него уместились: «Ночные Снайперы», «Сплин», БГ и прочий набор, особенно подходящий, чтобы слушать в дождь.

Я тосковала по дому. Мне было 17 лет.
Я представляла Америку другой — кипящей жизнью. Что ни день, то бурлеск. Там незнакомые улыбались друг другу, обретались друзья, случались приключения.
Вместо этого я оказалась в деревне, в которой дни тянулись, как тягучий битум, и ничего не менялось. Я попала в Америку, где можно было умереть со скуки.
Через неделю наступал мой день рождения. Я не хотела думать о нем. Какой надо было быть тупицей, чтобы оказаться в такой дыре на свое восемнадцатилетие. И без единого друга!
И тут мне пришла идея — выбраться из Галили. Я решила идти пешком, как Ломоносов. Это будет поступок, достойный восемнадцатилетия. Я прижала Тару к стене и стребовала с нее карту местности. Она показала мне дорогу и добавила, что никто не ходит так далеко пешком. Я сказала, что казахи — кочевой народ, и тридцать километров мой дедушка проходит перед завтраком. Тара поморгала удивленно и ушла.
Мой план был дойти до магазина, купить велосипед, посмотреть город и вернуться назад. Я знала: если у меня будет велосипед — я обрету свободу на все лето.
Из дома я вышла пораньше и пошла бодро, не сворачивая, как наказала мне Тара. Маленькая дорога виляла то влево, то вправо, пока наконец не вывела к океану. Он снова показался мне могущественным. Он покрыл собою весь горизонт. Солнце танцевало на его поверхности, небольшие волны бились об утесы.
Время от времени проезжавшие машины сигналили мне, я махала им рукой. Прошло два часа — и я почувствовала усталость. Я спустилась к океану и прилегла в тени заброшенного смотрового поста. Пляж был пуст, только пара чаек плавали по волнам.
Я пыталась понять, сколько я прошла — может быть, два-три километра, а может быть, десять. Вообще тридцать километров — это полдня. Или это три дня? Мне хотелось дойти к обеду.
Но вот пришел обед — два часа дня, а я все шла по этим путаным магистралям. Я шла уже четыре с половиной часа. Ноги мои отяжелели, плечи ломились, вода закончилась. И тут я подумала, что магазин с велосипедами может закрыться в четыре часа дня: в этой дыре все закрывалось рано.
Я представила, как я приду к нему, и двери закроют перед моим носом, и как я там же упаду. Я буду лежать там, и ведь никто, никакая вшивенькая душа не придет ко мне на помощь, ибо все в этой Америке уважают личные, будь они неладны, границы.
Я представила, как мне придется встать и поплестись обратно. Я приду вся израненная, униженная. Тара будет где-то шляться, Мария будет кормить прожорливого Хуана, и никто не скажет мне: «С днем рождения!» 
Где-то далеко обо мне думает бабушка, но я, больная на голову, не знаю, как ей позвонить.
И вдруг я поняла, что потерялась. Указатели на карте больше не сходились с вывесками на дороге.
Я упала на землю без сил, спрятала лицо в колени и заплакала. Я хотела позвонить домой, я хотела быть с кем-то, кто меня знал и хоть сколько-нибудь любил. Я содрогалась. Так прошло минут двадцать. Истощив силы, я вытерла лицо, оглянулась.

Поодаль, посреди опушки, я увидела небольшой домик. Я зашла в него, там у стойки стояла женщина в халате. Это была стоматология.
Я спросила у нее, как мне добраться до города. Она сказала, что город в получасе отсюда. Я вздохнула с облегчением. Она начала мне объяснять дорогу: «Сначала налево, потом возьмете съезд направо, потом прямо». Мое сердце похолодело.
— Это вы имеете в виду на машине?
— Да, конечно, honey. А что?
— А то, что, безмозглая ты дура, я иду пешком! — хотелось крикнуть мне ей в лицо.
Когда я сказала, что иду пешком, и из Галили, она взвизгнула.
— Как такое возможно! Из Галили — где делают оладьи с креветками?
— С устрицами, — поправила я ее. Она позвала коллегу.
— Мэл, посмотри, эта малышка идет пешком, представь, из Галили! 
Они начали тарахтеть надо мной. Осыпали вопросами — откуда я, зачем, почему я иду, они даже пощупали мои щеки. «Она такая миленькая», — словно я была декоративной собакой.
— Мне пора, — сказала я и хлопнула дверью. 
Я шла и думала, как быть дальше. Пойти назад, пока не стемнело? Или попробовать дойти до города? Мне хотелось свалиться в овраг и лежать там, пока меня кто-нибудь не найдет.
И тут я заметила, как со мной поравнялся небольшой мерседес — за рулем сидела женщина. Она открыла окно. Ей было лет сорок. Волосы ее были абрикосового цвета, глаза улыбались и зубы блестели.
— Тебя подвезти?
Я плюхнулась в ее машину. Ее звали Самантой. Она была только что после чистки зубов и слышала мой разговор за стеной.
— Не сердись на медсестер, они никогда не встречали человека из Казахстана, и, если уж быть точными, человека не из Род-Айленда.

Всё, что после, было как в тумане.

Я помню, как сказала Саманте, что ищу магазин велосипедов. Она сказала, что знает одно место. Минут через пятнадцать мы приехали к красивой вилле, в викторианском стиле. Это оказался ее дом. Из гаража она вывезла оранжевый велосипед. Он блестел на солнце. У него было девять скоростей и мягкая сидушка. Она когда-то купила его для дочери, но теперь он пылился в гараже, и она вручила его мне. Потом мы купили хот-доги на заправке и ели мороженое на берегу океана. Я — персиковое, она ром с изюмом.
Потом она узнала, что у меня день рождения, купила шары и хлопушку с конфетти. Она откупорила ее в машине, мы обе вскрикнули — и маленькие золотые кружочки посыпались на меня и засыпали салон. Мы долго смеялись.
Потом она привезла меня домой. Солнце садилось за океаном.
Саманта обняла меня и попросила ей звонить. Отъезжая, она включила музыку на всю, собрала конфетти в охапку и осыпала меня ими еще раз.
Я припарковала мой новый велосипед, взяла шары и зашла в дом. Я ожидала встретить там мертвую тишину. Старик Хуан рано ложился спать.
Однако я заметила в доме копошение. Я поднялась наверх и увидела чемоданы. За стенкой кто-то звонко смеялся.
Приехали новые студенты. Лето только начиналось.

Лондон. Аша

Свой первый роман я собиралась написать в Англии, куда ехала учиться в магистратуру.
Но вмешалась судьба.
Моя судьба в то время носила имя Аша. И Аша сказала: «Гонишь, что ли. Замуж тебе надо. Потом пиши, че хочешь».
Аша была моей подругой со школьных лет. Мы не были лучшими друзьями: я была слишком спокойной, домашней для нее. Но Аша любила рассказывать о своей по-голливудски яркой жизни. А я умела слушать.
Аша была взбалмошной и любила внимание. Одной из первых в классе перекрасила волосы в выжженный белый и надела каблуки.
Она носила очки с толстыми линзами, что выдавало ее предрасположенность к знаниям. Отличалась в литературе, математике и английском. Но эти предметы волновали ее лишь постольку, поскольку оценки коррелировали с количеством часов, отпущенных ее мамой на вечерний променад.
У Аши была бурная романтическая жизнь. Предмет ее мечтаний, парень из нашего класса, тоже был к ней не равнодушен. Он был популярным, умным и обеспеченным — три качества, которые Аша ценила в людях больше всего.
У них был яркий школьный роман. Она писала ему стихи — это были красивые стихи. Он тоже ей написал один, рубленый, по Маяковскому. Это творение она перечитывала мне дюжину раз.
Мы были в одиннадцатом классе. Нам было по шестнадцать лет.
Приближался выпускной. Аша сидела на диете и шила себе платье, которым собиралась побить все рекорды красоты. Я сидела во дворе и черными, испачканными в золе руками ела картошку, которую мы с младшим братом только что испекли на костре.
Мама крикнула из окна: Аша звонит. 
— Не поверишь, я только что занималась петтингом! — заговорщически проговорила Аша.
— С Петькой? Чем ты занималась с Петькой? — переспросила я.
У нас в классе был один Петька, покрытый красными прыщами, но я не могла понять, зачем она с ним занималась.
— Ты че, дура? Петтинг! — шепотом гаркнула на меня Аша, чтобы мама не услышала. Она начала рассказывать мне, что такое петтинг. Я прижала трубку поближе и, вся залитая румянцем, слушала каждое ее слово.
Аша закончила свой урок сексуального образования и потом спросила:
— А ты че делаешь?
— Запекаю картошку на огне.
— А, как всегда, с братишкой? Сколько ему?
— Восемь, скоро девять.
Я знаю, Аша закатила глаза на том конце провода. Мы распрощались. Мне больше не хотелось есть картошку.

После окончания школы Аша поехала учиться на финансиста. Я осталась в нашем маленьком городе — и пошла учиться на журналиста.
Летом она приезжала на каникулы — похудевшая, глаза увеличились в три раза, черная родинка над губой разбухла и посылала многозначительные посылы окружающим. Когда мы шли по улице, парни кружили над нами, желая познакомиться. Аше было все равно. У нее были ухажеры из столицы.
— Как ты так похудела? — спрашивала я Ашу.
— Сексом начала заниматься, — отвечала она мне.
— Хм…а я не ем после шести…
— Лучше секс, и жри, сколько хочешь.
Закончив бакалавриат, Аша уехала в магистратуру в Англию.
Мы встретились зимой, когда она уже вернулась. Она была в песцовой шубе, за рулем новой машины. Это был подарок от ее мамы за учебу.
Я села к ней в машину, на мне была облезлая дубленка, доставшаяся от тети. На рукавах опушка стерлась. Пока мы стояли на светофоре, Аша подняла мои рукава и поднесла их к носу, чтобы рассмотреть поближе.
— С такими рукавами ты никого себе не найдешь. И почему родители не купят тебе машину? На тачке легче зацепить парней.
— Не знаю… я их не спрашивала, — пробормотала я. Я знала, что машину мне не купят. Новые джинсы мне выпадали раз в два года.
— Короче, тебе надо в Англию. Там выбирать не из кого, и наши парни кидаются на кого попало. Вот, гляди, и на тебя клюнут.
Я кивнула воодушевленно. Аша скинула мне информацию о стипендиальной программе. Я подалась, и не с первой, а со второй попытки выиграла стипендию.

Я собиралась в Англию.
— Первым делом купи себе брендовую сумку и обувь. Ни в коем случае не покупай подделок, их сразу видно, — командовала мной Аша по телефону. — Сними квартиру в приличном районе, даже если жрать будет не на что, этим не пренебрегай. Делай себе маникюр. Одевайся дорого. Не знакомься на улице — так знакомятся простолюдины, а ты — только по рекомендации. Ищи в человеке жилку предприимчивости — с таким не пропадешь!
Аша к тому времени познакомилась с парнем. Он был красив, интеллигентен и в нем ярко прослеживалась не то что жилка, а целая жизнь предпринимателя. Он был нефтяником.
Я приехала в Лондон и сняла комнату в центральном районе. Она стоила мне больших денег. Два месяца я голодала, жила на печеньях Digestive и бесплатном кофе в университете. Я скопила денег со стипендии и купила себе сумку «Гуччи» и туфли на каблуках с вставкой из слоновой кости. Я ходила по вечеринкам, посещала мероприятия, организованные ассоциацией студентов. Туфли сильно жали.
Аша звонила — они сыграли свадьбу и ждали двойню. Ее советы теперь перенеслись в область питания. Она наказывала мне кушать творог со сметаной, чтобы в крови было достаточно кальция. И не налегать на плюшки и мучное, «ибо от них у детей мозгов не прибавится». Я кивала.
На одной из вечеринок в середине февраля я познакомилась с парнем по имени Эмре. Он учился на звукорежиссера и сочинял музыку. Когда все расходились, выяснилось, что нам с ним ехать до одной станции метро. После метро мы пошли дальше — и оказалось, он живет в том же переулке, что и я.
На следующий день он пригласил меня на обед.
Я пришла к нему в квартиру — это была маленькая комната-студия. Он приготовил суп из брокколи, морковки и курицы. Я принесла сушеные персики к чаю. Мы пообедали — он достал свою гитару и сыграл пару песен. Грустных, полуленивых, потерянных мелодий. У него не было особенного голоса — но мне хотелось его похвалить, и я сказала, что у его «купольный голос». Он спросил, что это значит, я сказала, что в нем много пространства, как под куполом.
На следующий день мы встретились в кофейне. Эмре принес с собой пленочный фотоаппарат и фотографировал меня, пока мы говорили. Он обещал подарить мне одно из фото.
Эмре записал мой номер телефона и стал звонить каждый день. Впервые за двадцать лет кто-то внес меня в свою жизнь.
Мне нравился Эмре — он был склонен к творчеству. Он сочинял музыку. Любил живопись и фотографию. Таскался по абстрактным галереям и выставкам. Наши разговоры не заканчивались, особенно если мы спорили о том, какой из видов искусства сильнее. Я топила за литературу — он за музыку. По его теории, красивую музыку способен был понять любой. Литература — это более сложный продукт. Чтобы ее понять, надо напрягаться, а музыка может продрать в мгновенье.
Позвонила Аша. Муж массировал ей ступни, она готовилась рожать. Я рассказала ей про Эмре. Она спросила, чем он занимается.
— Звукорежиссер. Учится.
— В магистратуре?
— Нет, вроде курсы какие-то.
— А что будет потом делать?
— Музыку, наверное…
— В кабаках, что ли, играть?
— Не знаю…
— Мда, понятно, значит, деньги придется зарабатывать тебе.
— Почему?
— Потому что музыканты ни хера не зарабатывают. И если бы он был талантливым, он бы уже о себе заявил, а не учился в ПТУ. И когда тебе придет время рожать, ты будешь думать о том, где взять деньги на памперсы.
— Аша, ты же даже не знаешь его…
— Да ты дура! Он на тебя клюнул, а ты сразу влюбилась!
Я бросила трубку. Аша позвонила через неделю. И через месяц. Я не отвечала. А потом она перестала звонить. Так Аша ушла из моей жизни.
А вместе с ней и Эмре.
Когда волна эйфории оттого, что кто-то обратил на меня внимание, спала, я пригляделась к нему.
И вдруг увидела, что его музыка была посредственна. Он много говорил, витиевато и красиво — но мало делал. Он будто бы обставил себя искусством, как щитом, чтобы скрыть правду о себе. А правда Эмре была в том, что внутри он был гол. Как и я.
Стоял апрель. Надвигалась весна. Мы встретились с Эмре в местном парке.
— Эмре, я переезжаю. В Хаммерсмит.
— Это же далеко! Как мы будем встречаться?
Я молчала, отколупывая кожуру от огромного дуба.
— Мы больше не будем встречаться, Эмре.
— Что случилось?
Бедный Эмре, он не предвидел этого.
— Эмре, мы просто два одиноких человека в этом большом и чужом городе. Мы нужны друг другу здесь — но, когда вернемся на родину, ты поймешь, что мы не подходим друг другу.
Через неделю Эмре помог мне загрузить вещи в такси, мы обнялись, и я уехала в Хаммерсмит.
Я доучилась в магистратуре, продала свою сумку «Гуччи» и вернулась домой.
С тех пор прошло много лет, и я часто вспоминаю об Аше. Где она сейчас, какие вершины покоряет?
Мне хотелось бы встретиться с ней и сказать, что ее уроки не прошли даром.
И что мне нужен еще один урок: о том, как сесть и написать свой первый роман. Замуж я уже вышла. 

Хельсинки. Свидание

Мама сказала, что она видела его глаза, и в них было столько боли и сожаления, сколько она в жизни еще никогда не видывала. Он приходил к ней. Просил прощения. Он такой несчастный, вздохнула она три раза.
Я должна была бы знать: моя мама ничего не понимает в людях. Но я сглупила и купила билет «Хельсинки — Астана». Это был самый дешевый рейс, вылетавший посреди ночи и прилетавший в дикую, никому не нужную рань.
 Я провела в пути почти сутки. Не спала. Прибыла в аэропорт Астаны в пять утра. Следующий рейс был через четыре часа.
Я сказала брату, чтобы тот не приезжал. Кому захочется переться в аэропорт в пять утра? Я устала. Ищу место, где бы прилечь.
Натыкаюсь на отель-капсулу, так он называется. Больше похож на узкий пластиковый пенал, где можно полежать. Я беру пенал на три часа.
Пеналы эти поставлены друг на друга, как в конструкторе лего. Внутри — темно, но как только отрываешь дверь-слайдер, загорается подсветка ультрафиолетового цвета.
Дверь и стены тонкие, шершавые, дрожат от любого поворота. Сверху кто-то храпит, судя по храпу, это крупный человек, потому что его храп сотрясает и мою капсулу.
Я лежу и слушаю объявления о прибытии рейсов: Дубай, Тбилиси, Баку. Я думаю, как было бы здорово посетить все эти города.
Вдруг начинает звучать аккордеон, и громкий тенор поет ритмичную, веселую казахскую песню. Я не знаю, что это за песня, но она очень знакома. Тенор поет ее несколько раз — репетирует. Храп наверху прекратился. Тенор распевается, к нему подключаются еще два звонких голоса. Как там весело, целый праздник. Я уже и забыла, какая она — моя страна.
Там, где тебя встречают с оркестром и музыкой.
И вдруг я чувствую себя очень одинокой в этой пластиковой конуре. Зачем я это придумала? Могла бы попросить брата забрать меня. Но мне, как всегда, лишь бы задолбаться.

Так было и в Лондоне. Мне было 22 года, я поехала туда учиться по стипендиальной программе. Было начало сентября. На мою карту только что поступила стипендия: три тысячи фунтов — невиданная доселе сумма. Там же был и мамин подарок — две тысячи фунтов, до сих пор не знаю, откуда она их взяла.
Я пошла смотреть на этот глупый Биг-Бен. Приблизившись, я поняла, что смотреть там особо не на что, и встала в очередь на колесо обозрения. Когда подошла моя очередь, я не нашла в сумке кошелька.
Я пошла назад — вдоль Темзы, по мосту, мимо дурацкого Биг-Бена, станции метро. Кошелька нигде не было.
Я приехала домой, открыла интернет-банк. На моей карте было двадцать центов.
Это был холодный, ужасающий факт. Я видела, как кто-то прошелся по всей улице Беккер и в каждом банкомате снимал деньги — по 50 фунтов, по 100, а потом уже и сотнями и тысячами.
Я зажмурила глаза. И вдруг я вспомнила, как положила клочок бумаги с пин-кодом прямо рядом с новой картой. Я собиралась запомнить код и выкинуть этот клочок бумаги. Но не успела.
Я думала, что человек, который получил мой кошелек, наверное, не мог поверить своей удаче. Кошелек с картой и пин-кодом — не иначе как подарок судьбы.
Я позвонила маме и, услышав ее голос, разрыдалась. Она дико перепугалась, а когда узнала, в чем дело — сказала, зачем я ее так пугаю. Она сказала, что это просто деньги.
Я вытерла слезы и сказала, что у меня есть припасы, мне хватит до следующей стипендии и чтобы она ничего мне не присылала.
Мама согласилась.
Но моя мама ничего не понимает в людях. У меня не было денег. Копейки. Может быть, фунтов двадцать.
Но я решила выжить.
У меня были запасы риса, пасты, гречки. Я варила их с солью, выходило неплохо.
Днем, в университете, я покупала дешевое печенье Digestive (3 фунта за двадцать штук) и ела их с бесплатным кофе.
В общежитии была общая кухня на четыре человека. Когда моих соседок не было, я брала хлопья, сыр и все, что можно взять, чтобы никто не заметил. Я не считала это воровством: они выбрасывали еду целыми противнями. Я думала, что даже сослужу им хорошую службу.
Затем пришли те дурацкие дни. У меня оставались 10 фунтов и еще 20 дней. Мне пришлось выбирать между прокладками и едой. Легче быть парнем, если ты бедна.
Я звонила бабушке и спрашивала ее, что они едят.
Она рассказала, что у них пошли овощи в саду, и как она приготовила сочное рагу со свежими помидорами, кабачками и баклажанами, а дедушка к ним пожарил бараний шашлык. Их молочник пропал, и у них вот уже неделю нет творога и домашней сметаны.
В ту ночь, когда я ложилась спать, я получила сообщение. Моя тетя послала мне деньги через Western Union. Было 10 вечера. Я видела кабинки Western Union по всему Лондону, но мне казалось, что там обслуживают людей сомнительного поведения. А теперь я поняла, кто там обслуживается. Бедняки. Я вышла на улицу, было темно, желто-черный знак Western Union мерцал на углу. Я зашла в кабинку с запотевшими стеклами. Сонный сотрудник, сидевший за серым столом и пошарпанным компьютером, принял мой код и отсчитал мне 98 фунтов (2 фунта ушли на комиссию).
Я пошла в ночной магазин и купила сыр, желтые груши и французский батон.
Я прожила еще несколько недель на эти деньги. Потом они тоже закончились, но моя карта была почти готова. Мне нужно было отправить доверенность, чтобы мой брат мог получить карту за меня.
У меня оставалось 3,50 фунтов в монетах. Я пошла в киоск, откуда можно было отправить факс, это была маленькая конура, размером с самолетный туалет. Отправка факса в Казахстан стоила 3,50 фунтов. Я вывернула свой карман и высыпала на стол все свои монеты. Они разлетелись по стеклу со звонким перепевом, как сотни крошечных колокольчиков.
Сотрудник посмотрел на мои монеты.
— У вас нет банкнот?
— Нет.
Он начал их считать, и одна монета оказалась из Казахстана. Её не засчитали. У меня было 3 фунта. Он сказал, что этого недостаточно.

И тогда я сломалась.

Слезы потекли — сначала тихо, узенькой полосой, а потом я начала всхлипывать, и плотина, сдерживавшая мое напряжение, лопнула.
Эти последние 50 центов — они сломали меня. Я сидела на краешке черного стула и плакала содрогаясь, не могла сказать ни слова. Диспетчер — худой и с тонким продолговатым лицом — испугался и все хлопал меня по спине.
— Мисс, зачем же вы так плачете? Это всего лишь 50 центов. Давайте я добавлю.
Он добавил, и мы отправили факс.
Через неделю моя карта была в почтовом ящике. Я открыла ее. Она сверкала. На ней были деньги. Я пошла в банкомат и сняла 200 фунтов.
Теперь я могла делать всё, что захочу.
Я могла пойти и спустить деньги в ресторане с видом на Темзу или пойти на Оксфорд-стрит и накупить себе шмоток. Или отправиться в супермаркет и набрать еды на год вперед.
Но я ничего не хотела. Я зажала деньги в кармане и пошла спать.

Мой рейс приземлился, и я ехала по улицам города своего детства. Всматривалась в знакомые перекрестки, но мало что могла узнать. Город разросся новыми домами, с витражными стеклами, на каждом перекрестке были магазины стройматериалов, парикмахерские, пивные и шашлычные.
В нем стало меньше деревьев и больше машин.
Это был совсем другой город.
Только мама в нем была прежней.
Она отправила ему «запрос» о встрече.
Я думала, какой будет эта встреча. Нужно ли мне взять с собой подарок? Я привезла норвежского лосося. Но как-то неудобно идти на встречу с лососем.
Хотя не стоило относиться к этому слишком всерьез. Я решила, что буду вести себя легко. Как ни в чем не бывало. Что, собственно, не противоречит действительности. У нас с ним никогда ничего не бывало. Я спрошу, как он сейчас, расскажу — как я. Мы начнем с чистого листа. У нас получится. Я знаю многих, у кого получилось.
Прошло дня три. Мы все ждали ответа. Я сходила к парикмахеру, к зубному, к ортопеду. Мама пекла свое кето-печенье, которое невозможно было есть.
А потом пришел ответ.
Мы сидели и лепили манты.
Он ответил, что не хочет со мной встречаться.
Мы так ничего и не приготовили в тот день. К ночи мама достала пломбир и посыпала его замороженной смородиной.
— Я не знаю, что тебе сказать… Я выбрала идиота, — утешала меня мама.
— Ты не знала, — утешала я ее.

Старый, пошарпанный самолет привез меня обратно, в Хельсинки.
На паспортном контроле пограничник спросил меня:
— Как прошла ваша поездка?
Я сказала:
— Хорошо.
Он кивнул и снова углубился в мой паспорт.
Если бы я говорила правду, я бы сказала, что поездка моя провалилась.
Как провалилось всё, что связывало меня с отцом.
Я бы рассказала ему, что, когда мои родители развелись, папа ушел, обещая вернуться, но так никогда и не вернулся. И все эти годы я думала, что это было недоразумением. Кораблекрушением, в котором я случайно была выброшена за борт.
И я ждала, когда же он заметит пропажу. Я была уверена: когда заметит, он пошлет спасательную шлюпку — нет, он сам кинется в воду, чтобы найти меня.
Я ждала, долго — и, устав ждать, решила сама прийти к нему и сказать: «Простите, у вас пропал ребенок».
Но теперь я поняла: я не была случайно выброшена за борт. Я была туда сброшена с хирургической точностью, двумя сильными, отцовскими руками.
Вот как на самом деле прошла моя поездка.
Пограничник вручил мне паспорт и сказал вслед:
— Добро пожаловать домой.
Я замерла на месте.
Мне хотелось сказать: вы ошибаетесь, это не мой дом, я здесь временно. Когда-нибудь папа придет и заберет меня домой.
Но я остановила себя.
Он был прав. Было самое время обзавестись новым домом.

Анна Маркина
Редактор Анна Маркина. Стихи, проза и критика публиковались в толстых журналах и периодике (в «Дружбе Народов», «Волге», «Звезде», «Новом журнале», Prosodia, «Интерпоэзии», «Новом Береге» и др.). Автор трех книг стихов «Кисточка из пони», «Осветление», «Мышеловка, повести для детей «На кончике хвоста» и романа «Кукольня». Лауреат премии «Восхождение» «Русского ПЕН-Центра», финалист премий им. Катаева, Левитова, «Болдинская осень», Григорьевской премии, Волошинского конкурса и др. Главный редактор литературного проекта «Формаслов».