29 октября 2023 года в «Книжном в «Клубе» состоялась в очном формате 93-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи на обсуждение представили Надя Делаланд и Андрей Нитченко; разбирали Ольга Балла, Светлана Богданова, Валерия Исмиева, Александр Марков, Данил Файзов. Вели мероприятие Борис Кутенков и Григорий Батрынча.
Представляем подборку стихотворений Андрея Нитченко и рецензии Ольги Балла, Евгении Риц, Светланы Богдановой, Александра Маркова, Григория Батрынчи и Данила Файзова о ней.
Обсуждение Нади Делаланд читайте в этом же номере «Формаслова».
Видео смотрите в группе мероприятия.
Рецензия 1. Ольга Балла о подборке стихотворений Андрея Нитченко
Андрей Нитченко — поэт-философ: не по терминологии, не по лексике (такого он как раз избегает, предпочитая изъясняться как можно более простыми, повседневными словами), — философ по типу внимания, по направлению его; поэт-созерцатель. То, что он в своих стихах формулирует, — это развёрнутый акт созерцания без попыток сокращения дистанции между повествователем-наблюдателем и наблюдаемым.
Он занимается (как предметом наблюдения) соприкосновением человека и мира, мира видимого и мира невидимого / угадываемого (и частным случаем этого — взаимоотношениями жизни и смерти, жизни и посмертья), той тонкой и прозрачной линией (плоскостью?), которой эти области бытия соприкасаются; тайной их соприкосновения. Пожалуй, его ведущая тема — угадывание таинственного по его видимым приметам на нашей стороне мира. Но это — с некоторыми важными оговорками.
На познание таинственного как такового, тем более — на сколько-нибудь рациональную его формулировку Нитченко не дерзает претендовать: ему именно что достаточно посюсторонних знаков. Среди основных черт его поэтической позиции несомненно стоит назвать осторожность, чуткость (в частности — к дословесному, к тому, что предшествует называнию, — его язык стремится к простоте и ясности, чтобы не забивать собой доязыковое, — но музыка в нём есть. Нитченко предпочитает регулярные размеры верлибрам — может быть, затем, чтобы тем надёжнее собирать свои наблюдения в более-менее надёжные формы), уже упомянутую дистанцию — оставляющую наблюдаемое на свободе — и, пожалуй, большое доверие всему наблюдаемому, стремление не перебить его своим голосом или любым другим воздействием. Это позиция смиренная, терпеливая и очень внимательная.
«Никогда, никого не сужу, не держу» — это, кажется, не только о людях, но обо всём сущем вообще. (Цитируемое стихотворение — один из, кажется, не очень многих и не очень характерных случаев, когда он высказывает свою позицию прямо — чуть ли не декларирует её:
Не держу, но и не отпускаю.
Даже мёртвых в ладонях ласкаю.)
Стоит также обратить внимание на то, чего у него принципиально нет, — на значимое отсутствие. Полностью отсутствуют своеволие, активизм (и тем более агрессия) любого порядка, стремление к самоутверждению и так называемому самовыражению. Лирический субъект у Нитченко утаён нисколько не менее того, чему он во все глаза и уши внимает. Он не занимается собственными структурами, собственными желаниями, собственным прошлым — и что там ещё обыкновенно занимает и захватывает поэтов. Он сам себе, по существу, неважен («Ты мнимое звено», — говорит он сам себе). Субъект-наблюдатель стянут в точку наблюдения, он — исчезающий (или почти):
Ты чьё-то растворённое окно
В шуршанье крыльев и теченье света
(Мне тут помнится и вспоминается стихотворение Андрея, читанное уже больше девяти лет назад, — там, в общем, о том же, так что мне думается, что это его принципиальная позиция — в отношении, так сказать, идеального устройства человека / предпочитаемой модели человеческого существования:
Он о себе не помнит, он себя
перестаёт оглядывать снаружи
и опрокинув зрение живёт.
Биенье золотое изнутри
вещей и слов, удар, внезапный контур,
сухая мелодическая вспышка.
И кажется, что никогда, никто
здесь не стоял. Он пустота, он дом,
в котором сохранились только стены,
наполненные голосами всех —
строителей, былых жильцов, гостей.
И в окна насквозь пролетает свет.
И проходящим кажется, что этот
дом обитаем. Кем? Ни сном, ни духом,
ни именем, ни обликом. Другим.)
В крайнем случае он — человек вообще, через него, его голосом говорит общечеловеческое (даже в том, что называется «любовной лирикой»):
Помню, как взял впервые
в ладони твоё лицо
и встреч в перерыве
его осязал,
видел лицо руками,
как тающий свет лесной,
тяжелеющий с краю,
нестираемый сном
Он не повышает голоса — он почти шепчет (я бы сказала, он пишет внутренней речью). Эта тишина — чтобы не спугнуть то, что важнее собственного голоса.
У него совсем нет (по крайней мере, в тех стихах, что я вижу) актуальной истории как плана существования. История вообще есть, но очень давняя и глубокая, в этом облике — давнопрошедшего, отстоявшегося, созревшего, неотделимого от мифа или попросту мифом ставшего — он впускает её в поле своего внимания («гул вавилонского облака дробноязыкий», «то ассирийская шапка то башня Тамар» (кажется, история делается интересной ему тогда, когда перестаёт быть историей — становится мифом, природой, формой восприятия). Бытовые предметы, действия, ситуации («маленький пруд с ряской у берегов» — а бегущая по нему водомерка вообще сплошной символ — хлеб, накрошенный на ящик за окном, синица, которая его клюёт, поливальные машины, часы, вокзал) для него красноречивее и насыщеннее смыслом, чем исторические события. Даже, может быть, так: чем предмет мельче, смиреннее, тем он выразительнее; а вообще что угодно — уж не всё ли подряд — способно оказаться «вестником и вестью», как это случилось с героем одного стихотворения — с петухом (даже не названным по своему обиходному имени — может быть, потому, что имя тут неважно: «форма и смысл / навсегда безымянные в нём»), целиком созданным из пламени и света.
Рецензия 2. Евгения Риц о подборке стихотворений Андрея Нитченко
Стихи Андрея Нитченко преимущественно элегические, особенно интересные глубиной детализации в них. Образы зеркала, отражения — устоявшиеся символы в поэзии, но Андрей Нитченко заставляет прочесть их по-новому, свежо, потому что у него отражается не лицо в амальгаме или на поверхности воды, а скользящая по глади водомерка. Мир удваивается в движении, в том числе и в движении назад, времена перепутаны. Также и в следующем стихотворении подборки — сон для поэзии не нов, но лирическому герою не просто снится одноклассница, он видит её изменения в физиологических и отнюдь не имеющих отношения к эротике подробностях. В финале мы понимаем, что наяву женщина умерла молодой, не успев постареть, однако сон наделяет её возрастными изменениями, возвращая украденное жизнью-смертью. Времена снова путаются и прирастают благодаря наблюдательности рассказчика, его умению читать символику деталей. Это лейтмотив представленной подборки, и в финале отсчёт времени оборачивается телесностью, буквально наполняется плотью.
Рецензия 3. Светлана Богданова о подборке стихотворений Андрея Нитченко
Когда я готовилась к нашей встрече, я прочитала в сети несколько текстов, посвящённых поэзии Андрея. И удивилась единодушию рецензентов: и В. Звягина в статье «Особый язык и стиль поэта Андрея Нитченко», найденной в «КиберЛенинке», и Александр Грищенко в своей рецензии на книгу Андрея «Водомер», опубликованной в журнале «Октябрь» (2006, №4), — много пишут об особой искренности этих стихов. По правде сказать, категория искренности в поэзии для меня не очень понятна, я априори принимаю, что поэт в своих стихах искренен, даже если эти стихи изначально были откликом на ангажемент. Кроме того, критики пишут об особой пасторальности поэзии Андрея, о её гармонии и философичности.
Пожалуй, с этим я соглашусь, но лишь отчасти. Для меня поэзия Андрея Нитченко — да, пасторальна, но только в том смысле, в каком пастораль можно использовать как декорацию, на фоне которой разыгрывается очень сложная психологическая драма. То есть, безусловно, поэзия Андрея не про природу, это не поэзия почвенников. Это поэзия человека книжного, начитанного, принимающего в свой мир чужие смыслы, сюжеты и размышления, перерабатывающего их и таким образом его, мир, обогащающего. Это поэзия мандельштамовской традиции.
Но тогда о чём эти стихи? Для меня они про видение, про зрение, про то, как взглядом можно не только запечатлеть процессы и формы окружающего мира, но и длить их, длить до бесконечности.
Стоя на берегу, с той сторон увижу
контуры облаков, ивы, себя чуть-чуть.
Но не смогу ступить, там повториться, ты же
вечен, мой друг — стоит перевернуть,
— точно клепсидру, если иссякло лето —
маленький пруд с ряской у берегов.
Так потечёт назад жизнь незаметно
отбив наступление холодов
(«Водомерка»)
Жизнь бесконечна не только благодаря взгляду лирического героя, который её удерживает, но и благодаря акту переворачивания, — так переворачивают песочные часы, и время течёт нескончаемо. У песочных часов нет верха и нет низа, колбы равнозначны, они нужны лишь для того, чтобы устойчиво размещаться на поверхности и продолжать бесконечный отсчёт секунд, минут, часов. Точно так же нет верха и низа у водомерки и её отражения, эта связь не иерархична.
Ты отбежал, соприкоснулся с братом.
И отражением поменялся с ним
(«Водомерка»)
Кажется, в поэзии Андрея много этих «перевёртышей», они и смысловые, и образные, и синтаксические. Словно бы с их помощью лирический герой пытается избежать неизбежного. В стихотворении «Водомерка» переворачивается клепсидра и вода начинает, как в старом клипе «Энигмы», течь снизу вверх, а в стихотворении «Здесь тайная полиция стрекоз…» тоже появляется похожий образ и утверждается это равенство — разных понятий как разных миров.
И дым течёт к поднявшейся воде.
И одинаков труд воды и дыма.
Кстати, дальше читаем:
И можешь думать, что тебе дано
Закрыть глаза и прекратить всё это
Как будто это сон или кино.
Но ты не здесь. Ты мнимое звено.
Ты чье-то растворённое окно…
Закрыть глаза, перестать наблюдать, отключить видение — значит способствовать смертности, конечности жизни. Но жизнь иллюзорна («Как будто это сон или кино…»), и дальше — оказывается, лирический герой не столько длит жизнь своим взглядом, сколько сам становится органом зрения, через него взирает на окружающее некий наблюдатель («Ты чьё-то растворённое окно»).
Но вернусь к «перевёртышам».
Что я сделал с тобой? Что я сделать не смог
Буду мёртвым — и ты превратишь меня в дым.
Подожди — и я буду живым.
(«Мимо мёрзлых осин, мимо тлеющей ТЭЦ…»)
Тонка грань между мирами, она — как амальгама зеркала, как поверхность воды, всё отражающая, всё одухотворяющая, не дающая лирическому герою быть один на один со своими страхами, со своим наблюдением.
жизнь пробегает глазами остаток земной
те же слагаемые — но сумма иная
(«Вальс поливальных машин, поливальных машин…»)
При перемене мест слагаемых сумма не меняется, гласит правило арифметики. У Андрея сумма меняется, потому что каждое слагаемое закреплено для него в своей значимой точке, в своём мире. «Перевёртыши» Андрея Нитченко не математичны (как, например, математичны «перевёртыши» Кэрролла в Зазеркалье), но мистичны.
«Ты умрёшь, я умру».
Вечером, поутру.
Какая разница — жили
в себе или на юру.
(Хочешь — коснись земли,
хочешь — читай с листа,
белого или клейкого —
и посчитай до ста).
«Ты умрёшь, я умру».
Вечером, поутру.
(Это как та собака,
лезущая в конуру).
«Я умру, ты умрёшь».
Видишь, как рушится дождь.
Давай проживём как море —
не теряя трепет и дрожь.
Если есть что вдали —
странные корабли,
которые приближаются
с той стороны земли.
(«Будто бы говоримом…»)
Здесь мы видим перевёртыш и как инверсию («я умру, ты умрёшь» / «ты умрёшь, я умру»), и как понимание мироустройства («с той стороны земли» — как из другой реальности).
Поэзия Андрея Нитченко — это поэзия безусловного визуала. В его стихах много взглядов, наблюдения, и эти взгляды, эти наблюдения оказываются первичны, они предшествуют даже речи.
Вместе — облик и сущность, поэтому сам безъязык.
Возле самой дороги, отчётливый после дождя,
Он стоял и струился в тени молодого куста.
Ни завета, ни сказок, ни мифов не знал о себе
Тот, кого я увидел, пока не умел говорить.
(«Над оранжевой шеей, впадающей в синюю грудь…»)
Это важно: и божественное, с которым в детстве столкнулся лирический герой, и сам ребёнок, божественное наблюдавший, — безъязыки. Но первый — яркий, мощный, впечатляющий, проявленный, хотя и «струился», тогда как второй, ребёнок, на него смотревший, — это чистое зрение, распознавание красок и форм, впрочем, благоговейное («он великой листвою объят»).
Вот и ещё одно занятие для визуала — исследование старых фотографий в поисках фотографа. И снова — наблюдение, снова мистичность, и снова одна-единственная эмоция, но теперь это испуг.
Но тень фотографа — извне —
у края памяти и зренья —
протягивается ко мне —
и шевелится как растенье
Откуда ты? Я не пойму.
Пытаюсь угадать причину.
Не ей, испугу своему.
Откуда. Солнце било в спину.
(«Из чёрно-белых и цветных…»)
Лирический герой остаётся наблюдателем даже тогда, когда осязает. Чего не скажешь об окружающем. Вот, сравните:
Помню, как взял впервые
в ладони твоё лицо
и встреч в перерыве
его осязал,
видел лицо руками…
(«Будто бы говоримом…»)
и:
Слепой пятернёй
ветер ощупал лицо моё запоминая
(«Вальс поливальных машин, поливальных машин…»)
Что ж, мне было невероятно интересно исследовать нынешнюю подборку Андрея Нитченко. В ней я увидела метатекстуальность, эта подборка претендует на то, чтобы стать единым полотном. Впрочем — вот чайная ложечка дёгтя! — если такую задачу перед собой поставить, то, возможно, стоило бы поменять стихотворения местами: «Приснилась одноклассница, с которой…» (которое мне напомнило «Собачику» Александра Курбатова) и «Над оранжевой шеей…».
Рецензия 4. Александр Марков о подборке стихотворений Андрея Нитченко
В новой подборке Андрей Нитченко предстаёт в непривычном амплуа: не как поэт-строитель, выстраивающий из образов, данных, вообще пластов реально пережитого совершенно новое сооружение. Все эти стихи связаны одной нитью — прохождением через инобытие, которое оказывается очень знакомым, но тем страннее из него возвращаться. В этой подборке Нитченко не ускоряет стихи, не требует немного нарастить скорость от образов в сравнении с привычной скоростью впечатлений. Напротив, быстрое удивление перед любым впечатлением — это и есть та странность бытия, скорости в котором — лишь один из его аспектов. При этом особое свойственное этому поэту соположение образов, где образы сцепляются одновременно по контрасту света и тьмы, поверхности и бездны, но нюансируют друг друга, в этих стихах проявляется в полную силу.
Образность первого стихотворения, о водомерке, понятна: это и та ясность насекомых от Хлебникова до Тарковского, но и заколдованный лес, с кустами и вспышками. Эти образы, два мира, противопоставлены как вертикаль отражения и горизонталь погружения во времени. Но функция «ты» меняется — сначала «ты» позволяет поразмышлять о прозрачности мира, о его простой метафизике, но к концу становится другим, «ты» — это свидетель пережитого. Не слишком ли быстро такая нагрузка выпадает на всё местоимение на небольшом пространстве стихотворения?
Второе, сновидческое стихотворение, как раз очень осторожно употребляет «ты» как поминание, как возможность впервые обратиться к человеку серьёзно. Но немного провисает «почти» в последней строке, получается, что в конце концов наблюдения за собой побеждают. Стихотворение возвращается к тому несколько легкомысленному быту первой части, необязательных разговоров с разными «может быть». Но в первой части это дерзость, прорыв к невозможному присутствию, а в последней строке кажется некоторым кокетством, даже несмотря на трепетное подражание птице-синице.
Стихотворение о тайной полиции стрекоз — развёртывание образа стрекозы как инструмента зрения, который то сон, то кино, то погружает всё в дымку, то растворяет окно как крылья. Это как раз самое архитектурное стихотворение подборки. Но кажется, это «тебе» слишком конкретизирует, ведь, наверное, всем, видящим стрекоз, это дано. Это функциональное «ты», «ты» раскрытия, и, вероятно, надо бы сказать, чья явь не прерывается нигде. «Явь твоя» — и стихотворение оживает сильнее.
Далее почти сюрреалистическое стихотворение с образами воздуха и света исследует условия рождения звука, как грома голоса. Это стихотворение хочется перечитывать, но в сюрреализме и «навсегда», и «пока» звучит грубовато. Сами образы и формулы не знают, что будет навсегда и когда кто научится говорить. Возможно, иногда лучше замолчать и в этом молчании узнать тайну времени.
Стихотворение об отце — это идеальный монолог драмы. Для драматического героя как раз даже игривость «хорошо и загробно» — необходимый чувственный фон для сценического отчаяния. Но монолог выглядит как список, режиссёрский перечень реквизита, уже возможного или уже невозможного, реквизита метафизического. Так кто говорит: актёр или режиссёр? Немного теряешься перед этим стихотворением.
Фотографическое стихотворение — это раскрытие понятия «тень». И это раскрытие удачно — по сути, это обсуждение модели оптики, открытой Декартом: кто видит, что мы можем видеть, кто устанавливает, что наше зрение осуществляется как зрение? Кто этот условный зритель, фотограф, внеположный наблюдатель, «объект маленькое а», по Лакану? Возможно, только «загадочнее остальных» немного интригующе нарушает философичность стихотворения.
«Вальс поливальных машин…» показалось мне самым слабым стихотворением. Слишком много метафор, как будто напоказ, и даже эпическое нарастание природных впечатлений в начале не может преодолеть это впечатление, что многое напоказ. При этом подборка заканчивается очень внимательной кодой, где разве что грубо звучащая вставка в скобках в начале противоречит этому вниманию к местоимениям и местам встреч.
Рецензия 5. Григорий Батрынча о подборке стихотворений Андрея Нитченко
Поэтика Андрея Нитченко — это поэтика пограничья, зазеркалья. В процессе обсуждения многие эксперты уже сформулировали подобную мысль до меня, поэтому остаётся только делиться персональными ассоциациями. Приведу здесь картинку, которая очень ярко возникла у меня перед глазами во время живой дискуссии, — открывающая сцена из какой-то части кинофраншизы «Мумия», где скарабей из орнамента на стене пирамиды оживает, бежит куда-то и в итоге снова застывает на том же месте.
Современный мир существует в парадигме дуальности или, вернее, в бесконечных попытках эту парадигму преодолеть. В этом смысле Андрей Нитченко, не побоюсь сказать, впереди планеты всей, потому что в своей поэзии он преодолевает дуальность, встречается со своим «зазеркальным братом» и меняется с ним местами.
В поэзии Андрея стирается грань между живым и мёртвым, природным и техногенным, реальным и нереальным. При этом важную роль в его поэтике играет тотемизм — образы животных в стихах автора преломляются, смешиваются и в итоге перестают быть «просто животными», исполняя иную, метафизическую функцию.
Стоит также отметить музыкальность обсуждаемых стихотворений. Первая же возникшая у меня поверхностная ассоциация — творчество поэта и барда Вени Д’ркина («Танго фрезерных станков»). Если призадуматься, то можно найти ещё больше творческих параллелей. Например, с песней «Девочка с флейтой» — тоже размытая грань между живым и неживым. Уже в процессе обсуждения в качестве мировоззренческой ассоциации мне вспомнилась песня Михаила Щербакова «Рыба», которая, на мой взгляд, весьма соответствует авторскому мироощущению.
Интересным мне также кажется то, как автор работает со временем. В текстах Андрея практически отсутствует дихотомия «прошлое / будущее», взгляд в будущее словно бы отсутствует в принципе. Причин у такого восприятия времени можно найти много, но более интересным мне кажется то, что в текстах явно чувствуется дихотомия «прошлое — настоящее». Возможно, в этом выражен некий внутренний конфликт.
Было отмечено, что в подборке присутствуют как новые тексты, так и написанные довольно давно. При этом подборка ощущается цельной, конфликта между «прошлым Андреем Нитченко» и «нынешним Андреем Нитченко» не ощущается, то есть граница между ними стёрта, как и границы всех остальных дихотомий в творчестве автора. Надеюсь, что мои слова окажутся для автора нужными и важными, потому что, как мне кажется, последний шаг, оставшийся ему для выхода на новый уровень метафизики после обмена местами со своим зеркальным двойником (тут, кстати, можно вспомнить и «Галактическую комедию» Башлачёва), — обменяться рукопожатиями и обняться, окончательно разрушив стену противопоставлений.
Рецензия 6. Данил Файзов о подборке стихотворений Андрея Нитченко
Есть два способа разговора о текстах. Один — это взять и препарировать стихотворения, так или иначе находя в них тех или иных «блох», что возможно даже в самых хороших стихах; всегда можно обнаружить некоторые «косячки». И второй способ — попытаться объяснить, зачем эти стихи существуют вообще. Поговорить о том, почему эти стихи написаны и в чём их сущность. Мне это очень интересно в контексте разборов Андрея Нитченко и Нади Делаланд, у которых очень разные, несмотря на базовое внешнее сходство, взгляды на действительность.
У Андрея Нитченко — взгляд назад на неуловимое. Это можно увидеть по самому первому стихотворению «Водомерка», которое пытается говорить о том, что увидеть нельзя. Андрей описывает водомерку, совершающую некоторые круги, и описывает то, что может понять любой человек, который хоть раз видел водомерку. Но я понимаю, что глубинная задача этого стихотворения в том, чтобы описать именно эти самые круги, которые Андрей видит, глядя на них, а не круги водомерки вообще, которые может представить себе любой. Это в принципе прекрасная задача, но она неосуществима по сути своей.
Вообще базовый сюжет Андрея Нитченко — описание неописываемого, но со взглядом назад. В принципе, вся эта подборка построена на том, что Андрей смотрит назад и каким-то образом сожалеет. Вся подборка — некоторое сожаление о том, что было и чего уже нет. Каждое стихотворение из тех, которые в ней представлены, говорит об этом. В принципе, это один из методов или даже правильных направлений разговора, которые существуют в поэзии, и это не является оценочной категорией в данном случае. Этот взгляд назад — один из возможных методов поэтической речи. Но здесь есть некоторая опция, касающаяся того, что вчера было хорошо и вчера трава была зелёная, а завтра у нас конец света и вообще будет сильно плохо. И тут есть ещё один вопрос, ответа на который я у Андрея, к сожалению, не прочёл и не увидел, — возможно, это недостаток моего читательского опыта; когда ты говоришь об этом именно так, следует закономерный вопрос: «И что дальше? Почему? Зачем?». Из этого необходим какой-то выход, необходимость вынырнуть из этой истории. Да, вчера было плохо, — и что дальше? А выходов не то чтобы очень много. Позиция, например, стоицизма довольно плотно и жёстко занята Михаилом Натановичем Айзенбергом, который говорит: «Да, вчера было плохо, но смотрите, есть то, что красиво; я посмотрел в глаза этих чудовищ, я знаю, что они есть, я вижу, но при этом стою на двух ногах и смотрю дальше в мир». Это то, чего мне немного недостаёт в поэзии Андрея, вот этого стоицизма, но эта позиция плотно занята. Какие другие варианты возможны, я не знаю. В данном случае говорю я не о религиозных выходах и т. д., а скорее о метафизическом понимании, о том, зачем существует текст, даёт ли он нам какое-то внутреннее спасение, обеспечение моего, не знаю, терапевтического эффекта.
Есть несколько моментов в подборке, которые я бы отдельно отметил. Я бывал на многих семинарах в своей жизни в качестве критика, и есть вещи, которые я не сильно люблю, так сказать, «блохи». Это второй взгляд на текст.
В первом стихотворении, «Водомерка», совершенно замечательном на мой взгляд, есть игра с графикой текста, которую можно было бы усилить, потому что, если ты после «контуров облаков ивы» вынесешь «ивы» в отдельную строку, то и созвучность «ивы» и сочетания союза с местоимением «и вы» не будет нарочитой, но будет грамотным читателем считываться. Если вынести это в отдельную строку, это может стать таким лёгким, симпатичным ходом.
Вот в этом же стихотворении: «жизнь незаметно». Здесь две сонорные согласные. Очень хорошая вещь, выделенная в одну длинную строку. Её как раз не надо разбивать на строки, это как раз прочитывается очень хорошо.
В стихотворении «Здесь тайная полиция стрекоз…» — прекрасная первая строка, от которой идет весь текст. Она задаёт весь текст, и она его рождает. Но дальше:
Летает честно и неуловимо.
И явь не прерывается нигде.
И дым течёт к поднявшейся воде.
И одинаков труд воды и дыма.
И можешь думать…
Это как раз ямбическое ожидание, которое требует слога в начале строки, оно совершенно убийственно тут, оно возможно в ряде перечислений, но не в этом случае. В одном месте хотя бы надо это исправить, хотя бы один соединительный союз убрать.
Дальше. Меня страшно раздражают орфоэпические неловкости вроде: «Как будто это сон или кино». «Сон иликино». Иликино — такая деревня. Это вещи, над которыми нужно, прочитывая стихотворение вслух, подумать; я понимаю, что ударение в слове «или» должно быть на первую «и», а оно попадает на вторую, и это получается неловко.
«Вальс поливальных машин, поливальных машин…» — великолепно ритмически устроенный текст, с потрясающим окказиональным неологизмом, дробный язык, всё очень здорово. Но опять: «в воздух…», вот эти два «в». И вновь прекрасная метафорика: «черепашка часов». Но — опять же — «лицо моё»: сверхсхемное ударение.
И последнее стихотворение, которое показалось мне довольно симпатичным, но в нем есть довольно сложный момент, это последняя строфа.
Если есть что вдали —
Странные корабли
Которые приближаются
С той стороны земли.
Мы не можем существовать вне массовой культуры. Что такое корабли, приближающиеся с другой стороны земли? Вариантов, грубо говоря, два: мы — индейцы, к которым плывёт Колумб, или мы неизвестно кто, к которым должны приплыть из Средиземья эльфы, потому что они уплывают в мир иной, а мы как раз представители этого иного мира, то есть мертвецы? Эти прочтения, и то, и другое, как будто возможны. Но это не та многозначительность, в тексте это ничем не поддержано, и получается красивость, не красота.
Подборка стихотворений Андрея Нитченко, предложенных на обсуждение
Андрей Нитченко родился в городе Инта (Коми АССР). Окончил филологический факультет Сыктывкарского университета, аспирантуру Ярославского университета. Публиковался в литературных журналах «Арион», «Знамя», «Зинзивер», «День и ночь», интернет-журнале «Пролог», CD-журнале «Девушка с веслом», сборнике «Новые писатели России». Лауреат литературных премий: «Илья-Премия» (2004); Волошинский литературный конкурс («Стихотворения на крымскую тематику», 2004); Независимая литературная премия «Дебют» (2005, номинация «Литература духовного поиска»), международной премии «Содружество дебютов» (2008). Книги: «Водомер» (М.: Алгоритм, 2005. Серия «Илья-Премия»); «Переводы на человеческий» (Таганрог: Нюанс, 2011).
Водомерка
Ты ли бежишь над собственным отраженьем,
Или бежишь с той стороны?
Может, не отраженьем, а притяженьем
вы разделены?
Стоя на берегу, с той стороны увижу
контуры облаков, ивы, себя чуть-чуть.
Но не смогу ступить, там повториться, ты же
вечен, мой друг — стоит перевернуть,
— точно клепсидру, если иссякло лето —
маленький пруд с ряской у берегов.
Так потечёт назад жизнь незаметно
отбив наступление холодов
Дрогнет в кустах, крыльями вспыхнет птица.
В небо листу, навзничь плывя, смотреть.
Место в лесу, странное место снится,
где обитателям некуда умереть.
Некуда, но и я не приду обратно
то
*рядом упала капля шаром большим*
Ты отбежал, соприкоснулся с братом.
И отражением поменялся с ним
***
Приснилась одноклассница, с которой
Мы наяву не виделись сто лет
И ничего не знали друг о друге.
Я шел по освещённым коридорам —
И вдруг она. Но потемневший цвет
Её лица, опущенные руки
В набухших жилках. Эта резкость черт.
Как может быть, чтобы в обход разлуки
Вдруг память уничтожила пробел —
Себе самой на ужас и в ущерб.
Ты умерла, и свет теперь любой —
Единый — хоть от солнца, хоть от лампы.
Деревья держат небо над собой
как страшно исхудавшие атланты
Я мог бы здесь добавить что-то вроде: «свиданье душ, невидимая связь».
На ящик за окном накрошен хлеб.
Клюёт синица. Я пишу напротив.
Чтоб не спугнуть — почти не шевелясь.
***
Здесь тайная полиция стрекоз
Летает честно и неуловимо.
И явь не прерывается нигде.
И дым течёт к поднявшейся воде.
И одинаков труд воды и дыма.
И можешь думать, что тебе дано
Закрыть глаза и прекратить всё это
Как будто это сон или кино.
Но ты не здесь. Ты мнимое звено.
Ты чьё-то растворённое окно
В шуршанье крыльев и теченье света
***
Над оранжевой шеей, впадающей в синюю грудь,
разомкнулись глаза, золотой головы холодней.
Плавит контур волна световая, шумя из-за плеч, размывая черты.
Он стоял и струился в тени молодого куста.
Не касался ветвей, не казался светлее в тени.
Опрокинутой чашкой воздух поднялся над ним
Но окутать не смел.
Он и вестник и весть
он великой листвою объят.
Он и горло и голос,
тугое пространство и гром.
Он и форма и смысл — навсегда безымянные в нём.
Вместе — облик и сущность, поэтому сам безъязык.
Возле самой дороги, отчётливый после дождя,
Он стоял и струился в тени молодого куста.
Ни завета, ни сказок, ни мифов не знал о себе
Тот, кого я увидел, пока не умел говорить
***
Мимо мёрзлых осин, мимо тлеющей ТЭЦ
Проходил в магазин, на работу отец.
Было холодно и неудобно.
А теперь — хорошо и загробно.
Мимо тех же огней я и сам прохожу.
Никогда, никого не сужу, не держу.
Не держу, но и не отпускаю.
Даже мёртвых в ладонях ласкаю.
Даже мёртвых.
Прости меня, добрый мой Бог.
Что я сделал с тобой? Что я сделать не смог?
Буду мёртвым — и ты превратишь меня в дым.
Подожди — и я буду живым.
***
Из чёрно-белых и цветных
домашних фото — (юность, старость) —
загадочнее остальных —
где тень фотографа осталась.
А вот ещё одна — торец,
нет, памятника часть, похоже.
И облако, и мой отец,
который здесь меня моложе.
Но тень фотографа — извне —
у края памяти и зренья —
протягивается ко мне —
и шевелится как растенье.
Откуда ты? Я не пойму.
Пытаюсь угадать причину.
Не ей, испугу своему.
Откуда. Солнце било в спину.
***
Вальс поливальных машин, поливальных машин.
Вальс на рассвете, отбитые стеклами блики.
На перекрёстке-кольце ни души, ни души —
гул вавилонского облака дробноязыкий.
Контур червлёный растёт, раздвигая дома
мудро клубится горит оседает и дышит
то ассирийская шапка то башня Тамар
Кто первозданности учит сияние пишет?
в воздух распахнута площадь, и нет голосов
вскрыли конверт где нечитанным время лежало
не отдыхая ползёт черепашка часов
пересыпается ночь в табакерке вокзала
жизнь пробегает глазами остаток земной
те же слагаемые — но сумма иная
тихо зернится листва. Слепой пятернёй
ветер ощупал лицо моё запоминая
***
Будто бы говоримом
тикающий отсчёт
(что днём голова варила,
ночью сердце и жрёт).
Помню, как взял впервые
в ладони твоё лицо
и встреч в перерыве
его осязал,
видел лицо руками,
как тающий свет лесной,
тяжелеющий с краю,
нестираемый сном.
Если мои глаза
на сторону темноты
однажды перетекут,
вытеснят свет,
знаю, что им сказать:
«незаменимых нет».
Так научила ты.
Но я научился и сам
верить лишь тем часам,
где время играет в прятки,
а мы уже — там и там.
«Ты умрёшь, я умру».
Вечером, поутру.
Какая разница — жили
в себе или на юру.
(Хочешь — коснись земли,
хочешь — читай с листа,
белого или клейкого —
и посчитай до ста).
«Ты умрёшь, я умру».
Вечером, поутру.
(Это как та собака,
лезущая в конуру).
«Я умру, ты умрёшь».
Видишь, как рушится дождь.
Давай проживём как море —
не теряя трепет и дрожь.
Если есть что вдали —
странные корабли,
которые приближаются
с той стороны земли.
