Вячелав Харченко родился в 1971 году в Краснодарском крае, детство и юность провел в г. Петропавловске-Камчатском, закончил МГУ имени М. В. Ломоносова и аспирантуру МГУЛ. Член Союза писателей Москвы и Русского ПЕН-центра. Стихи и проза печатались в толстых литературных журналах. Лауреат Волошинского литературного конкурса и премии журнала «Зинзивер». Автор восьми книг прозы, в том числе сборника короткой прозы «Москвич в Южном городе», недавно вышедшего в издательстве «Формаслов». Рассказы переводились на немецкий, английский, китайский и турецкий языки. Живет в Симферополе. Беседовал Алексей Чипига.

Алексей Чипига // Формаслов
Алексей Чипига // Формаслов

Вячеслав, на своей странице в «Контакте» вы написали: «Здесь я пишу откровенную ерунду, в которой нет ни капли правды и ни долы вымысла». Похоже на девиз барона Мюнхгаузена. Интересна природа этой ерунды, это сплав того и другого? Или она ускользает от интерпретаций?

— Мне кажется, что любая проза рождается на грани вымысла. Если в прозу не добавить вымысел, то она останется публицистикой. Но как только мы в реальность добавляем вымысел, так тут же реальность превращается в ерунду. То есть любая настоящая проза как текст с обязательным вымыслом — это, с точки зрения человека разумного, ерунда, пустышка. Мы же не можем серьезно относиться ко снам, хотя прохиндей Фрейд накатал целую книгу, а древние только во снах и жили, трактуя их как продолжение реальности или даже более того — воспринимая сон именно реальностью, как известный китайский философ. А серьезно относиться к прозе — это барство. Вон Пушкин в письмах Вяземскому свои стихи называет просто — «стишки-с», так что и нам следует за нашим всем умерить гордыню и считать всё ерундой. 

Сплав ли это? А бог его знает. Я просто думаю, что традиция легкого гедонистического отношения к жизни давняя и славная, и не нам теперь требовать ее обоснования. Просто надо принять несерьезность как данность, ибо только здоровая несерьезность может помочь человеку перенести испытания, как герою фильма «Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи. 

Судя по вашему блогу, жизнь ежедневно подкидывает вам литературные истории. Вам желанен любой сюжет? И есть ли что-то такое, о чём вы никогда не будете писать? Хотелось бы вы написать о чём-то без привязки к жизненным обстоятельствам?

Так как ерунда повсеместна, то и сюжеты историй повсеместны. Что может быть лучше эпоса, когда героем рассказа может стать и паучок, и продавщица сырного отдела, и мэр города. Но разговор о сюжете смешон. Как может возникнуть сюжет в эпосе, если весь мир и есть сюжет? Если героем рассказа может стать цветок магнолии, то странно от него требовать завязки, развязки, конфликта и кульминации. Цветок — это цветок. Море — это море, а кошка — это кошка или кот, в конце концов. Так как настоящая история эпична и бессюжетна, то есть абсолютно не нужна гуманистической цивилизации, то и писать нужно о том, что не нужно. Как только автор (какое громкое слово) пишет «нужную вещь», тут же он превращается в вещателя истин, а что может быть смешнее, чем автор рассказов о паутинке и рябинке, который залез на броневик и размахивая кепчонкой, потрясает кулачком в бесконечное пространство. Можно ли писать фантастику? Фантастику писать можно, но если мы считаем, что мы живем в выдуманном мире, который ложится в текст, то любые марсиане, Аэлиты и «железные крысы» бессмысленны. Я и так пишу фантастику. Что выдумаю, то и напишу, хоть этот вымысел и похож на реальность, но где опять же эта грань? А из серьезных вещей мне хочется написать справочник. Представляете провинциальный город, как у Вампилова в «Старшем сыне», какие-то люди, какие-то семьи, работа, дети, а ты пришел с работы, вымыл руки, поел жареной картошки с грибами и пишешь справочник упоминаний Терпсихоры в пространстве города N. Только бессмысленное имеет смысл.

Вячеслав Харченко // Формаслов
Вячеслав Харченко // Формаслов

Интересно, как автор выбирает, писать ли ему так, как будто он литературный герой или как отстранённый свидетель. Насколько здесь высока роль самоиронии? Как думаете, авторы, которые выбирают свою жизнь в качестве материала рискуют больше, чем какие-нибудь фантасты?

— Понимаю, понимаю, вы хотите меня поймать на автофикшене. Но я сам не уверен, что то, что выдается за автофикшен, является автофикшеном. Я ли это я? Или это совсем не я? Водитель автобуса — это я. Девочка, кормящая голубей, — это я. Собака, облаявшая меня, — это тоже я. Это я, перемещенное в других людей, и в такой концепции затертого слова «ноосфера» Вернадского нам не остается ничего другого, как принять, что литературный герой и отстраненный свидетель — это одно и то же. Самоирония близка, но пугает. По большому счету самоирония — это страх перед миром, но как не бояться этого мира, если страх — его часть. И получается, что без самоиронии я не могу обойтись, но само использование ее делает меня человеком немного ущербным. Как там? Был человек разумный. Стал человек боящийся. Какое-то бегство от свободы. Голимая фромовщина… Что-то я совсем загрустил. Далась вам эта фантастика. Мне вообще нравится дразнить гусей. Пусть думают, что это реальность, а это фантастика. Пусть думают, что это фантастика, а это реальность. Это приводит к разочарованию читателя, но где читатель, а где я. Долой читателя, который не может отличить реальность от фантастики!

Вы родились в Краснодарском крае, жили на Камчатке, сейчас живёте в Симферополе. Насколько географическое положение влияет на способ мыслить и говорить? Сказали бы вы, что какие-то из ваших историй характерны для того или иного места?

— Это всё, как там у Гениса и Вайля, «Гений места». Странно жить в Москве и писать о Палестине, а, живя в Симферополе, писать об Анадыре. Так как весь мир — это сюжет, то любое место, любые люди, любые обстоятельства безусловно становятся сюжетом. Но чтобы писать характерные истории о месте, там надо родиться и много прожить. Перекати-поле может писать только об конфликте (как я не люблю это слово), который возникает у героя при перемещении с места на место. Но если любой конфликт предполагает кровь, любовь, морковь и кишки, то конфликт перекати-поля — это конфликт восприятия нового пространства и соотнесения себя с ним. Любое соотнесение подспудно меняет мировоззрение, а мировоззрение приводит новые слова и новые сюжеты, но стать частью этого, стать монолитом, стать чем-то еще, кроме себя, невозможно, потому что ты всегда будешь чувствовать себя пылинкой, травинкой, которую ветер занес черт знает куда, и вот тебе надо понять и этот ветер, и этих людей, и этот новый прекрасный мир. Но, видимо, в этом и есть ценность стороннего наблюдателя (алло, Эйнштейн). Мир зависит от наблюдателя, а наблюдатель от мира. Это неразрывно. Это взаимосвязь. Как сюжет и автор. 

Во многих ваших текстах события разворачиваются на фоне некоего Южного города. Юг, какой он для вас? В вас больше юга или севера?

Южный город мог бы быть Северным, а Северный город Южным. Все зависит от желания сделать из просто N-ска миф, а что может быть прекраснее мифа. Миф не имеет автора. Миф вечен. Миф распростерт. Если вы хотите из обыденности сделать миф, то вам необходимо говорить не о Вятке, не о Ижевске или Бодайбо, а просто о Южном или Северном городе. Отстраненность и позволит вам поселить в Южном городе выдуманных людей, которые так реальны, что не могут отличить себя от персонажа. И вот темные затхлые улочки превращаются в проспекты, а извилины Старого города уже не в Симферополе, а в Саратове. Получается, что Юг — это часть Севера, а Север — это часть Юга, если вы можете это выразить в словах, выразить на письме. А торговля, чего там больше или чего там меньше… Зачем это? Можно написать много слов о том, кто, как, сколько, но мы же говорили с вами выше, что есть просто эпос. Эпос — это миф. Миф пускай остается мифом. Миф реальнее реальности и фантастики. 

Вы по-разному чувствуете себя в прозе и стихах? Нужно ли стихам быть увлекательными?

— Уф, устал уже. Очень много всего. Мне всегда хотелось узнать, что чувствуют те, кто пишут правила.  Такой Антон у Стругацких. Вот он встал, почистил зубы, размял лицо, побрился и пошел куда-то то ли смотреть, то ли наблюдать, то ли давать советы, то ли выносить суждения. Держится ли мир на Антонах, или же мы держимся за этот мир, и что там будет дальше. Дед в 92 года умирал. Ему была неинтересна религия и прожитая жизнь, он просто спросил меня (да и всех, там много было у кровати): «Что там будет дальше, Слава?».  Вот в этом и есть увлекательность. Стихи должны ответить на вопрос: «Что там будет дальше». (Смеётся.) Но мы же знаем, что поэзия никому ничего не должна. В общем, я не знаю. Чувствую по-разному? Нет, просто проза — это автоматизм, мне не надо задумываться, как и о чем писать, я могу написать о чем угодно и как угодно, а стихи — это наплыв. Могу их годами не писать, а это нехорошо.

  Беседовал Алексей Чипига

 

Евгения Джен Баранова
Редактор Евгения Джен Баранова — поэт. Родилась в 1987 году. Публикации: «Дружба народов», «Звезда», «Новый журнал», «Новый Берег», «Интерпоэзия», Prosodia, «Крещатик», Homo Legens, «Новая Юность», «Кольцо А», «Зинзивер», «Сибирские огни», «Дети Ра», «Лиterraтура», «Независимая газета» и др. Лауреат премии журнала «Зинзивер» (2017); лауреат премии имени Астафьева (2018); лауреат премии журнала «Дружба народов» (2019); лауреат межгосударственной премии «Содружество дебютов» (2020). Финалист премии «Лицей» (2019), обладатель спецприза журнала «Юность» (2019). Шорт-лист премии имени Анненского (2019) и премии «Болдинская осень» (2021). Участник арт-группы #белкавкедах. Автор пяти поэтических книг, в том числе сборников «Рыбное место» (СПб.: «Алетейя», 2017), «Хвойная музыка» (М.: «Водолей», 2019) и «Где золотое, там и белое» (М.: «Формаслов», 2022). Стихи переведены на английский, греческий и украинский языки.