Марина Гарбер — один из ярких голосов современного русского зарубежья. Ее элегически сдержанная, слегка отстраненная и вместе с тем внутренне напряженная поэтическая речь узнается с первых строк. Автор творит новую реальность на стыке культур, сочетая в своих строфах и западные интонации, и узнаваемую классическую просодию. Не обходится здесь и без экзистенциальной русской тоски, но в иной — более сильной — концентрации, размышлений о своей роли и своем месте в этом мире. А тонко подмечаемые нюансы жизни, точные образы и необщие эпитеты делают эту реальность, в которой «час — подробен, смерть — длинна, / и только жизнь — скоропостижна», зримой, объемной и — настоящей.
Яна-Мария Курмангалина
 
Марина Гарбер, поэт, эссеист. Родилась в Киеве, Украина. Эмигрировала в 1989 году. Магистр искусств. Автор четырех книг стихотворений. Член редколлегии «Нового Журнала», член редакции журнала «Интерпоэзия». Поэзия, проза, переводы и критические очерки публиковались в журналах «День и ночь», «Звезда», «Знамя», «Иерусалимский журнал», «Интерпоэзия», «Нева», «Новый журнал», «Плавучий мост», «Лиterraтура», «ТекстЪ», «Урал», «Шо», «Эмигрантская лира», «Homo legens» и других. Училась в Италии, жила в Люксембурге. В настоящее время живёт в США, штат Невада. Преподает итальянский язык и культуру в университете Лас-Вегаса.
 

Марина Гарбер // Нагое безотечество моё

 

Марина Гарбер // Формаслов
Марина Гарбер // Формаслов

***

Вязкий дождик, медицинский спирт —
улови, как пьяно и картинно,
клён, переболевший скарлатиной,
горлом забинтованным сипит.
Не оттаяв, кончилась зима, 
а во мне, юродивом ребёнке,
барабанщик, спятивший с ума,
бьёт по барабанной перепонке.

С детства мне и, видимо, до ста —
недоступно, тускло, плохо слышно.
Чёрт-те чем живая пустота,
из которой я однажды вышла,
сеткой разрасталась за спиной, 
и, подобно городской голубке, 
доносился тихий позывной, 
ворковавший в водосточной трубке. 

Я лечилась зреньем, с глухотой
породнившись — медленно, не сразу,
так, должно быть, скрывшись под водой,
в водорослях видят водолазы,
как быстрянка с пересохшим ртом
говорит о неизбывно птичьем.
Скажешь днесь, а я скажу потом
о стерильном воздухе больничном.

Слух наклонный, стук наискосок, 
каждый звук — предатель и обманщик. 
Лупит мелко, точечно в висок 
бесполе… болезный барабанщик.
И не допытаться, — «как живёшь?» —
залепили раковины ватой. 
Это дождь? Ну что ж, пусть будет дождь. 
Сахарный, пшеничный, горьковатый.

 

Мертвый час

Через больничный коридор,
в крахмальной лодке через море
отправишься и по нему
пройдешь на свет, минуя тьму;
а нынче взгляду твоему
доступен кованый забор
да изолированный дворик.

Как зверь, бегущий на ловца,
в конце концов, заплатит кровью,
так вглядываешься во мрак;
«жизнь это текст», — писал мастак
писать, и если это так,
то начинай читать с конца,
с пространнейшего послесловия.

Здесь время отменить — труда
тебе не стоит, не счастливый
часов не наблюдает, а —
лежачий; с ближнего поста
следит за стрелкой медсестра,
чтоб ровно в полночь без следа
отсюда выбыть торопливо —

в другую, кукольную жизнь,
в ее хрустальные заторы,
вплавь огибающие нас;
больница — остров про запас,
где тихий нескончаем час,
и тот, кто в мертвый час лежит,
не станет спрашивать: «Который?..»

Микрорайон трубит в окно,
заката поднимая прапор,
игрушечный закрыт завод,
и пусть у проходных ворот
тебя никто уже не ждет, —
как хорошо, что ты давно
обучен языку метафор!

Из проруби тугого льна,
ленивой, книжной, неподвижной,
еще хватаешься крылом —
за край, за нянечку с ведром,
за мысль нехитрую о том,
что час — подробен, смерть — длинна,
и только жизнь – скоропостижна.

 

***

Я видела такие лица —
и видели моё они —
в стерильном запахе больницы,
в крахмальной раме простыни,
полупрозрачные, пустые,
уже глядящие туда,
где тянет папоротник выю,
звезду качают провода,
за кольцевой оградой странно
плетутся ивы наугад,
и каменеют телеграммы
бессмысленных имён и дат.

Я видела, как здесь, в приёмной,
ждут медсестру, точней, уже
не ждут, и гаснет мир огромный
на самом нижнем этаже.
Я помню, что казался старше
подросток матери своей.
В обед сменялись секретарши,
бежала лента новостей,
настырно била — или билась? —
под дых, нарочно, ни за что,
жизнь — как последняя немилость,
бравада или хвастовство.

Смотри, я повторяла, целься:
напротив — неофит курсант,
правее — бывший полицейский,
левее — мёртвый музыкант.
Запомни выбритый затылок,
запомни рыжину хвоста.
Не меньше десяти нас было,
но комната была пуста.

Вверху вращался вентилятор,
девятерик в углу жужжал,
дотошный серафим-фиксатор
исходные вводил в журнал.
Я видела в кафе, на рынке,
в библиотеках, на катках
и эту девушку в косынке,
и эту женщину в очках,

и ёрзающего на стуле
пенсионера старичка
под ливень по клавиатуре:
смерть тчк смерть тчк
Я представляла, как влюблялись,
писали письма от руки…
Я — тоже писарь. Это — запись,
а не какие-то стихи.

Так дикий зверь не хочет ласки,
так я — среди чужих — одна,
как этот парень из Небраски,
стоящий молча у окна.
Но в нашей сходке неслучайной,
мелькала заговора нить,
как будто каверзную тайну
мы обещали сохранить:

о том, что с биркой на запястье —
не разобрать, латынь? санскрит? —
Господь, как мальчик на причастье,
впотьмах взволнованный стоит.
В глазах чернее, чем маслины, —
избушка с выступом крыльца,
и стружка свежей древесины
в ладонях плотника-отца.

 

***

Не писать стихи — ни теперь, ни впредь,
торопиться жить, не спешить стареть,
занимать себя пустяками,
становиться вровень не с тем, не с той,
говорить чужому: со мной постой,
забывая крылышками гореть
под бла-бла-блаками.

Поджимает срок сосчитать сорок,
обмереть — так не выучивший урок
у доски отличник
по карманам шарит. На верхнем ля
погореть, альвеолами шевеля,
теребя бычок, носовой платок,
коробок от спичек.

Где теперь дураку набираться сил?
Апатических в окна плеснув чернил,
наблюдать за светом,
подбирающим уголь, пастель, акрил,
чтоб сказать о том, кто меня любил,
да забыл об этом.

Я сама не помню, в каком раю,
для кого живу и за что люблю,
в ком души не чаю,
в долгий ящик складываю стишки, —
так за мельницей чёрт стережёт мешки,
воробьёв стращая.

Режет воздух надвое — пересвист
цвета горя и горечи. Землянист
проходящий быстро
с колотушкой сторож, пока в кустах
трепыхается бледномастый птах,
подминая чёрканный чёрным лист
под пером когтистым.

Так скажи, зачем этот город мне,
с водяными знаками на спине,
но фальшивый? То ли
дело выселки, где — васильки на лбу,
старый мельник грузит мешки в арбу,
и растёт монотонное бу-бу-бу
в бубенцовом горле.

 

***

А ещё, бывает, под вечер выйдешь
на балкон раздышаться, скрутить цигарку, —
облака слетаются к автопарку,
предзакатный ветер вороний кипеш
вытирает ластиком, как помарку

на листе разглаженном, где подробно
ровным почерком — писарь, видать, не промах —
перечислено всё, что душе угодно,
Лебедь-Лыбедь в шагах тридцати от дома:
наклонишься — и обернёшься вот на

той земле, кресте перекрёстка — тёзка,
белый ворон в стае, то бишь ошибка,
ванька-встанька, тряпичный фантош на нитках, —
там, где время — рыба, пространство — лёска,
а в твоём предплечье — крючок с наживкой.

Эх, вода с лица, пластилин бесцветный,
с изолентой на роговой оправе,
я теперь и узнать-то тебя не вправе,
ни по жестам, ни по одёжке бедной,
ни по Рикки и Тикки — двум кошкам — Тави,

ни по этой дурацкой твоей привычке
раздавать имена безымянным — пьяным
мужикам на ящиках и тюльпанам
на пришкольной клумбе, — по этой стычке
несчастливого с неприметным самым.

Я теперь живу хлебосольно, сольно,
на губах — светло, а под сердцем — влажно,
если спросит кто, говорю, довольна,
потому, что там, где красиво — страшно,
а когда не страшно, то больно-больно.

Так, в одной из — не сбиться со счёту! — вотчин
схоронившись, состаришься понемногу,
на земле, на такой из её обочин,
где, хоть чёрту в ступе молись, ей-богу,
наплевать, и то западен, то восточен,
выходя, как Лермонтов, на дорогу,
в пустоте бидоном звенит молочник.

Пролетит сквозняк по ночной квартире,
дверь запрёшь, оставляя тепло снаружи,
и дверной глазок, что десятка в тире
или тётка, недремлющая в ОВИРе,
на тебя уставится… Но не нужен
взгляд ответный: упрёшь в потолок — и шире,
а опустишь долу — и уже, уже.

 

***

«…отравленное зеркало моё»
Александр Кабанов


Райок закрыт. Не будет благодати.
Монтёр по пьяни перерезал свет.
Уснул малыш в игрушечной кровати,
зажав в руке хрустальный пистолет.

Дверь заперев, дитя проверив в детской,
уснула мать в носках и бигуди,
и браунинг, воистину богемский,
блестит на остывающей груди.

Осоловев от духоты и лени,
забылись псы в объятиях двора.
И только мертвым не до сновидений —
что им Гекуба? Здесь — своя игра.

То лодочками складывают руки,
так, будто наземь проливают грусть,
то странные перевирают звуки:
боюсь тебя, люблю тебя, боюсь…

Они ведь тоже умирали, лишь бы
смола любви по донышку текла,
и прикрывали лубяные избы
телами из невзрачного стекла.

Уснул отец, пустой, как поллитровка, —
так неудобно спать на животе! —
но греет бок хрустальная винтовка,
посверкивая дулом в темноте.

И что-то есть в незащищенных, пьяных,
мертвецких снах — нахрапом, вкривь и вкось —
от хрупкости: ты потому стеклянно,
чтоб мы могли любить тебя насквозь,

чтоб к полночи, окаменев над спальней,
луна к дуге приладила копьё.
И нет тебя ранимей и хрустальней,
нагое безотечество моё.

 

Яна-Мария Курмангалина
Редактор Яна-Мария Курмангалина – поэт, прозаик. Родилась в 1979 году в Башкирии. Детство прошло в Западной Сибири, юность – в Краснодарском крае и Ростове-на-Дону. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького (семинар В.А. Кострова) и получила кинодраматургическое образование во ВГИКе им. С.А. Герасимова (мастерская А.Я. Инина). Автор пяти книг, в т.ч. сборника стихов «Спит Вероника» (Стеклограф, 2019). Стихи, статьи и переводы публиковались в российской и зарубежной периодике, в том числе в журналах: «Новый берег», «Гвидеон», «Дружба народов», «Prosodia», «Интерпоэзия», «Октябрь», «Эмигрантская лира», «Гостиная», «Этажи», «Байкал» и др. Участник программы содружества стран в области литературы «Минская инициатива», участник студии сравнительного перевода «Шкереберть» журнала «Дружба народов». Дипломант Волошинского конкурса (2015), призер поэтического конкурса «Заблудившийся трамвай», фестиваля «Петербургские мосты» (2018), победитель конкурса «Эмигрантская лира» (2018) и т. д. Заместитель главного редактора журнала «Эмигрантская лира».