Новые стихи Александра Габриэля — это точная и безжалостная хроника мира, в котором, кажется, всё полетело в тартарары: «сошлись, сцепившись, Сцилла и Харибда. / Прохода между ними больше нет». Подборка, как и весь Габриэль, вырастает из игры с культурным кодом (от набора мифов и библейских аллюзий до Кин-Дза-Дзы и Джо Дассена с его «L’Été indien»). Но иронией эти стихи не ограничиваются. Читая их, испытываешь жутковатое чувство узнавания сегодняшнего дня, где человек, «утративший значение своё», отчаянно ищет «какой-то антидот». Но самое поразительное — не констатация катастрофы, а то, что ей противостоит. Это не громкие декларации, а почти иррациональная, витальная сила, «тихий свет/ за дальней кромкой горизонта». Ведь в мире, сведенном к «пустому „бла-бла-бла“», надежда, которая стирается «в пух и прах», по-прежнему прорастает даже сквозь камни, в том числе благодаря мировой культуре.
Анна Маркина
Александр Габриэль — минчанин, с 1997 г. живёт с семьёй в пригороде Бостона (США). Автор 8 книг стихов. Публиковался в журналах «Дружба Народов», «Крещатик», «Нева», «Интерпоэзия», «Новый журнал», «День и ночь», «Новый берег» и др. Лауреат конкурса им Н. Гумилева (Санкт-Петербург, 2007, 2009, 2018 гг.), Чемпионата Балтии по русской поэзии и обладатель премии имени Владимира Таблера (Рига, 2014 г.), победитель конкурса «Поэтический Олимп» Российской Академии литературной экспертизы им. В. Г. Белинского (Москва, 2012 г.), финалист поэтической премии имени Эрнеста Хемингуэя (Торонто, Канада, 2019 г.).
Александр Габриэль // Из точки А — в точку А
***
Любые ухищренья бесполезны,
и темы снов всплывают наяву.
Как будто ты сползаешь к краю бездны,
цепляясь за песок и за траву,
и, глядя в неприкаянное небо,
в котором раскричалось вороньё,
становишься предметом ширпотреба,
утратившим значение своё.
Писал поэт, дитя эпохи прежней,
про гулкой несвободы торжество:
«И сверху лёд, и снизу — маюсь между».
Но где то «между»? Больше нет его.
Закончилась задорная коррида
на лучшей из подсолнечных планет.
Сошлись, сцепившись, Сцилла и Харибда.
Прохода между ними больше нет.
И ничего, хоть тресни, не исправишь…
И все терзанья эти — «зря, не зря…» —
лишь стайка нот, сорвавшаяся с клавиш
и канувшая в морось октября.
***
Здесь не дуют ни муссон, ни хамсин.
Лето кутается в шаль, уходя…
Алебастровые плечи осин
перечёркнуты шрапнелью дождя.
Проходя банальных знаний ликбез,
для себя, не обольщаясь, отметь:
ткань набухших, потемневших небес
прохудилась, как рыбацкая сеть.
Двадцать первый истончается век…
Век надежд и бесконечных утрат,
доплывёт ли битый бурей ковчег
до прибежища горы Арарат?
Взяв у вечности часок напрокат,
пробираясь между войн и трясин,
глянь, как розовым окрасил закат
алебастровые плечи осин.
Не своди пока баланс, не итожь,
не спеши рубить канаты сплеча,
даже если с неба падает дождь —
неразборчивый, как почерк врача.
***
Дождь бьёт по жести. Это жесть. В дожде — решительность вандала. Иных уж нет, а тех, кто есть — тех почему-то очень мало. И все не те, и ты не тот. И замер, как во власти транса, мир, состоящий из пустот. Чужое, колкое пространство. Деревьев хмурый частокол — как рыцари у вальтерскотта. Иглой ты пальцы исколол, пытаясь залатать хоть что-то, искал какой-то антидот, в трёх соснах брёл, как в тёмной чаще. Увы, сей номер не пройдёт. Не всякий ищущий обрящет. Ты смотришь в зеркало. А в нём, надеждой не пройдя проверку — холодный тусклый водоём с рыбачьей лодкой брюхом кверху, неподалёку — камыши, и от заката до рассвета там ни одной живой души. Скупой пейзаж взамен портрета.
И время, больше не пьяня, идёт-бредёт своей дорогой. Безвреден Север для меня. Глобальный Юг вредней намного. Я жил, оттачивая слог, о чём-то недоступном грезил… При этом вёл какой-то блог, и тем народу был любезен. Лез вон из напряжённых жил, чем избежать пытался тлена. Мельчал, ветшал и мельтешил — поди пойми, какого хрена. Истратив первобытный пыл, из грязи не пробравшись в князи, я много теней накопил в тюремных камерах подглазий. Вокруг пустое «бла-бла-бла» по нервам хлещет беспощадно… А сволочь-мудрость не пришла. Хоть, несомненно, обещала. В эпоху горечи, душнил и неразборчивого слога мой талисман меня хранил. Хранил как мог. А мог немного.
Фортуна крутит фуэте, тревожа линией изгиба. Как говорится, намасте. Как говорится, всем спасибо. Я был проблемный человек. Но в новом веке, суть да дело, ворона, белая, как снег, неотвратимо почернела. Я счастлив быть таким, как все. Порой — прекрасен, чаще — мелок; такая ж белка в колесе, как миллионы прочих белок. Который год рассвета нет, но всё равно для нас с тобою вновь станет мирным интернет и несмертельным поле боя. Надежда есть во всех мирах, в кругу людей и в птичьей стае. Её стираешь в пух и прах — она сквозь камень прорастает. Вся эта блажь, вся эта ложь от самой разношерстной швали, предчувствий вирусная дрожь — уйдут, как будто не бывали. Покуда длится этот стих неприхотливый и неброский, возможно, где-то гул затих, и кто-то вышел на подмостки без орденов и эполет, без истеричного афронта — и появился тихий свет за дальней кромкой горизонта.
Котосуббота
Беспечная жара, ленивая суббота,
поникли навсегда иссохшие цветы…
А кот глядит в окно. И явно видит что-то,
чего не вижу я, чего не видишь ты.
Досмотрен сериал. Исчитана флибуста.
Повсюду тишь да гладь, и злиться ни к чему…
Я вижу солнца свет и цветовое буйство —
кот различает в них египетскую тьму.
Вот счастье, говорят. Давай, нажми на ссылку.
И плакать ни к чему. Пиши, достав чернил.
Кот — старый мудрый джинн. Разбив свою бутылку,
разбив свои ноль пять, он внешность изменил.
Давнишний выпускник волшебного портала
свернулся на полу подобием боа.
Пожалуйста, ответь, что нынче с нами стало?
Как мы из точки А вернулись в точку А?
Швыряет солнце вниз чарующие нити,
их впитывает кот в уютной тишине…
Любимец бога Ра и юной Нефертити,
он точно знает всё.
Но вряд ли скажет мне.
***
Когда ни слов, ни музыки, ни тем,
и всё дорешено, и всё допето,
в прохладный грунт вбивает свой тотем
индейское изменчивое лето.
Божественный свершая конферанс
вне тронного ликующего зала,
шаман не зря впадал в шаманский транс,
и пена на губах его вскипала.
В который раз, в бессчётный раз, опять,
одномоментно, весело и споро —
но боги повернули время вспять,
отсрочив исполненье приговора.
И падает с небес слепящий свет,
и ртутный столбик лезет вон из кожи…
В отсрочке ничего плохого нет.
В древесном жёлто-красном буйстве — тоже.
Спасённый город постигает дзен.
Вернулись птицы и вернулись дети…
Индеец Джо, индеец Джо Дассен
поёт мне песню об индейском лете.
Пепелац
Догорает каркас пепелаца
из родных планетарных систем…
Больше не за что стало цепляться —
только гладкость окрашенных стен.
Горьким ядом внедряется в поры
диссонанс несходящихся смет.
Архимедову точку опоры
подло спрятал от всех Архимед.
Резко кончились боеприпасы
пару бойких сражений спустя.
И с ума посходили компасы,
аномалию нормой сочтя.
Стынет в небе фальшивая нота,
прежним нотам отнюдь не чета,
Вроде надо хвататься за что-то,
но за что, если нет ни черта? —
Лишь асфальт равнодушного плаца
и как символ последней из тем —
догоревший каркас пепелаца
из родных планетарных систем.
