Игорь Лотарёв (Северянин) в детстве // Формаслов
Игорь Лотарёв (Северянин) в детстве // Формаслов

Игорь Северя́нин (большую часть литературной деятельности автор предпочитал написание Игорь-Северянин (дореф. Игорь-Сѣверянинъ); настоящее имя — И́горь Васи́льевич Лотарёв 4 (16) мая, 1887, Санкт-Петербург — 20 декабря, 1941, Таллин) — русский поэт Серебряного века.
 

Лучшие стихи Игоря Северянина свидетельствуют о том, что он был поэтом-новатором, чья эпатажная, нарочито вызывающая, эстетская лирика стала своеобразным лозунгом творческой богемы, утрированного изящества, доходящего до развращенности нравов.    

В 1913 году он основал литературное направление эгофутуризм. Возникновение течения связывают с брошюрой Игоря Северянина «Пролог эго-футуризма. Поэза-грандиоз. Апофеозная тетрадь 3-го тома. Брошюра 32-я». (СПб, «Ego», 1911, 100 экз.) Грааль-Арельский писал в статье «Эго-поэзия в поэзии». Северяниным было создано много новых слов – его поэтический язык по-своему уникален и представляет интерес для современных авторов постмодернистского толка:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грезофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!

Игорь и Фелисса Лотарёвы // Формаслов
Игорь и Фелисса Лотарёвы // Формаслов

    Северянин был эпатажен во всём. Но его так называемая отстранённость и мнимая мания величия были всего лишь данью эгофутуризму как литературному направлению со своей эстетической программой. Многие выступления Северянина превращались в настоящее шоу с музыкальным сопровождением. Эстонский поэт Вальмар Адамс, близко знавший Игоря Северянина, заметил, что у того была великолепная музыкальная память, позволявшая ему на слух воспроизводить даже самые сложные оперные партии: «А голос у него был концертный — стены дрожали!» На своих первых выступлениях Игорь Северянин пел свои поэзы на мотив полонеза Филины из оперы Амбруаза Тома «Миньона». Иной раз это даже производило комический эффект:

 

Я, гений Игорь Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!

От Баязета к Порт-Артуру
Черту упорную провел.
Я покорил литературу!
Взорлил, гремящий, на престол!

Я — год назад — сказал: «Я буду!»
Год отсверкал, и вот — я есть!
Среди друзей я зрил Иуду,
Но не его отверг, а — месть.

«Я одинок в своей задаче!» — 
Прозренно я провозгласил.
Они пришли ко мне, кто зрячи,
И, дав восторг, не дали сил.

Нас стало четверо, но сила
Моя, единая, росла.
Она поддержки не просила
И не мужала от числа.

Она росла в своем единстве,
Самодержавна и горда, —
И, в чаровом самоубийстве,
Шатнулась в мой шатер орда…

От снегоскалого гипноза
Бежали двое в тлен болот;
У каждого в плече заноза, — 
Зане болезнен беглых взлет.

Я их приветил: я умею
Приветить все, — божи, Привет!
Лети, голубка, смело к змию!
Змея, обвей орла в ответ!

Игорь Северянин // Формаслов
Игорь Северянин // Формаслов

    В январе 1918 года Игорь Северянин уезжает из Петрограда в Эстонию, где поселяется в посёлке Тойла вместе со своей гражданской женой Марией Волнянской (Домбровской). В феврале, выполняя обязательства перед антрепренёром Фёдором Долидзе, Игорь Северянин едет в Москву, где принимает участие в «выборах короля поэтов», который состоялся 27 февраля 1918 года в Большой аудитории московского Политехнического музея. Королём поэтов был избран Северянин – следом за ним шёл Маяковский:

Отныне плащ мой фиолетов,
Берета бархат в серебре:
Я избран королем поэтов
На зависть нудной мошкаре.
Меня не любят корифеи —
Им неудобен мой талант:
Им изменили лесофеи
И больше не плетут гирлянд.
Лишь мне восторг и поклоненье
И славы пряный фимиам,
Моим — любовь и песнопенья! —
Недосягаемым стихам.
Я так велик и так уверен
В себе, настолько убежден,
Что всех прощу и каждой вере
Отдам почтительный поклон.
В душе — порывистых приветов
Неисчислимое число.
Я избран королем поэтов —
Да будет подданным светло!

    В первых числах марта 1918 года Игорь Северянин возвращается в Эстонию, которая после заключения Брестского мира  оккупирована Германией. В Тойле он попадает через карантин в Нарве и фильтрационный лагерь в Таллине. Больше в Россию он уже никогда не попадёт. Для него началась вынужденная эмиграция. Но, несмотря на все тяготы этого времени эмиграция стала очень плодотворным периодом для Северянина. Он издал новые сборники стихов: «Вервэна» (Юрьев, 1920), «Менестрель» (1921), «Миррэлия» (Берлин, 1922), «Соловей» (Берлин, 1923), «Классические розы» (Белград, 1931), и другие. Им создано четыре автобиографических романа в стихах: «Роса оранжевого часа» (детство), «Падучая стремнина» (юность), «Колокола собора чувств» (рассказ о турне 1914 года с Маяковским и Баяном), «Рояль Леандра. (Lugne)» (панорама художественной жизни Петербурга). Особое место занимает утопия «Солнечный дикарь» (1924).Также поэт активно занимается переводами. Он стал первым крупным переводчиком эстонской поэзии на русский язык. Ему, в частности, принадлежит первая антология эстонской поэзии на русском языке «Поэты Эстонии» (Юрьев, 1928):

В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!
Прошли лета, и всюду льются слезы…
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!
Но дни идут — уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп…
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!

 

Игорь Северянин, Берлин, 1924 // Формаслов
Игорь Северянин, Берлин, 1924 // Формаслов

Стиль поэта Игоря Северянина, часто воспринимаемый, как вычурный, нарочито эстетский, тяготеющий к стилистическим красивостям, с годами менялся. По словам самого Северянина, взятым из автобиографического романа в стихах «Колокола собора чувств», делая выбор между «стилическим выкрутасом и безвыкрутасной поэмой» Игорь Северянин «простотой идёт va banque». За счёт подобной, фактически пушкинской, простоты поэт достигает эффекта чистоты и ясности слога, становится понятным и доступным для своего читателя:

Не завидуй другу, если друг богаче,
Если он красивей, если он умней.
Пусть его достатки, пусть его удачи
У твоих сандалий не сотрут ремней…
Двигайся бодрее по своей дороге,
Улыбайся шире от его удач:
Может быть, блаженство — на твоем пороге,
А его, быть может, ждут нужда и плач.
Плачь его слезою! смейся шумным смехом!
Чувствуй полным сердцем вдоль и поперек!
Не препятствуй другу ликовать успехом:
Это — преступленье! Это — сверхпорок!

    И всё же именно поэтическая экстравагантность Северянина становится его визитной карточкой, неотъемлемой чертой идостиля. По мнению упоминавшегося выше профессора Вальмара Адамса, уже в 1930-х годах можно было вести речь о мировой рецепции творчества Игоря Северянина. Вот, например, как оценивает творчество Игоря Северянина славист и литературный критик из Германии Вольфганг Казак:
    «Доходчивая музыкальность его стихотворений, часто при довольно необычной метрике, соседствует у Северянина с любовью к неологизмам. Смелое словотворчество Северянина создаёт его стиль. В его неологизмах есть многое от собственной иронической отчуждённости, скрывающей подлинную эмоцию автора за утрированной словесной игрой.»
    Во многих стихах ощущается тяготение поэта к чему-то необычному, нарушающему традиционные представления о естественной логике вещей и явлений. Своеобразным лозунгом такой экстравагантности стало стихотворение «Мороженое из сирени». Здесь появляется тема поэта и толпы, которой явно не по нраву вкус мечты:

Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.
Сударышни, судари, надо ль? не дорого можно без прений…
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…
Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?
Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,
На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!

Сирень — сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном крене
Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…
Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-Богу, похвалишь, дружок!

    Сиреневый цвет, ставший в творчестве Северянина символом сладострастно-изнеженной, предельно утончённой фантазии, появляется и в других его стихах. В сущности, это аналог блоковского синего цвета мечты, только здесь она приобретает ещё более причудливые очертания чего-то невозможного, сверхреального. И на весь окружающий мир поэт также смотрит сквозь «сиреневые очки»:

Месяц гладит камыши
Сквозь сирени шалаши…
Всё — душа, и ни души.

Всё — мечта, всё — божество,
Вечной тайны волшебство,
Вечной жизни торжество.

Лес — как сказочный камыш,
А камыш — как лес-малыш.
Тишь — как жизнь, и жизнь — как тишь.

Колыхается туман —
Как мечты моей обман,
Как минувшего роман…

Как душиста, хороша
Белых яблонь пороша…
Ни души, и всё — душа!

    Великолепно владея фоникой, Северянин создаёт звучащую вселенную, что делает его поэтику еще более магической, притягательной для читателя. Блоку поэт уподобляется также и в том, что создаёт прекрасный, почти недосягаемый образ возлюбленной – женщины, в большей степени принадлежащей миру вымысла и грёз, чем реальности. Но в то же время в его полупризрачных образах нередко угадываются черты вполне реальных женщин: например, эстонки Фелиссы Круут, у которой он снимал дачу в Тойло. Расставание с этой женщиной поэт считал ошибкой:

Игорь Северянин и Фелисса Круут // Формаслов

О, знаю я, когда ночная тишь
Овеет дом, глубоко усыпленный,
О, знаю я, как страстно ты грустишь
Своей душой, жестоко оскорбленной!..
И я, и я в разлуке изнемог!
И я — в тоске! Я гнусь под тяжкой ношей…
Теперь я спрячу счастье под замок,—
Вернись ко мне: я все-таки хороший…
А ты — как в бурю снасть на корабле,—
Трепещешь мной, но не придешь ты снова:
В твоей любви нет ничего земного,—
Такой любви не место на земле!

    Вообще женщины в жизни и творчестве Игоря Северянина занимали особое место. Так называемый «донжуанский список поэта» сравнительно невелик, но примечателен последовательными романами с несколькими сёстрами: Евгения Гуцан (Злата) и Елизавета Гуцан (Мисс Лиль), Елена Новикова (Мадлэна) и кузина Тиана (Татьяна Шенфельд), Дина Г. и Зинаида Г. (Раиса), Анна Воробьёва (Королева) и Валерия Воробьева (Violett), Ирина Борман и Антонина Борман, Вера Коренди (Запольская) и Валерия Запольская. Самоценным для Северянина было даже просто состояние влюблённости – лёгкого флирта, способного окрасить мир в иные тона и приблизить поэта, пусть ненадолго, к его мечте. Так, в стихотворении «К Яле» с помощью великолепной аллитерации «л» создаётся чуть легкомысленный, но невероятно изящный образ девушки – случайной знакомой поэта:

В вуальной апельсинной шали
Идет в вечерние поля.
Я выхожу навстречу к Яле,
Как в бурю лодка без руля.
Идет насмешливо, но робко.
Так угловато, но легко.
Зигзагами ведет нас тропка,
Ах, близко или далеко?
Я не влюблен в нее нисколько,
Как, впрочем, и она в меня.
Мы лишь слегка флёртуем только —
День изо дня. День изо дня.
Читаются стихи крылато:
Я — ей, и мне в ответ — она.
А небо морем все объято,
Волной захлестнута луна.

    Звуковая игра становится у Северянина неотъемлемой чертой авторского идиостиля. С помощью аллитераций, ассонансов, звукообразов поэт создаёт самодостаточную вселенную, которую можно ощутить, потрогать, в которой можно искупаться, как в брызгах шампанского. Потому что вся она столь же утончённо-элегантна и экстравагантно-изысканна, как и её создатель:

Элегантная коляска, в электрическом биеньи,
Эластично шелестела по шоссейному песку;
В ней две девственные дамы, в быстро-темпном упоеньи,
В Ало-встречном устремленьи — это пчелки к лепестку.

А кругом бежали сосны, идеалы равноправии,
Плыло небо, пело солнце, кувыркался ветерок;
И под шинами мотора пыль дымилась, прыгал гравий,
Совпадала с ветром птичка на дороге без дорог…

У ограды монастырской столбенел зловеще инок,
Слыша в хрупоте коляски звуки «нравственных пропаж»..
И с испугом отряхаясь от разбуженных песчинок,
Проклинал безвредным взором шаловливый экипаж.

Хохот, свежий точно море, хохот, жаркий точно кратер,
Лился лавой из коляски, остывая в выси сфер,
Шелестел молниеносно под колесами фарватер,
И пьянел вином восторга поощряемый шоффэр…

    Столь же необычными, как и сам Северянин, были его духовные наставники. Например, Мирра Лохвицкая, имя которой постоянно мелькает в стихах поэта. Считается, что никого он так преданно и верно не любил, как эту женщину, с которой даже ни разу не встречался в жизни, но которая оказала на его творчество очень сильное влияние.
Ранняя смерть женщины потрясла Северянина до глубины души. Её не стало в августе 1905 года. Кончине предшествовала болезнь, которую доктора опредедили как туберкулез легких. Однако, тяжелые приступы удушья были, скорее вызваны душевным и психологическим состоянием поэтессы и матери большого семейства. В свои последние дни жизни она держалась исключительно на морфии, но долго так продолжаться не могло. Похоронили Мирру на Никольском кладбище Александро-Невской лавры С.-Петербурга. Литературовед Федор Фидлер в своих архивах укажет, что причиной смерти стала сердечная болезнь, и будет недалек от истины.
Что ж касается Северянина, то на смерть своей мистической возлюбленной он отреагировал пронзительным стихотворением:

И она умерла молодой,
Как хотела всегда умереть!..
Там, где ива грустит над водой,
Там покоится ныне и впредь.
Как бывало, дыханьем согреть
Не удастся ей сумрак густой,
Молодою ждала умереть,
И она умерла молодой.

От проезжих дорог в стороне
Есть кладбище, на нем — островок,
И в гробу, как в дубовой броне,
Спит царица без слез, без тревог,
Спит и видит сквозь землю — насквозь,—
Кто-то светлый склонился с мечтой
Над могилой и шепчет: «Сбылось,—
И она умерла молодой».

Этот, грезой молящийся, — кто?
Он певал ли с почившей дуэт?
Сколько весен душой прожито?
Он поэт! Он поэт! Он поэт!
Лишь поэту она дорога,
Лишь поэту сияет звездой!
Мирра в старости зрила врага —

   А вот некая  Анна Воробьева стала лирической героиней одного из самых известных стихотворений поэта «Это было у моря». Впоследствии оно было переложено на музыку и прочно вошло в репертуар Александра Вертинского. Его особая манера петь, чуть картавя и растягивая слова, удивительно гармонировала с аристократическим лоском и словесной витиеватостью Северянина. Поэтому в истории русской культуры эти два имени всегда идут рядом.
Скончался поэт 20 декабря от сердечного приступа. В некоторых изданиях ошибочно указывают дату смерти 22 декабря. Происхождение ошибки связано с опубликованным Рейном Круусом свидетельством о смерти поэта. Свидетельство выписано на эстонском языке 22 декабря 1941 года. На родину Северянин так и не вернулся.

Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж…
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа…
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.

Елена Севрюгина
Елена Севрюгина. Редактор отдела #ликбез. Родилась в Туле в 1977 г. Живёт и работает в Москве. Кандидат филологических наук, доцент. Автор публикаций в областной и российской периодике, в том числе в журналах «Homo Legens», «Дети Ра», «Москва», «Молодая гвардия», «Южное Сияние», «Тропы», «Идель», «Графит», в электронном журнале «Формаслов», на интернет-порталах «Сетевая Словесность» и «Textura». Частный преподаватель русского языка и литературы.